Черная дыра

На улице конец света — ноябрь ревет порывистым ветром, который выворачивает зонт, сбивает с шеи шарф, мешает дышать нормально, и Томиока ускоряет шаг. В нужный подъезд он влетает очень вовремя, потому что начинается холодный, безжалостный ливень. Он идет к Санеми потому, что никто больше не хочет — с ним ладит только Гию, и весь их скромный учительский коллектив понимает это слишком быстро. Не понимает только, как они находят общий язык. И это правда радует. Шиназугава не приходит на пятиминутки просто потому что. Томиока таскает ему все эти планы и таблицы, флешки, заполненные расписаниями, табели успеваемости, но безграничное терпение Гию — удивительно — на исходе. Он нажимает на дверной звонок, и никто не отзывается. Томиока мысленно считает до десяти — это успокаивает. Когда в голове стучит «восемь», дебильный Санеми открывает дебильную дверь. Он немного помятый, со сна как будто, с безобразным гнездом на голове, в старой рваной футболке и с тапком на правой ноге. Выглядит безобидно, по-домашнему, даже не кривится особо, когда видит Томиоку на собственном пороге. — Чего приперся? — ворчит вместо приветствия Санеми. — С пятиминутки принес, — Гию неопределенно ведет плечами, — всякое. — Ясно, — и Шиназугава затаскивает его в квартиру, и щелкает замком. Он не дает Гию раздеться, снять промокшие кроссовки и стянуть потяжелевший, потемневший от воды шарф — Томиока округляет глаза, когда Шиназугава нетерпеливо его целует, грубо придерживая за талию. Его тяжелая ладонь горячим прикосновением жжет сквозь легкую куртку, и у Гию начинают дрожать колени. Он успевает только стряхнуть обувь, чтобы не испачкать чистый, видимо, недавно вымытый пол. Его язык вылизывает рот Гию очень, очень глубоко, задевая внутреннюю поверхность щек и ровную кромку зубов, и он беспомощно мычит, обхватывая широкие плечи Санеми, тесно и жарко притираясь к жесткому, натренированному телу. Томиоку ведет, когда Шиназугава настойчиво вклинивает острое колено между поджарых бедер — Гию послушно разводит их шире, чувствует, как напрягается Санеми, как нетерпеливо подрагивают его руки, как громко копошатся непристойные мысли в белобрысой голове. — Чёрт, — ругается Гию, и лицо его, вечно спокойное, словно из камня высеченное, светится в темноте прихожей болезненно-алым румянцем, теряет бледную безжизненность — под горячими поцелуями Санеми, осыпающими оголенную шею, она крошится иссохшейся листвой, — Я вообще-то не за этим… — Шиназугава его не слушает — срывает с него куртку, бросает слепо на вешалку, тянет с Томиоки серую рубашку, — Не за этим пришел… — Гию уже заикается, но попыток взять себя в руки не оставляет, — И тесты Геньи принес… — Да, — отвечает Санеми невпопад, поднимает на Гию невозможно возбужденный, мутный взгляд, и внизу живота оседает желание, крутит и тянет, плавит внутренности и отключает разум. Томиока сдается. Стоять, не опираясь о стену, невозможно — он озвучивает это, и Санеми уверенно подхватывает его под бедра, и Томиока послушно скрещивает ноги за его спиной, и ладони, широкие, мозолистые, покрытые шрамами неизвестного происхождения ладони жадно сжимают упругую задницу, и Гию, конечно, понимает. — Дай мне хотя бы помыться, — умоляет Томиока, пока Шиназугава медленно несет его по коридору в гостиную, — Я же только с работы. Гию неприятно трахаться, не приняв хотя бы душ, но Санеми относится к этому проще. — И чё? — жарко шепчет он в чужие губы, и Томиоке возразить просто нечего. Ощущения намного ярче, когда Шиназугава кладет его на диван и раздевает, несдержанно вжимаясь в возбуждение Гию собственным стояком, скрытым домашними серыми штанами. Томиока тянет их резинку вниз, пытается стащить вместе с бельем, потому что член у Санеми абсолютно восхитительный. Он стягивает с себя остатки одежды и обхватывает член Гию, обводя большим пальцем блестящую, крупную головку и выступающие венки — Томиока вторит его движениям, сжимая чуть сильнее, и Санеми тихо рычит, толкаясь в его ладонь. Они оба дышат тяжело и шумно, практически сталкиваясь лбами — у Шиназугавы темные, бездонные зрачки жрут такую же темную радужку, и в отражении его широко раскрытых глаз Гию встречается с блеском собственного