Любовь зла - полюбишь и Венти

Отче наш

— Слышала новости? — Лиза заботливо проводит кончиками пальцев по корешку книги — выбивала её кровью и потом у должника. Джинн нехотя отрывает взгляд от документов — на её усталом лице пляшут тени зажжённой свечи, а на щеке, если приглядеться, виден след от чернил — глава ордо Фавониус не жалеет себя от слова совсем, и такой её вид вызывает желание принести тёплое одеялко, чтобы завернуть туда девушку и лучше всего обмотать верёвками, кинув на кровать — иначе выберется и снова побежит работать. Библиотекарша тяжело вздыхает, стирая чернила с щеки подруги: — Говорят, Венти вернулся в город, — улыбается уголком губ, — давно я не слышала его прекрасного голоса, не хочешь сходить завтра на площадь перед храмом Барбатоса? — Возвращается? — светлые брови поднимаются в искреннем удивлении. — А он разве уходил? Лиза в который раз поражается тому что Джинн одновременно умудрялась знать о Мондштадте всё, успевая помогать каждому жителю, и одновременно не знала абсолютно ничего — не заметить, что Венти нет в городе было совершенно невозможно, так как стало гораздо тише и спокойнее, как минимум, потому что вечный собутыльник и товарищ по раздору Кэйи его покинул. — Почти год уже, — кивает, — поэтому его возвращение вызвало такой жуткий переполох. Джинн недоумённо моргает: — Год? — хмурится, прикладывая руку ко лбу. — Я готова поклясться, что каждую ночь слышала всё это время, как он играет на лире, разлёгшись на крыше Ордо Фавониус, — смеётся, — и чихает, потому что кошки достают его даже там. Переводит свой небесно-лучистый взгляд на недоверчиво качающую головой Лизу: — Я совсем заработалась, да? Уже мерещится всякое, — досадно поджимает губы. — Может быть и так, — уклоняется от прямого ответа, неопределённо ведёт плечом, — почему тебе могло такое померещиться? — в глазах загорается какой-то непонятный огонь. Такой обычно вспыхивает каждый раз, когда девушка собирается выпытать всё из несчастного задолжавшего книгу. — Не знаю, — тяжело вздыхает Джинн, — может, мне просто не хотелось, чтобы Барбатос, — редко называет настоящее имя Венти по отношению к нему, — не уходил по-настоящему. Всё же мне становилось гораздо спокойнее, когда я думала о том, что он приглядывает за городом, — стукает кончиком пальца по столу, — да и слушать его ночные разговоры тоже было интересно: «Джинн как обычно работает, да? Совсем не жалеет себя. И зачем я провозгласил свободу в этом городе, если глава Ордо Фавониус продолжает загонять себя в рамки и трудится, как проклятая?» — смеётся, пародируя звонкий голос барда, и откидывается на спинку стула, — а месяца три назад у него ещё и компаньон появился. Не особо разговорчивый, он чаще подыгрывал Венти на флейте или молчал, слушая его бесконечную болтовню и изредка комментируя, — Лиза с каждый словом всё больше хмурится и недоумевает. — Я точно заработалась, раз мерещится такое, — тяжело вздыхает Джинн. — Ты права, пойдём завтра на выступление, отдохнем. Всё же Мондштадт — город свободы, а не работы. Библиотекарша взволнованно смотрит в окно за спиной подруги. На секунду ей самой кажется, что она слышит нежные звуки лиры, сплетающиеся с тихими флейты. На губах расцветает хитрая улыбка: — Кто знает, — пожимает плечами, возвращая книгу обратно на полку, — может, наш непутёвый архонт вовсе и не оставлял Мондштадт, — стреляет нечитаемым взглядом в сгущающуюся на улице тьму, — но ты права, отдыхать всё же нужно. Джинн не смеет возражать.

