Исповедь

She’s a killer queen Gunpowder, gelatine Dynamite with the laser beam, Guaranteed to blow your mind.. Anytime! На пятом этаже дома улицы в трех кварталах от центра, где Киришима так часто встречался с ней вечерами пятницы и субботы, горел робкий свет тусклой лампы в окне. Такой же, как и в десятках других окон. Но что делает это окно особенным? Ничего, если говорить прямо и бесстрастно, однако для Эйджиро, так кропотливо и нежно любившего свою подругу, это окно было кладезью воспоминаний и самым настоящим счастьем. Они дружат еще с детства: прямо на этой площадке напротив многоэтажного дома (площадку, конечно, давно переделали и перекрасили, но суть мы с вами улавливаем) они, будучи мелкой шпаной, отчаянно играли в догонялки, таскали друг друга за руки временами и всегда (почти, ладно) делили пачку клубничных жевательных конфет поровну. Время, зовущееся беззаботным детством, уступило свое место отрочеству — сейчас уже позднему, плавно перетекающему в поздний свой этап — юность. Но даже несмотря на то, каким же время бывает негодяем и какие козни способно оно строить, их дружба оставалась неизменной. Не получалось у них ругаться: общество друг друга они ценили, не чувствовали себя навязчивыми или холодными. В этом и был, наверное, главный их секрет, который по существу своему секретом вовсе и не считался, по сохранению самой что ни есть крепкой в мире связи. Киришима чувствовал, что ему действительно под силу свернуть горы и вырваться на новую, еще более длинную и значимую дорогу достижений, который он с радостью разделит с этим человеком. Он ни на секунду не сомневался, что масштаб ее влияния на его жизнь был просто колоссальным. И, если вдруг когда-нибудь Эйджиро выбьется в люди, станет героем сердец и умов, он обязательно будет говорить “Дело в моей семье и еще в одном человеке”. Эта мысль была такой правильной и естественной для него, что юноша даже не допускал мысли о том, что когда-нибудь их пути просто разойдутся; а если и разойдутся, он не будет способен обесценить ее вклад в его жизнь, формирование, чувства, в конце концов. Однако обстоятельства жизни складывались так, что их связь всегда идентифицировалась дружеской. Даже, скорее, родственной по духу — оттого мысли о том, что его дражайшая подруга становится предметом его безусловного обожания, несколько тревожили Киришиму. Вместе с тем парень был убежден, что, если они просто обсудят это, их отношения не испортятся, зато в этом случае Эйджиро будет очень остро ощущать некоторые незначительные, но перемены в общении. Он знал ее слишком хорошо и понимал, что вероятен и тот вариант развития событий, при котором девушка наступит себе на горло ради комфорта и благополучия своего друга — этого Киришима, как и следует ожидать, допустить никак не мог. Впрочем, пока все участники общения оставались либо в неведении, либо в состоянии контроля, ничего не менялось: Эйджиро перехватывал девушку по пути со школы; по вечерам они часто созванивались, сломя голову решая целый блок задач по физике к следующему утру; а по выходным друзья оставались друг у друга дома, ночь напролет обсуждая “охренеть классные фильмы с Шварцнеггером” и “катастрофически высокий уровень схожести их рекомендаций в тиктоке”. Все приятели Эйджиро знали о его трогательной дружбе, и даже Кацуки, которому свойственно было бы быть несколько недовольным, комфортно и приятно проводил время в компании и их общих приятелей, и знакомой лучшего друга. Вечер пятницы сразу был обговорен как вечер встречи. Киришима настоял на том, чтобы приехал именно он, захватив с собою всяческой “химозной гмо’шной закуски” (авторство цитаты закрепляю за маменькой обожаемой подруги) в супермаркете; и не зря, ведь согласия долго ждать не пришлось. Эйджиро знал, как сильно она устает в последнее время (и, хотя сам уставал не меньше, всячески оперировал любимыми “Правилами поведения для хороших мужиков”), оттого