Исповедь

“Держи себя в руках”. “Контролируй свои эмоции”. “Сдерживай, сдерживай, сдерживай себя”. Как часто мы это слышим? С самого детства и впритык до гробовой доски; при этом здорово, если в жизни встретится хотя бы один человек, который не попытается объяснить “как правильно вести себя”, уверовав в то, что его постороннее мнение может быть хотя бы на секунду важным. И Бакуго, наглотавшийся этих упреков уже к началу, казалось бы, светлого юношества, не знал, куда запихнуть свой праведный гнев. Его злоба гноилась прямо в горле, трупными червями проедала гланды, и мальчик — да, совсем еще мальчик — чувствовал, что самому худо от такого обилия ужаса внутри. Глаза порой застилала пелена, густая и вязкая, не дающая толком взглянуть на ситуацию, как ненависть, вызванная чем-то совершенно безобидным, сочилась из его тела болезненной испариной. Желваки играли под тонкой кожей лица так, что и взглянуть было страшно; а само, собственно, лицо, приобретало такое безжалостное выражение, словно юноша вот-вот, подобно дикому коту, кинется и выдерет кому-нибудь глотку. Руками. Зубами. Когтями. Подавленная ли обида говорила в нем, или этот недуг был с мальчишкой условно врожденным — не знаю, честно говоря. Он нуждался в помощи, но крик огромного “нечто” по имени “гнев” всегда был громче сорванного голоса Кацуки. Время и люди делали свое: вскоре вместо “злобный” его стали звать просто “импульсивный”, потом Бакуго медленно перекочевал на понятие “слегка несдержанный”, вставая на порог холодного внешнего равнодушия. Менялась наружность — внутренности его всегда пылали с той же силой, грозясь выжечь в его груди или животе огромную дыру и вытечь, скользкой и мерзкой массой проскрипев: “А мы все время сидели у него под ребрышками!” Он нашел людей, которые мирились с его гневом. Да что уж там нашел — его драгоценные родители делали это всегда. Но Бакуго так долго жил со злобой, испепеляющий каждую надежду на любовь и ласку, что совершенно забыл про существование этих чувств. Словно бы это существовало где-то за пределами “его мира” и никогда не должно было пересечь грань его собственного сознания. Однако. — Блять! Блять, блять, блять! — Шипит Кацуки, тут же опуская руки и подходя к девушке напротив. Она.. испугалась? Пара, кажется, обсуждала что-то слишком импульсивно — и поднятая парнем наверх ладонь вызвала такие опасения, что его — его девочка! — попятилась, словно укрываясь от пощечины. — Что за херня? Ты чего шугаешься, я же не зверь какой-то.. — Кацуки не совсем уверен в своих словах, но помнит точно: он даже не пытался ее припугнуть — лишь надеялся поправить собственные волосы, закинув руку, как показалось, слишком резко. Совершенно закономерной стала для него мысль о том, что дело не в ее страхе перед ним — а в страхе, заработанным определенным опытом. — Успокойся, эй. Я никогда бы не поднял на тебя руку. Ты слышишь меня? Перестань заливаться, тихо. — Ты напугал меня, Кацуки. Не делай так больше, ладно? — Ага. Закрыли тему. Я сам сгноил утробный крик дрожащими руками! Кацуки ушел почти сразу. С необъятным гневом захлопнул за собою дверь, рыча на грани истерики — закричал бы, если бы мог — но общежитие сбежалось бы к его комнате в ту же секунду. Ему тошно от самого себя, а еще больше от того, что его не слышат. Никто в этой пронзительной и отвратительно громкой суете не слышит только самых громких. Чутко вслушиваются в скромных и несчастных, пытаясь уловить тонкий звук их несчастного пульса; а его чертов голос, перекатывающийся с одной больной гланды на вторую — такую же — игнорируют все, кому не лень это сделать. Одуревая от давления, Кацуки сжимает ладонями собственные бедра и закидывает голову вперед, скрывая даже от стен комнаты слезящиеся глаза. Страшно, когда сталкиваются двое несчастных: та, на которую вечность выливали гнев, и тот, который вечность выкручивает из себя отравляющую ненависть. Он словно раскаленный металл, грозно шипящий от капель спасительной воды, которая тут же теряет свою спасительную функцию, стоит ей только опрокинуться на раскрасневшееся от высоких температур