Детективное агентство "Анна и её духи". Солнечный цикл. Под солнцем Мексики. Пуэбла-де-Сарагоса.

— Спасибо, но я больше не в силах проглотить ни кусочка, — замахала руками Аня, когда мать Рамоны, их горничной, вновь взяла в руки тарелку с кукурузным хлебом. Возвращаясь на гасиенду, Штольманы встретили девушку, которая шла к матери, чтобы передать ей гостинцы с кухни. Ане очень понравилась соломенная шляпа девушки с широкими полями и чёрной лентой на тулье. Они разговорились, и незаметно для себя Анна и Яков оказались в уютном каменном домике за столом, ломящимся от еды. После обеда прошло всего три часа, но отказать сухонькой энергичной хозяйке дома не представлялось возможным. Еда была под стать окружающей действительности: яркая, горячая и острая. Анины губы горели. Перец чили, который синьора Роблес щедрой горстью положила в фахитос, для Аниного европейского восприятия был просто огненным, но в сочетании с пышной и жёлтой кукурузной лепешкой мясо с овощами было невероятно вкусным. — Мадам, вы такая худенькая! — всплеснула руками мать Рамоны. — Едите как птичка! Аня посмотрела на глиняную миску, соус в которой она вымакала хлебом, и подумала, что в России и в Мексике явно живут разные птички. Их родные пичуги с таким аппетитом не обедали. С семейством Роблес они расстались с трудом. Штольманов пригласили заходить в любое время, убеждали в том, что им всегда здесь рады, а также заверяли в искренней любви к Лазаревым. Словом, вырваться удалось с трудом, но тепло искреннего гостеприимства грело Якова и Аню. Им было радостно от того, что их друзей здесь любят. — Пожалуй, я пропущу ужин, — пробормотала Аня, трогая губы и проверяя, не распухли ли они так, как ей казалось. — Хочешь оставить место для лакомств на карнавале? — с усмешкой спросил Штольман, поглядывая на неё сбоку. Аня была сладкоежкой, а тут такое раздолье. — Конечно, — невнятно сказала Анна, не отнимая пальцев от рта. Ей чудилось, что губы у неё покусали пчёлы, и они стали вдвое больше обычного. — Варвара мне расхваливала амарантовые вафли, айвовое желе и сушёное манго, покрытое перцем чили! Но его я, пожалуй, пробовать не буду. Хватит на сегодня острого. Она остановилась и, повернувшись к мужу, спросила: — С моими губами всё в порядке? Брови Штольмана взлетели вверх. — Что ты имеешь в виду? — спросил он, разглядывая Анины губы. Бесенята, которые после утренних экзерсисов затихарились, немедленно вышли из засады и набросились на Штольмана с совершенно дикими и неподходящими для открытого со всех сторон двора гасиенды идеями, касающимися его жены и её губ. — Мне кажется, что они не помещаются на моём лице, — Аня почмокала губами, проверяя собственную теорию. — Это не так, но нужно удостовериться, — что-то в голосе Якова показалось Анне странным. Она вскинула на него взгляд и забыла сделать очередной вдох. Её собственные бесенята в миг сделали стойку, подтянулись, вздохнули и ринулись в атаку, забрасывая свою хозяйку безумными мыслями и образами того, как можно удостовериться в том, что её губы не распухли. — М… мы посреди двора, — сказала Аня, отпихивая бесенят, которые совершенно распустились еще на пароходе, а теперь и вовсе отбились от рук. Штольман поднял брови еще выше. Господи, как он любил эту женщину! Как хорошо, что они когда-то встретились! Никто и никогда не понимал его с полуслова и полувзгляда. А даже если и понимал, то не спешил поддерживать его устремления. Аня же… Аня — это Аня. Никто с ней не сравнится. — Вон там есть чудное дерево, которое прикрывает угол сарая от посторонних глаз! — повел бровями Яков. — Угол сарая? — в голосе Ани было столько разочарования, надежды и страсти, что Штольман чуть не рассмеялся. — Для губ вполне достаточно, — сказал он. Аня решила, что он прав. Нельзя иметь все радости разом. Делоникс, раскинувший здесь свои ветки, цвел красным пожаром, и Яков решил, что они посадят такой же у них в саду — очень уж хорошо он скрывал все от лишних глаз. Аня сдвинула его канотье на затылок, встала на цыпочки и не успела дотронуться до губ мужа: он прижал её к дереву и поцеловал. Анна уже решила, что перец чили не идет ни в какое сравнение по остроте со Штольманом, как дверь сарая распахнулась и послышался грохот и крик. — Не смей этого делать! Не смей! — орала женщина. Яков, который был крайне недоволен, что даже на другом, чёрт побери, континенте их умудряются прерывать в самый неподходящий момент, узнал голос экономки. — Не тебе мне указывать! — ответил её муж и пнул глиняный горшок, стоящий у входа. — У самой рыльце в пушку! — Но не так! — истерически выкрикнула Лурдес. — Не смей туда ездить! — Иди к чёрту, — выплюнул Кристобаль и чуть ли не бегом бросился к конюшне. Экономка что-то злобно прошептала себе под нос, огляделась и пошла к дому. Штольманов никто не заметил.