не мог упустить возможности пригнать на велосипеде с полным рюкзаком газировки, футомаки и начос. У Каминари много вопросов возникло относительно того, не может ли он оставить трети, эдак, две продуктов, но они благополучно сменились мыслями о проекте на понедельник, который он будет не в силах делать в воскресенье вечером. Впрочем, всё это — предисловие. — Здравствуйте! — Мило улыбается Эйджиро, переступая порог квартиры и улыбаясь матери своей подруги. Женщина коротко кивает, спешно натягивая не плечи плащ. Ее родители, с возрастом обретя чуть более спокойный и тихий нрав, на выходные оставляли дочь в покое, уезжая вместе отдохнуть куда-нибудь. — Здравствуй. Мы уезжаем сейчас. Присмотри, пожалуйста, за тем, чтобы она была в порядке. — Мам! — Раздается возмущенный голос из комнаты. Следом отчетливо слышатся шаги, и Киришима, в предвушении вновь увидеть ее, слабо переминает пальцы. Он, право, даже не заметил, в какой период времени он стал настолько палевно реагировать на присутствие возлюбленной. — Я вполне могу о себе позаботиться, не нагружай его. — Выглянувшая из-за двери приятельница мягко улыбнулась вошедшему пару секунд назад юноше, а затем, проследив за вышедшей из квартиры матери, которая лишь спешно кивнула, наконец ступает в коридор. Эйджиро оставляет рюкзак на полу, подтягивая девушку к себе в объятия. Как всегда чрезмерно крепкие — и такой же напор получает в ответ. По привычке он слабо приподнимает ее, наслаждаясь каждым мгновением в чужих руках, а после почти старчески кряхтит. — Ну и силенок у тебя, конечно.. — С предыханием произносит он, наконец отпуская чужие плечи. — Качаешься, а мне ничего не сказала? — Не придумывай. Это просто мощь моей любви.. — Театрально вздыхая, девушка удерживает уголки губ с непомерным усилием: с Киришимой хочется улыбаться. Даже когда все становится плохо, вся тревога рядом с ним куда-то волшебным образом девается. При этом она явно чувствовала, что это не подавление собственных эмоций и не какая-то возможность переложить часть своих страданий на другого человека — это именно способность выдохнуть, которую она чудесным образом обретала в компании этого замечательного во всех отношениях юноши. — Ах, как трогательно, — подыгрывает он, — тогда давай, лети на крыльях любви в комнату и включай ноутбук. Я купил тебе поесть, кстати. — Очень уместно упоминает красноволосый, снимая с ног кроссовки и поправляя чуть спутавшиеся на ветру локоны. Тут же следует в комнату подруги, стягивая с себя толстовку и оставляя ее где-то в кресле неподалеку. — Я включила уже все. Тебе перечислить деньги за покупки? — Она спрашивает это без акцента — так, к слову, приличия ради, прекрасно зная, что ребята заранее обговаривают, если покупка будет делиться поровну или в соответствии с купленным. Впрочем, они всегда без проблем платили друг за друга — это скорее с детства приевшееся восприятие друг друга, как части родной семьи. Так или иначе, Киришима уже давно не отделял это понятие от нее. — Не, все отлично. Только достань, пожалуйста, стаканы под газировку. — Погоди, а ты не в бутылке колу взял? — Буднично уточняет девушка, приоткрывая небольшой шкафчик. Эйджиро, глядя на нее со спины, даже невольно как-то любуется любимым силуэтом, вовремя прочистив горло и вернувшись в реальность. С каждым разом все сложнее. Его одолевает желание подняться и со спины прижаться к спине подруги, облюбовать каждый сантиметр тела заботливыми поцелуями и вечность греть ее в своих руках. — Там только в баночках было. — Ну так давай и будем из баночек пить, это не проблема. — Да нет, бред же, — возмущается он, присаживаясь на край кровати и цепляя пульт от неоновой лампы, настраивая темно-красный спокойный свет. — Там черт знает какими руками на складе эти банки таскали, а мы к ним губами. Нехорошо так. — Какой правильный, куда деваться.. — С улыбкой итожит она, но все равно достает стаканы: предосторожность Киришимы была вполне оправдана. Тремя пальцами сцепив краешки у двух стеклянных емкостей, подросток преодолевает расстояние от шкафа до прикроватного столика за пару шагов, оставляя запрошенную посуду на деревянной поверхности. Эйджиро в это время успевает устало откинуться спиной на мягкий матрас и незаметно носом потянуть запах владелицы этой комнаты. Здесь ему чувствуется дом в самом целостном его понимании. — Ну чего ты? Юноша глубоко вздыхает, устало прикрывая глаза. Неделя действительно вышла тяжелой. Выпускной класс все же.. не шутка, а серьезная ответственность. Как же Эйджиро мог позволить себе отказаться от своих прямых обязанностей и целей? Никак, верно. Парню приходилось выкладываться на все 150, где 100 — минимум, а еще 50 — личные требования от самого себя. — Не знаю. Напряжно все как-то в последнее время. — Тихий низкий голос юноши рассекает комнату так плавно и приятно, что девушка явно ощущает то тепло и сонную дымку, которая тянется над Эйджиро в этот момент. Она укладывается рядом с ним боком, подперев щеку ладонью, а второй — свободной — убирает с бледного лба друга красные прядки. Ей хотелось быть рядом. Хотелось быть стоящей опорой для человека, который так отчаянно исполнял ту же самую роль для нее. Словами не передать, сколько трепетных слов затаилось в ее душе для того, чтобы описать его уставший и такой особенно домашний вид. — Расскажи, что тебя гложет. — Да ладно, это ерунда. Я не могу сопли распускать: знаешь же, что не люблю так делать. — Киришима бегло облизывает теплые сухие губы, повернув голову чуть ближе к девушке. Явно ощутив прикосновения к своему лбу, он расплылся в уставшей легкой улыбке. С ней не то, что можно позволить себе быть слабым — с ней Киришиме порой хочется быть таким мягким и “бесформенным”, растекающимся в последствиях рутины. — Поняла, — соглашается девушка, помня, что Эйджиро обязательно расскажет ей, если посчитает нужным. До тех пор она просто не думала лезть в его голову с лишними вопросами — лишними только потому, что мальчик и без того уставший сейчас. Однако это не отменяет того факта, что она очевидно видит его понурый настрой. — Может к черту этого Шварцнеггера? Давай полежим и музыку послушаем. Тебе же объективно надо отдохнуть, Кири. Пожалуйста, дай себе выдохнуть. Брюнет как-то неловко улыбается, но следом неловкость сменяется абсолютно влюбленным и умиленным взглядом. Ее забота и тепло — вот все, чего было достаточно, чтобы заставить его невозмутимость к собственным переживаниям перекочевать на сторону милейшего акта комфортинга со стороны подруги. Эйджиро кивает. Девочка реагирует быстро: достает наушники, укладываясь на спину рядом с Киришимой, и, вставив одну сторону в его ухо, выдыхает с каким-то облегчением. Разве что жестом указывает, чтобы Эйджиро медленно перекочевал с матраса на ее плечо. Его сегодня уговаривать долго не нужно: юноша медленно тянется в сторону, наваливаясь грудью на чужую грудь и умещая голову на аккуратном плечике, лицо упрятав в изгибе теплой шеи. Киришиме многого стоит не сделать глубокий шумный вдох, чтобы уловить аромат чужой кожи еще точнее. Он чувствует, как засыпает. Ощущает себя беззащитным — приятно беззащитным — и доступным до любой ласки, которую ему предоставят. — Вот, смотри.. удобнее же, да? — Тихим и почти убаюкивающим голосом спрашивает она, накрывая алые волосы ладонью. А Эйджиро и ответить не в силах: нега сразила отяжелевшее под натиском блаженства тело, оставляя ему только возможность тихо что-то промычать. Девушка пальцами перебирает мягкие прядки, включая в наушниках альбом обожаемых “Queen”, чувствуя, как мышцы лица юноши, прижавшегося к ее шее, напрягаются из-за улыбки. Ему нравились их песни. И ей тоже. — Мне так хорошо с тобою. Ты.. мягкая и добрая, такая значимая для меня. Я охренеть как счастлив, что ты есть, — он чувствовал себя странно от происходящего. С одной