безумия. — Санем-и-и, — стонет Томиока, крепче обхватывая его сильными бедрами, — Ближе, ближе, Санеми… Гию сбивается с ритма — его ладонь по члену Шиназугавы скользит хаотично и бессистемно, потому что контролировать себя невыносимо тяжело. На ногах подгибаются пальцы, мышцы живота сводит приятной судорогой, когда Санеми неожиданно берет два члена — и свой, и Гию — в руку. Тело Томиоки выгибает дугой, выламывает в немыслимую, горячую фигуру, чужая кожа под пальцами обжигает, словно пустынный песок, а губы Санеми — губы сухие, царапают щеки, челюсть и шею колючими поцелуями. Гию теряет связь с реальностью. Гию остается один толчок в ладонь Санеми, чтобы кончить. — Притормози, — не шепчет Шиназугава — говорит, оглушая, прямо на ухо. В его голосе напряжение звенит закаленной сталью. Томиока глядит на него и ничего не понимает. Санеми переворачивает его на живот, ставит на четвереньки, хлопает по бледной ягодице, прося развести колени, и Гию хочет обернуться, чтобы сказать «какого черта», но чувствует влажную головку его члена между бедрами и понимающе охает. Чужой стояк в таком месте чувствуется странно и необычно, — не плохо и не хорошо, просто мокро и скользко. Если Санеми нравится, Томиока ничего не имеет против. Гию хорошо протаскивает по мягкому клетчатому покрывалу. От удара о подлокотник его спасают вовремя выставленные руки. Санеми надежно перехватывает его поперек живота, не давая скользить, и он неумолим — двигается просто бешено, наваливается на плечи Гию твердой, вспотевшей грудью, ласкает его, ловит предоргазменную дрожь, обводя языком шейные позвонки. Дует на влажный след, оставляет болезненный, багровый засос, смахивающий на синяк после драки — Томиока стонет неприлично громко и стыдливо кусает губы, стараясь заткнуться. У Санеми, видимо, другие планы. — Вот так, — хрипит он в мокрые от пота волосы, — А то ты совсем притихший, — он толкается особенно сильно и высоко — только чтобы задеть потяжелевшие, крупные яички Гию. Томиока захлебывается криком. — Не стесняйся, — в низком голосе Шиназугавы пляшет беззлобная ухмылка, — Мы одни. Гию не отвечает. От оргазма его отделяет одно движение — он скулит, напрягает бедра, вроде бы, просит Санеми, чтобы он поторопился, вроде бы, цепляется за подлокотник до судороги в пальцах, вроде бы, перестает видеть на пару секунд, а когда приходит в себя, понимает, что Шиназугава кончил тоже. — Ты меня всего испачкал, — констатирует Томиока, поворачиваясь лицом к Санеми. Он выглядит довольным и сытым, словно огромная собака, вдоволь наевшаяся костей, и хочется ласково почесать его за ухом, потрепать белесые волосы, но Шиназугава едва ли будет в восторге. Они встречаются где-то полгода, а Гию до сих пор боится. Боится обниматься, устраиваясь под теплым боком Санеми, боится звать каким-нибудь прозвищем, боится проявлять эмоции, на которые он, безусловно, способен. С Санеми просто — он дикий, себе на уме и хорошо отделяет секс от эмоций, и для Томиоки, который опасается привязанности, не найти партнера лучше. С Санеми просто, но почему-то хочется всякой романтической чепухи и теплоты в сердце, когда мир кругом становится насыщеннее, потому что по уши в кого-то втрескался. — Эй, прием, — Шиназугава щипает его за голень, и Томиока трясет головой, — Дуй в ванную, пока малой не вернулся. Гию осторожно выходит в коридор — Геньи правда нет, и это действительно облегчение. Он знает, что брат Санеми посещает бассейн по вечерам, чтобы поддержать форму, а иногда ходит на японское каратэ вместе с Танджиро или на бокс — там его пытается побить Иноске, но, кажется, тщетно. «Сдалось ему плаванье, — как-то фыркал Шиназугава, когда они с Гию обсуждали за обедом табель Геньи, — он и так скоро небо головой пробьет». Гию чувствует себя преступником, моясь в чужой ванной, вслушиваясь в неравномерный шум на кухне — Санеми, видимо, готовит, потому что сквозь плотно запертую дверь просачивается запах острого перца, лапши и жареной курицы. Вряд ли он крутится у плиты ради Томиоки — скорее, ради Геньи, который с тренировки обычно приходит жутко голодным. Санеми постоянно жалуется, что еды на малого не напастись, потому что ест он за семерых. Он выходит из душа чистым, но