Глава 6.
7 июня 2014 г., 14:44
Когда перестаешь чего-то ждать, ты теряешь связь со временем. Тебе уже неважно, что за день сегодня, и какое время показывают часы. Ты начинаешь существовать, стирая для себя границы действительности. Тебе не нужны временные рамки, спешка… Тебе просто некуда и не к кому торопиться. Ты словно находишься в черной комнате, не зная, где выход, и не пытаясь найти его. Безразличие ко всему окружающему поселяется внутри и разъедает тебя, и самостоятельно от этого никак не избавиться.
Флоран испытывал на себе именно это. Ему казалось, что мир вокруг просто потерял краски, замедлился, не давая возможности вырваться и убежать. Все его чувства притупились и уступили место лишь ноющей боли, поселившейся глубоко внутри. И Фло все больше и больше закрывался в себе, не желая показывать свою слабость, демонстрировать, как на самом деле ему плохо от потери друга. Теперь он приходил на репетиции первым и уходил последним лишь потому, что ему было противно возвращаться в пустующую квартиру, где каждая стена, каждый предмет буквально кричали ему о его одиночестве и бессилии что-либо изменить. Весь его мир, построенный за такое недолгое время, казавшийся хрупким и сказочным, рухнул в одночасье, как карточный домик. Мот буквально остался у обломков своей мечты, не имея возможности снова склеить эти осколки.
Очередное утро начиналось с противного звона будильника, резко врезавшегося в сознание. Еще какое-то время француз лежал, ожидая привычного звонка от Микеланджело, но затем вспоминал, что все позади и что друг больше не позвонит. Поднимаясь с кровати, Флоран пытался представить, что итальянец ему просто приснился, и ничего этого на самом деле не было. На долю секунды ему даже удавалось зацепиться за эту мысль, слишком уж нереальным и идеальным был Микеле для его тусклой и серой жизни. Но затем Фло вспоминал, что, приди он на работу, он снова увидит этот его «сон» в объятиях другого человека, и снова станет больно, и снова он пройдет мимо, даже не сказав «привет», даже не сумев выдавить из себя улыбку.
Флоран ходил по квартире, натыкаясь на вещи и оставленные со вчерашнего вечера кружки с недопитым и уже холодным кофе. Его мысли были далеко отсюда, хотя он предпочел бы не думать вообще, остаться роботом, запрограммированным лишь на выполнение жизненно-важных функций. Чувства сейчас лишь мешали ему, загоняли в тупик. Он хотел избавиться от них, но не мог. Убеждения самого себя не работали, и мысли о ссоре с Микеле все прочнее и глубже заседали у него в голове.
Мот медленно собирался на работу. Он не хотел идти туда, снова видеть его лицо, улыбку, слышать его голос, не имея возможности просто заговорить. Фло пытался. Он пробовал спросить у Мике, что же произошло, но последний лишь отворачивался и пытался убежать, найти себе другое занятие. Французу даже казалось, что, в какой-то мимолетный миг, он видел отголосок своей же боли в глазах итальянца, слышал, как дрожал его голос, когда тот переключался на разговор с кем-нибудь другим. Но Мот понимал, что просто пытается найти себе хоть какое-то успокоение, выдавая желаемое за действительное.
До выхода оставалось совсем немного времени, и Флоран, взяв утренний кофе и пачку сигарет, вышел на балкон. Надеясь на то, что привычная жизнь его улицы хоть как-то заставит вынырнуть из пелены забвения, Мот начал оглядываться по сторонам, ища те самые незначительные отличия, которые он так любил. Он нашел окно с белыми, легкими занавесками, но той самой женщины не было. Никто не сидел и не расчесывал свои волосы, не провожал прохожих улыбкой, отчего все сразу стали казаться Фло еще более хмурыми, чем это было на самом деле. На окне висело пожелтевшее и потрепанное ветром объявление, гласившее о продаже квартиры.
Флоран нашел глазами цветочный магазин и небольшую очередь, так приятную его глазами. Но и тут что-то было не так. Француз вглядывался в этот цветочный островок среди мощенной камнем улицы и пытался понять, что же такое непривычное есть в этой картине. Рядом со стариком-цветочником стоял высокий мужчина в костюме, и, по отрывкам фраз, долетавших до Мота, тот понял, что этот незнакомец отчитывает такого уже родного для всей улицы и вечно опаздывающего продавца. Сделав глоток начинавшего остывать кофе, француз продолжил вглядываться в разыгрываемое действо. Мужчина в костюме повесил табличку «Закрыто» на дверь магазина и ушел, даже не сказав ничего расстроенным людям в очереди и самому старику, сжимавшему в своих руках новый цветочный горшок, который ему заказала одна пожилая леди.