вещество. Я стал жестоким. Сжался. Скрылся. Прямолинейней по щекам хлестал чужих, чужих и близких. У бедного Кацуки нет сил думать о том, что эта драма взаимообратна: там, где рождается его ненависть, непременно родится и страх к ней. У случайного прохожего, у чужого или близкого — он будет, и своим мнимым присутствием станет отравлять не только души людей, принимающих эту злобу, но и Бакуго, день за день рождающего ее потоки. Ему становится душно. Такие срывы случались часто, и юноша, понимая, что выносить этот сор вечно он не может, сжимался в беззащитный клубок нервов и прятался где-то в подкорке больного и воспаленного гневными думами рассудка. Чем дальше — тем меньше эмоций удавалось выявлять на людях и тем больше где-то внутри разгоралось зарево всепоглощающей злости. И ни с кем не поделишься этим недугом: каждый скажет то же, что он и сам может себе сказать, и оттого рождается неразрешимый внутренний конфликт. Бакуго знает, что решение этой проблемы лежит полностью на его плечах, но когда становится тоскливо (а тоска эта быстро превращается в ненависть), он не может решить: хочет помощи или нет. Потребность в том, чтобы его плотно прижали к телу и молча сдавливали его злость вместе с ним беспрестанно боролась с навязчивой мыслью о том, что он по умолчанию становится абсолютно жалким созданием, когда позволяет кому-либо забраться в его несчастную душу. Хочется сжаться до размеров крошечной точки, завернуться с головой в одеяло и удавиться им же. А она — человек, который удивительном образом забрался в горящее сердце Кацуки, всю свою жизнь боролась с чувством ненужности, подстегиваемым постоянной злобой и безразличием в ее сторону. Какой ей толк говорить о своих интересах, если никто не слушает? И стоит ли это делать, если ее точно не поймут? Они с Кацуки были абсолютно противопоказаны друг другу. Он не мог скрыть своей злобы, она — боялась порою ее показать. Но было нечто, что связывало их. Молчание. Благодатное и весомое молчание, наполненное вниманием и уважением, а не равнодушием к чужим чувствам. Один, в силу своей эмоциональности, никогда не игнорировал чувств другой; другая, в силу своей чуткости, всегда улавливала, что говорить и как помочь. Наверное именно по этой причине уже через десять минут в его комнате раздался тихий стук. Кацуки даже как-то растерялся, спешно вытирая мокрые щеки и сводя брови в привычной манере. В глубине души таится сомнение, но его он, ссылаясь на потуги силы воли, запихивает в дальний ящик. Эта практика не была желательной для него, ведь подавление сейчас означало бы и возникновение угрозы совершенно нового взрыва внутри, который придется ликвидировать еще большими силами. Но он собирается. Для нее он всегда собирался: часто не только из чувства необъятной по своим масштабам симпатии, но и из желания победить самого себя в очередной раз. А Бакуго любит побеждать. Слабо подрагивающая рука ложится на металлическую ручку двери, когда Кацуки ловит себя на мысли о том, насколько она неприятно холодная. Или у него поднялась температура? Ему плевать. Дверь медленно открывается, и юноша почти сразу сталкивается с обеспокоенным взглядом девушки напротив. Она и правда смотрит с сожалением и родственной заботой, сожалеющей и жертвенной нежностью. Бакуго снова бросает в жар от этого взгляда: он не привык к тому, чтобы на него, обозленного и измученного, смотрели с таким приятным чувством, а не неприязнью или осуждением. В этом смысле он и ассоциировал свою одноклассницу именно с семьей в самом сокровенном смысле этого чудесного понятия. Ему достаточно было просто существовать для того, чтобы получать ее любовь, и это убеждение культивировало в подростке желание становиться лучшей версией себя. Он был сильнее и крупнее, чем подросток на его пороге, но в этот момент Бакуго чувствовал, что опорой является именно она. Она стала этим шатким мостиком между ним и миром, который долгое время казался Кацуки исключительно жестоким. — Детка, ты в порядке? — Тихо спрашивает она, делая шаг вперед и прижимая ладонь к горячей щеке. Бакуго, словно ребенок, поджимает