на душе невыносимо тяжело, и кажется, что сердце вот-вот разорвется, разлетится по грудной клетке кровавыми ошметками, и Гию свалится замертво прямо тут, в аккуратной, маленькой квартире, пачкая ее собой. Внутри цветет черная дыра — цветет давно и душит длинными, витиеватыми корнями. Для того, кто привык к одиночеству, для того, кто привык быть изгоем влюбиться — это катастрофа. Гию не пытается обмануть себя. У него из-за Санеми буря, разрушающая изнутри. Томиоке от этих черных мыслей плохо настолько, что мутит и тошнит, шатает даже, но ему хватает сил выйти к Шиназугаве. На крючке висит новая куртка — Генья вернулся домой. — Какой же ты медленный, — бухтит Санеми, стоя к двери спиной, что-то увлеченно помешивая в аппетитно шипящей сковороде с отколотой ручкой. Жужжит старая вытяжка, гудит электрический чайник, на столе три тарелки и большой салатник. Пока пустой, но, судя по овощам, лежащим в раковине, ненадолго. — Уже даже мелкий приперся, — Шиназугава замолкает, ловко переворачивает омлет, подливает масла и продолжает: — Есть будешь? — Нет, — Гию проглатывает сухой ком в горле, — Уже поздно. Я пойду. Томиоке хочется плакать. Он надеется, что его лицо ничего не выражает. Санеми опасно замирает, кладя замасленную лопатку на подготовленную салфетку, не спешит поворачиваться, чтобы взглянуть на Гию — на Гию, у которого в глазах стоят слезы. Он смаргивает их, стараясь успокоиться. Последний раз он рыдал, уткнувшись сопливым носом в чужое плечо, в скромном доме Урокодаки, когда умер его лучший и единственный друг. Старик никогда не упрекал его за слабость, а Санеми — Санеми может. — Ты совсем дебил? — наконец говорит Шиназугава, в голосе — странно — нет ни ярости, ни гнева, ни враждебности, только бесконечная, гнетущая усталость, — Думаешь, я не вижу ничего? Он подходит медленно и осторожно, — так непривычно слышать мягкие шаги и спокойные интонации от кого-то настолько вспыльчивого — глядит на Гию очень уверенно, словно на что-то решившись. — Эй, — зовет Санеми грубовато, неуверенно обнимая за поникшие плечи, — Скажи, дурень, я хоть раз оставлял тебя? В его взгляде — беспокойство, и Томиока мотает головой, понимая, к чему ведет Шиназугава. Он сквернословит так, что уши вянут, часто огрызается и критикует не по делу, иногда кричит, обзывая дураком или идиотом, бывает, ссору раздувает настолько масштабную, что Генья боится подходить к ним обоим и дома, и в школе — и никогда не уходит. Даже когда Гию ломает руку, запутавшись в развязавшихся шнурках собственных кроссовок, и Санеми едва ли с ложкой за ним не бегает, грозясь засунуть ее Томиоке в глотку, потому что «ты же, еблан, даже щетку левой рукой не можешь держать». Даже когда Гию не спит неделю, переживая за Урокодаки, который из-за больного сердца едва не умер, и Санеми не спит вместе с ним, и они пересматривают все сезоны любимого тупого сериала Томиоки. Даже когда он травится устрицами, потому что доверяет Тенгену выбор морского ресторана, Санеми плюется ругательствами и отвешивает подзатыльники, но послушно мочит компрессы, бегает в аптеку и носит тазики, чтобы Гию не ходить блевать в туалет. Даже когда Гию отталкивает его сам, отчего-то решив, что одиночество высечено на его судьбе железным долотом, Санеми, колючий, злой Санеми никуда не уходит. — Я знаю, что не самый лучший человек, — признается Шиназугава, и голос его дрожит, — Но и не подонок же последний. Конечно, подтверждает Томиока мысленно. Именно поэтому я такого не заслуживаю, почти произносит он вслух. — Придурок, ты мне нравишься, несмотря на то, что не видишь ничего дальше собственного носа. Санеми наконец обнимает его по-нормальному — вжимает его в свою грудь, гладит по голове, словно маленького ребенка, и Гию вспоминает детство и теплые, добрые руки Урокодаки, и зимние вечера в его доме, и сестру, и лучшего друга. И становится хорошо. — Переедешь ко мне? — неожиданно предлагает Санеми. Томиока не верит собственным ушам. — А как же Генья? — Я не против, — отзывается он из гостиной, и Санеми звереет мгновенно. — Ты, мелкий засранец, подслушивал, что ли? — Хватит, — просит Томиока, придерживая Шиназугаву за предплечье. Черная дыра в груди начинает рассасываться.