стороны, они знакомы так давно и близко, что вещи вроде объятий не должны быть странными, но, наверное, если взглянуть на них со стороны, это выглядело неловко. Они давно выросли, а все также жмутся перед сном друг к другу, “словно зимние птички”, как говорили их мамы. Киришима разумом, душой и телом отдыхал рядом с ней, хотя где-то в подкорке постоянно крутилась мысль: “Она, может быть, из-за моей навязчивости не может начать встречаться с кем-то, кто ей нравится”. — Мне тоже хорошо рядом с тобой, Эйджиро. Я.. чувствую, что сбегаю ото всего, что может сделать мне больно. Неправильно это наверное, но я бы все отдала, чтобы просто на всю оставшуюся жизнь застыть в этом моменте. Было бы очень круто, как думаешь? — Киришима любяще и сонно улыбается, тихо сглатывая и слабо ерзая. Девушка же заботливо ведет ладонью теперь по его спине, убаюкивая. — Знала бы ты, как я тебя понимаю. Вообще, у нас какой-то день сентиментальности.. Мы как тот котенок из видео, который оборачивается и глаза у него такие маленькие и слезящиеся.. Не по-мужски, конечно, но.. — Да оставь ты уже мужиков в покое, — тихо смеется она, — настоящие мужики не стыдятся любви к котикам, прими этот факт и постарайся жить с ним. — Вот это заявление.. О, о! — Засыпая, все же слабо вздрагивает, подтягиваясь поближе к ушку подруги. — Сейчас будет этот момент! — Боже, Эйджиро, ты издева— — Drop of a hat she's as willing as, Playful as a pussy cat. Then momentarily out of action Temporarily out of gas.. Киришима не столько поет, сколько шепчет, не в силах совладать с подступающим сном: в ноты совершенно не попадает, как-то хрипит голосом порой, но как увлечен! У девушки хватает сил только мягко усмехнуться и поерзать от щекотки, вызванной горячим дыханием и шепотом у уха, а затем прикрыть глаза, спокойно прижавшись носом к чужому бледному лбу. Туда же приходится совсем незаметный поцелуй, оставшийся в памяти только у нее — Киришима тихо засопел. В этот момент так кстати забывается все. Все в мире перестает существовать, более не в состоянии вторгнуться в крошечную комнатку, заполненную тусклым светом неоновой лампы. Сегодня она будет гореть красным всю ночь. Всю ночь в наушниках будут перебирать места в проигрывателе песни, связывающие не только их интересы, но и их мысли. Ни девушка, ни ее друг, однако, этого уже не услышат, провалившись в сон, зато наушники, объединяющие чужие ушки, словно незримой нитью связывают их сознания, тихо и неспешно переговаривающиеся в ночной тишине. Это бесценное спокойствие, которое накрыло юношу и так непростительно быстро унесло в сон, — было панацеей для всех его переживаний. Не только его, конечно. Сегодня свет в одном из десятков окон будет особенным. Что делает его таким? — Нежность, разливающаяся в комнате. Она незрима, и зацепиться за нее сложно (особенно с учетом того, что оба подростка невинно уснули), но можно, украдкой присмотревшись, заметить, как бережно Эйджиро гладит ее по спине, когда ночью случайно просыпается от слишком громкого возгласа в наушнике. Киришима позаботился о том, чтобы акуратно свернуть шнурок аксессуара и отложить его в сторону. Следом брюнет, так и не отошедший от дремы, завернулся в одеяло поплотнее, щекой укладываясь на девичью грудь без какой-либо дурной мысли. Он успел подтянуть любимое тело поближе к себе, чтобы подросток тоже был закутан лучше. Тело пробила приятная истома, когда Киришима ощутил, как подруга сонно ластится к нему поближе, наверняка так и не проснувшись. Тогда, наверное, вся сущность сказанной ранее фразы о вечном пребывании в моменте становится кристально ясной и не требующей более никаких пояснений. И как бы не завернулись их жизни потом, Киришима наверняка надолго запомнит, как хорошо и тепло ему было в эти моменты. И даже несмотря на то, что его слов или признаний в конце вечера не последовало, Эйджиро чувствовал: он не одинок в своих ощущениях. Больше не одинок.