губы, не зная, бояться ли ему выглядеть жалко или все же не стоит. — Ты горишь весь.. Тебе нехорошо, да? Мой дорогой мальчик, Кацуки.. Бакуго нервно сглатывает, слабо прижимаясь щекой к мягкой ладони. — Мне, блять.. Мне так стыдно перед тобою. Я просто мудак, — на выдохе заканчивает блондин, заглядывая в глаза подруги. — Мы никогда не обсуждали эту херню, хотя мне стоило бы заранее объясниться за свое злоебучее поведение. Просто знай, что я никогда и ни при каких обстоятельствах не сделаю тебе больно. Вообще никогда.. — Я знаю, Кацуки, — шепчет она, подходя ближе, чтобы ласково объять светлое личико подростка обеими ладонями и нащупать влажные полосы вниз по щекам. В ее словах Бакуго не слышит пустого утешения: он верит, что она доверяет ему. Может быть, это все последствие перенапряжения, после которого его обессилевший рассудок так тянется к теплу, однако школьник даже в этом случае готов верить. — Ты дрожишь весь... Давай ты ляжешь, хорошо? Я останусь с тобой на ночь, обещаю. Мне тревожно за то, что у тебя может быть температура. — Да нет у меня температуры, — фыркает он, проходя вглубь комнаты и опускаясь на постель. Почти сразу он разворачивается на бок и учтиво двигается чуть дальше к стенке, ожидая, что девочка присядет поближе к нему. Так, впрочем, и происходит: одноклассница медленно устраивается на краю кровати, заботливо укладывая руку на горячий лоб, тем самым заправляя светлые волосы мальчика повыше. — Ты знал о том, какой ты красивый, м? — Кацуки едва не давится воздухом от такого заявления, но внезапно понимает, что эти слова не вызывают в нем.. отвращения. Столько в них искренности, что отказаться от этого утверждения было бы неуважительно к ее чувствам. — Прекрасный Кацуки.. Мой дорогой уставший Кацуки. — Oi, ты говоришь неловкие вещи, тупица, — уводя взгляд в сторону, Бакуго все-таки двигается чуть ближе к ней, зацепившись руками за край чужого свитера. Так обычно делают совсем еще маленькие дети, в привычку которых стабильно входит эдакая “неловкая” моторика, сейчас для Бакуго кажущаяся невероятно терапевтической. Вернемся все же к сути: Бакуго сказал, конечно, что-то в своей манере, прикрывая очевидное смущение, но почти сразу вспомнил, насколько роковым влиянием может обладать его речь. — Мне.. нравится. Я не заслуживаю того, чтобы ты отзывалась обо мне так хорошо. — Ты заслуживаешь всего, Бакуго. Я с тобой. — Девушка опускается, помедлив всего пару секунд, а затем осторожно льнет губами к уголку напряженного рта. Кацуки не целовался с ней до этого. Их взаимоотношения уже нельзя было называть дружескими, однако она всегда целовала его только в плечо, засыпая рядом, или сонно выцеловывала необъяснимые узоры на узловатых крепких пальцах. Это действие всегда заставляло его задерживать дыхание и ощущать, как внутри все вскипает от какого-то доселе неизвестного чувства, по мере сравнимое с гневом, но не разрушающее его. У Кацуки остается всего два пути: толкнуть или, поддавшись этому наваждению, впиться в медовые губы со всей мочи. И он впервые делает выбор в пользу Бакуго, а не Взрывокиллера. Юноша подтягивает ладонь к тоненькой девичьей шейке, поворачивая лицо так, чтобы их губы медленно соприкоснулись. Брови съезжаются на переносице, и лицо его приобретает такой приятно-напряженный характер, который по обыкновению бывал у него во время искренней заинтересованности, увлеченности. Блондин шумно выдыхает через нос и мычит что-то невнятное прямо в губы возлюбленной, силясь продлить поцелуй настолько, насколько это вообще будет возможным. Такая нежная напористость заставляет девочку смутиться, а затем растянуть губы в облегченной улыбке. Все будет налаживаться. И дело вовсе не в том, что Бакуго починил кто-то со стороны. Вставая на путь совершенствования, Кацуки наконец в полной мере осознавал свое собственное желание быть лучше и просто.. быть, не боясь сделать неверный шаг. Становится очевидным: этот акт любви поднимает на ноги какую-то сокровенную часть его души. Не столько ту, которая хочет быть любимой, а ту... ...которая больше не боится быть неуслышанной.