Флоран поставил кружку на маленький столик и достал сигарету. Все, что было для него привычно, в миг разрушилось. Не было ни Локонте, ни женщины за занавесками, ни опаздывающего цветочника. Неужели Мот был настолько глуп, что с головой нырнул в ту сказку, которую на время подарила ему судьба? Неужели он мог так забыться, что выпал из череды обыденности, которая его окружала, и даже не заметил, как все изменилось на его улице? Неужели уже не будет, как прежде?
Выпуская дым из легких, глядя на расходившихся людей и извиняющегося старика, все еще не верящего, что его цветочного мира больше нет, Фло искал глазами слепого музыканта, надеясь, что хоть тот не оставит его. И он был прав. Спустя какое-то время на угол улицы пришел музыкант, поставил около себя банку для денег, прислонился к стене и начал играть незамысловатый мотив, перебирая сухими пальцами струны. Старая собака лежала у ног хозяина и грозно смотрела на хулиганов, давая им понять, что не даст в обиду старого гитариста. Флоран с наслаждением слушал иногда сбивающуюся с ритма мелодию, которая сейчас казалась ему самым прекрасным, что вообще может быть. Как всегда с ним оставалась лишь музыка, которая еще ни разу не покинула француза.
Он вспоминал, как каждую ночь терзал струны гитары и мучил соседей, наигрывая очередной мотив, пришедший ему в голову. Резкие и пронзительные звуки впитывали все его чувства, весь негатив и боль, давая хоть на миг забыть о существовании этих эмоций. Он не искал правильности и законченности мелодии, он лишь выливал все, что было у него на душе, в музыку. Он начинал тихо, осторожно, но затем ком подступал к горлу, и мелодия все нарастала и нарастала, обрываясь на своем пике. Флоран, утомленный игрой и своими же мыслями, падал на кровать, отдаваясь в лапы сна, который на несколько часов уносил его от действительности.
Но сейчас пора было идти. И Фло, не без сожаления, подарил прощальный взгляд слепому музыканту и вылетел из квартиры.
***
Настало время генеральной репетиции, последней проверки перед главным событием, перед премьерой. Все были на взводе и выверяли каждую мелочь: костюмы, грим, свет, музыку, слова – все. Прогон спектакля уже начался, и все пытались выложиться по полной, чтобы удовлетворить Дова. Аттья все больше и больше дергался, переживая за каждую сцену с новой силой. Он пристально следил за передвижениями актеров, словно выверяя каждый их шаг и вдох. Он чувствовал этот мюзикл, он знал его, и только он мог с уверенностью сказать, что все получалось так, как он задумывал, и даже лучше. Это заставляло Дова улыбнуться, но он прятал радость за серьезностью и сосредоточенностью, чтобы не дать актерам расслабиться, чтобы и завтра они смогли показать себя во всей красе. За кулисами творился настоящий хаос, созданный яркими юбками, пышными кринолинами, разноперыми париками и самими людьми, носящимися кто куда и пытающимися успеть на свой выход. Все это быстрое и неуравновешенное действо завтра должно стать осмысленными и выверенными до последнего шага передвижениями, которые доведут до идеала то, что происходит на сцене. А сейчас можно было последний раз дать волю эмоциям и волнениям, которые переполняли каждого участника мюзикла. В преддверие премьеры все чувствовали на себе груз ответственности, и, чем больше была твоя роль, тем тяжелее была ноша на твоих плечах. Естественно, больше всех нервничал Микеланджело. Он считал нечестным, что премьера наступила так скоро. Итальянец, словно маленький ребенок, негодовал о том, как быстро летит время, как он еще не готов, как не во время на него свалились и личные проблемы, и премьера. Но никто его не слушал. Каждого занимали собственные мысли и переживания, и все они знали, что Локонте соберется в нужный момент и покажет на сцене идеального Моцарта, именно такого, какого ожидал Дов, начиная продумывать в своей голове рок-оперу. Сцена сменялась сценой, демонстрируя единственному и самому строгому зрителю, Дову, жизнь Вольфганга Амадея Моцарта. И вот, отзвучали последние аккорды, прогон окончен. И все ждут реакции главного здесь человека, все еще пытающегося подобрать верные слова: - Ну что ж, мы проделали с вами большую работу. Не могу сказать, что все идеально, но мы сделали все, что могли, - начал Дов, обращаясь сразу и к артистам, и к танцорам, и к работникам сцены. В его глазах была самая добрая улыбка, которая была обращена ко всем тем, кто поверил в его работу, кто последовал за ним. Ему уже не нужно было ничего говорить, потому что никакие слова не могли бы заменить этого отеческого и доброго взгляда, предавшего всем сил и уверенности перед премьерой. – Все могу быть свободны, кроме некоторых номеров. Секунду… Микеле замер. Он понимал, что он точно будет в каком-нибудь из этих номеров «неудачников», которых, как нашкодивших школьников, оставят «после уроков». Но он очень хотел, чтобы это был номер без участия Флорана. Сам не зная почему, Локонте боялся сталкивать с ним лицом к лицу, даже на сцене, когда их разделяли сценические образы, не дававшие воли собственным чувствам. Микеланджело все еще ощущал эту неразрывную связь, которая сложилась в столь короткий срок. Она, словно эластичная резинка, связывала их воедино и начинала игру то, давая отдалиться то, снова притягивая обратно, друг к другу, больно ударив. Эта игра могла длиться вечно, и итальянец прекрасно понимал, что не контролирует свои чувства, и они словно фальшивые ноты вырываются из него, крича об ошибках и невнимательности. Ему не нравилось это, но он ничего не мог поделать. Он так и не смог принять тот факт, что нужно сделать выбор, выкинуть дорогого ему человека из своей жизни. И поэтому, чтобы не сделать неверный шаг, он предпочитал держаться в стороне, и лишь украдкой следить за Фло, когда тот не видит. - Думаю, мы пройдем Vivre и остановимся на этом. Остальные идите отдыхать и набираться сил, - сказал Дов, наконец, дав волю улыбке. Актеры и танцоры расслабились, поняв, что режиссер ими доволен и стали расходиться. – Микеланджело и Флоран, я отойду. У вас есть десять минут перерыва. Сказав это, Дов вылетел из зала по каким-то своим важным предпремьерным делам. Микеле оглянулся на людей, покидавших сцену и прощавшихся с ними. Vivre… Самый сложный для него номер, на котором ему приходилось сдерживаться изо всех сил. Каждый раз Локонте хотелось просто подойти и обнять француза, извиниться, сказать, как он сожалеет, но он понимал, что нельзя этого делать. Каждый раз эти безумные мысли отгонял образ Мервана, услужливо возникавший в голове. Нельзя рушить то, что так долго и усердно строилось, те отношения, которыми он так дорожил. Все эти его желания – это лишь плод неустойчивых эмоций и впечатлений, которые так легко овладевали Локонте. Он старался убедить себя в этом и держать себя в руках. - Мы подождем вас, - словно издалека услышал он звонкий голос Маэвы и замедленно кивнул. Микеле снова отключался от реальности, погружаясь в мир собственных мыслей, наполнявших его до краев. Словно сквозь сгустки тумана он видел, как Солаль спустился в зал, подал руку Маэве и сел вместе с девушкой на первый ряд; как Мелисса и Клэр ушли в гримерку, попросив зайти за ними, когда «Дов перестанет мучить». Все это было второстепенным. Итальянец даже хотел бы, чтобы все эти люди просто забыли о нем, оставили его одного, не ждали и не говорили бы ничего. Он чувствовал, как ком волнения расширяется внутри него, подчиняя себе все тело. Его сердце отбивало удар за ударом, ускоряясь и сбиваясь с ритма. Словно он был не на сцене, а на крыше высотки, где сильные порывы холодного ветра готовы перекинуть тебя через край и отправить в свободное падение. Он буквально чувствовал, как перехватывает дыхание и как ноги становятся ватными, не желая сдвигаться с места. Микеле так и стоял в центре сцены, глядя в одну точку, не шевелясь и не говоря ничего. Он лишь теребил край платка, повязанного вокруг его запястья. - Мике, - прошептал Мерван на ухо, заставив Локонте вздрогнуть от неожиданности. Итальянец почувствовал, как сильные руки алжирца оплетают его со спины, крепче прижимая к себе, - я буду ждать в гримерной. И он тут же ушел, оставив после себя ощущение потерянности. Микеланджело все еще чувствовал эти руки, это тепло, а вместо них была пустота. Лишь наваждение о том коротком моменте, который давал чувство защищенности и целостности. Микеле оглянулся, но увидел лишь спину удалявшегося Мервана. Сразу стало холоднее и усилилось чувство дискомфорта, с каждым неровным ударом сердца охватывающее его еще сильнее. Как бы хотелось продлить этот момент, не дать Риму уйти, но сейчас оставалось лишь смотреть на его силуэт вдали. Сценический свет угасал и менялся на обычное освещение. Уходила магия мира Моцарта, которая еще как-то отделяла Микеланджело от проблем. Он провожал взглядом каждый гаснувший софит, словно выталкивающий его, Микеле, в жизнь, полную проблем и нерешенных вопросов. Ему всегда нравилась атмосфера театра, в которой обычные люди, актеры, могут попасть в любой мир и эпоху лишь при помощи костюмов, декораций и света. Можно было создать свой собственный уголок, который никто и никогда не разрушит, а ты сможешь менять события и возвращаться в прошлое сотни и даже тысячи раз. Микеле прятался за своей ролью, наслаждаясь безумством Амадея и его безграничным оптимизмом. Этот юный гений стал его частью, помогая Мике забыть все то, что причиняло боль. И он бы с удовольствием провел всю жизнь за маской, лишь бы не сталкиваться снова лицом к лицу с тем самым человеком, от одного присутствия которого сердце пропускало пару ударов, снова запуская цикл однообразных и уже надоевших мыслей, терзавших его сознание день за днем. Микеланджело покосился на Флорана, севшего на сцену, и сразу заметил, как тот на него смотрит. От этого взгляда становилось не по себе. Словно эти темные глаза пытались прожечь в нем дыру, прямо в сердце. Но не чтобы облегчить то чувство вины и стыда, которые разливались по венам. Нет. Лишь чтобы удвоить и утроить эти ощущения, не дать им ослабнуть и уйти. Микеле хотелось уменьшиться, раствориться в воздухе, только бы не чувствовать на себе этого пронзительного взгляда карих глубоких глаз. Он не знал, что делать и куда бежать от того чувства вины, которое наваливалось на него, грозя задавить своей тяжестью и не дать воспрянуть духом. Микеле продолжал теребить край платка, стараясь сосредоточить все внимание на этом. Сжимая и разжимая плотную ткань, затягивая и ослабляя узел, он старался отогнать свои мысли прочь от сосредоточенного Флорана, который все еще не отводил взгляда в сторону. Мот не знал, что на него нашло. Ведь последнее время он старался как можно дальше быть от Микеланджело, как можно меньше смотреть на него. А сейчас он, словно наркоман, набросившийся на дозу после долгой и мучительной ломки, пожирал глазами итальянца, не задумываясь, что испытывает при этом сам Локонте и как это выглядит со стороны. Он пытался впитать в себя каждую мелочь, зацепиться взглядом за любую деталь. Он скользил взглядом по фигуре итальянца, и, словно тот самый маленький мальчик, без спроса взявший полароид отца, фотографировал все подряд, радуясь бесчисленным моментально вылетающим снимкам, отражавшимся в его голове. Обеспокоенные янтарные глаза, которые бегали из стороны в сторону, не задерживая ни на чем взгляда. Даже сейчас в этих глазах словно отражалось жаркое итальянское солнце, играя бликами на радужке. Солнце словно жило внутри Локонте, заставляя его сиять изнутри. Длинные музыкальные пальцы, сминающие ткань платка, повязанного на запястье. Фло мог, не закрывая глаз, вспомнить, как эти пальцы перебирают струны гитары, создавая импровизированную мелодию, западающую в сердце своей легкостью и красотой. И француз мог представить, как эти бы пальцы зарывались в его волосы, как он сжимал бы их, согревая в холодный вечер. Вена, синевшая на бледной шее, к которой так и хотелось прикоснуться губами, заставив итальянца издать тихий стон. - Я вернулся. Готовы? - Дов заставил Микеле с Фло обернуться на него. - Ну что сидим? Начинаем. Пока не сделаете все идеально, не уйдете. Музыканты стали проверять инструменты, Флоран и Микеле разошлись по своим местам. Осталось дождаться музыкального вступления и правильного света софитов. - На свет не обращайте внимания. Там сейчас не работники, так что я просто попросил приглушить его, чтоб вам атмосферу создать... Дов посмотрел наверх, явно ожидая, когда замена световиков сделает свое дело.***
Мерван толкнул тяжелую дверь регуляторной и подошел к огромному пульту, управляющему всеми осветительными приборами сцены. Наверное, он бы никогда не смог запомнить, какая из этих тысячи кнопок, за что отвечает. А вот найти, как приглушить свет - это легко. Рим проделал нужную операцию, проследив, как на сцене стало чуть темнее, и, опершись руками о пульт, стал разглядывать происходящее на сцене. Многие в трупе очень любили этот номер, а Мерван просто игнорировал его, постоянно куда-то уходя и даже ни разу не посмотрев его полностью. Но сейчас ему стало интересно взглянуть на это прощание Моцарта и Сальери, тем более, если своего он добился, и его Амадей оставил Антонио даже без прощаний. Мерван усмехнулся своим же мыслям и сосредоточил внимание на Микеланджело, стоявшем в отдаление от Фло. Заиграло вступление...***
- И, пожалуйста, не стойте истуканами, как на прогоне, - сказал Дов во время вступления. – Покажите мне чувства, горечь прощания… Микеле выслушал Дова и поднял глаза наверх. Свет софитов тут же ослепил его, но итальянец лишь насладился этим, покачиваясь в такт музыке. Он начал петь, даже не думая о чистоте звучания. Сейчас его волновали лишь те чувства, которые, переполнив его до краев, выливались вместе с музыкой и словами песни. - Уйдем, не поняв, когда забыли нас. Первая строчка обретала новый смысл для Микеле, переплетаясь с его мыслями и чувствами в неспешном танце. Словно кадры черно-белого кино он видел перед собой их первую встречу с Флораном, их посиделки, разговоры… Все это снова оживало в его памяти и затем таяло прямо перед глазами, оставляя после себя лишь до боли яркий свет прожекторов. Он допевал свои строки, прижимая руки к груди и даже не думая о том, как нужно сыграть этот момент. Он проживал его. - Слезы, страхи, не значат ничего, - вступил Флоран, и Микеле перевел на него взгляд. Перед глазами еще плясали блики, но сквозь них проступал силуэт француза, голос которого все набирал и набирал силу. – Мы цепляемся за нить своей мечты… - … что вчера лишь проклинали как могли, - Локонте сделал неуверенный шаг по направлению к Фло, и тот, наконец, оглянулся. Мот встретился глазами с Микеле. Он не знал, была ли это актерская игра или правда, но ему казалось, что они поют не заученный текст, а считывают мысли друг друга. Глаза в глаза. Нота к ноте. Словно на этот короткий миг их дыхание стало единым, и сердце забилось в одном ритме. Начался припев, и Микеланджело увереннее пошел к «Сальери», не отрывая от него взгляда. Он продолжал петь, все ближе и ближе становясь к Фло, нарушая все границы личного пространства. - Ты живи, что хватит сил. «И люби», - добавил про себя Фло, даже не заметивший, как Микеле стал так близко, что можно было рассмотреть каждую темную крапинку и каждый переливчатый оттенок на его радужке. Любить нужно без устали, не боясь раствориться в этом чувстве, ведь именно тогда оно станет частью тебя. - … Всем пожертвуй… И Фло готов был, лишь чувствуя, как Микеле сжимает его запястье своими холодными пальцами, притягивая еще ближе. Бросить все, что он имел, лишь чтоб остановить время и остаться в этом моменте навсегда, когда он буквально ощущает дыхание итальянца на своей коже. Все теряло смысл, становилось мелочным в сравнение с тем, что он чувствовал сейчас. Микеле не разрывал зрительного контакта ни на долю секунды. Ему было важно хотя бы сейчас, во время этой песни, быть настоящим. Он хотел пропеть ее на чувствах и эмоциях, подчиниться им, разделить их с Фло. - Тогда, до встречи… - реплика Мота, в которую он вложил все то, что пережил за последнее время. Боль, вытягивающая из него все соки и жизненные силы, заставила дрогнуть голос. И он продолжал смотреть в глаза итальянцу, чувствуя как его, Фло, сердце подстраивается под ритм песни, ставшей его спасением, побегом, целой маленькой жизнью… - Тогда, до встречи, - легкая улыбка проскользнула по губам итальянца, и он притянул Фло за плечо, буквально выдохнув оставшиеся строки ему в губы. Итальянец отдалялся, вытягивая последнюю ноту и заполняя ею зал, а Фло растерянно смотрел ему в след, еще чувствуя, слова Микеле, словно осевшие на его, Флорана, губах. Музыка утихала, а сердце француза не замедляло своего темпа. Он отступал назад, пока не почувствовал спиной кулису, словно давшую ему опору. Фло смотрел на итальянца и снова и снова прокручивал в голове это исполнение, лучшее исполнение… - Молодцы. Сразу бы так, - сказал Дов, как только композиция закончилась. В зале раздались редкие хлопки от тех, кто остался, и Микеле не смог сдержать улыбки. – Только, Микеланджело… не перебарщивай, - усмехнулся Дов, сам поддаваясь общему восторгу и начиная аплодировать. И наверху, в регуляторной, еще один зритель этого представления не сдерживал своих эмоций. Тишину комнаты разрезали редкие хлопки Мервана, словно хлыстом опускавшиеся на молчаливую обстановку. Он выключил свет на сцене и, бросив последний взгляд на смеющегося Локонте, пошел в гримерную, чтобы встретить его там.