***

Появление Венти и Сяо действительно вызывает дикий переполох во всём городе: собирается такая толпа, что якша меняет цвет своего лица каждые пару секунд, как хамелеон, а Барбатос только улыбается и машет ладошкой каждому, кто окликает его по имени. — На, скушай яблоко, — протягивает ярко-красный фрукт, который наверняка любезно одолжил у одного из своих слушателей, — ты так нервничал, а всё прошло просто прекрасно. Все остались довольны, даже Паймон, представляешь? Она вообще никогда не хвалила ни тебя, ни меня, а тут чуть не лопнула от восторга. Клянусь, если бы Люмин вовремя не утащила её домой, то Паймон свернула бы мои уши в трубочку и сама сыграла бы на них фа мажор, — качает головой, тихо посмеиваясь. Сяо задумчиво вертит фрукт в руках, переводя дыхание. Да, он и правда зря так сильно нервничал — жители Мондштадта встретили их общим гулом одобрения, и никто даже помидор не кинул в адепта, который умудрился пару раз ошибиться. — Мой дорогой, самый любимый и молчаливый Сяо, — якша задирает голову повыше, наблюдая за забравшимся на ладошки статуи анемо архонта Венти — это так смешно, что настоящий Барбатос буквально может быть задавлен его каменной копией, — вымолви хоть слово, а то я подумаю, что ты от страха язык себе откусил. — Не откусил, — качает головой, — куда ты полез? — недоумённо вздёргивает бровь. Он уже давно заметил за Венти привычку чуть что лезть куда-нибудь повыше, будь то крыша Ордо Фавониус, дерево или ладошки собственной каменной копии. Видимо, таким образом он пытается компенсировать собственную маленькость. — Я же говорил, что если будешь смотреть вниз, то не увидишь звёзды, — хихикает сверху бард, — поэтому я буду забираться повыше, чтобы ты, глядя на меня, увидел и их, — раскидывает руки в стороны, будто пытаясь поймать ладошками многочисленные небесные бриллианты. Но Сяо кажется, единственное, что сейчас придется ловить, это Барбатоса, который опасно качается, угрожая вот-вот сорваться вниз. Интересно, если этот архонт всё-таки свалится, то якша сможет гордо заявить о том, что ему удалось поймать падающую звезду? Улыбается собственным мыслям, внимательным взглядом очерчивая хрупкую фигуру барда. Любовь мирно бьётся в сердце, наполняет душу до краёв и выливается, вырывается наружу нежностью и чрезмерной лаской — в такие моменты Барбатос шутил, что завёл себе гипоаллергенного котёнка, а Сяо снова кусал его за плечо, уже почти традиционно. Любовь вообще такая странная — якша просто терпеть не мог надоедливых, назойливых, шумных и активных существ, начиная от детёнышей геовишапов, что вертелись, как бешеные, и не давали подойти ближе, как ни старайся, продолжая Ху Тао, которая всячески старалась просто взорвать мозг и заранее похоронить ещё вроде как живого адепта, заканчивая Венти, что даже не похоронить пытался, а вовсе убить и, причём, судя по всему, себя. И теперь Сяо готов жизнь отдать за этого вот шумного, активного, назойливого, надоедливого, нужного, ласкового, нежного, милого, красивого, умного, пора останавливаться, волшебного архонта. Чудеса, никак иначе не скажешь. Может быть, Венти действительно все эти годы подмешивал ему что-то в миндальный тофу? Ну там, кровь Кли, у которой все добрые и хорошие, чтобы пробудить в Сяо такие же чувства по отношению к Барбатосу. Или просто один из глупейших способов приворота сработал, как, например, умыться талой водой и произнести имя возлюбленного — талая вода у них как-то раз даже была, когда Венти по приколу принёс якше снежок, чтобы тот полакомился. А, может быть, он специально срезал волосы Чжун Ли и проводил над ними опыты, чтобы Сяо полюбил его также, как и Моракса? Хотя последнее маловероятно, всё-таки Властелина камня он любит совсем не так, совершенно иначе. Ну, поцеловать и опрокинуть на кровать он его точно не хочет, да. В любом случае, права была Паймон, когда неосторожно ляпнула самую жестокую правду на свете: «Любовь зла — полюбишь и козла». В случае Сяо — Венти, и тот действительно был тем ещё козлом. Нет, это вовсе не оскорбление, просто — якша спокойно разглядывает барда, возвышающегося на каменных ладошках статуи — только Барбатос, оставаясь архонтом, мог так скакать по скалам, деревьям, ветру, всему, на что он мог упереться своими ногами, хорошо хоть, что не копытами. Даже по душе и сердцу адепта успел проскакать, оставляя свои следы. Да и бодаться он ещё как умел — стоит Сяо сказать что-то не то и всё, вместо слов — рога, вместо поцелуев и объятий — рога, вместо рук — рога, вместо всего Венти — рога, и он бодает ими так умело, что якше не остаётся ничего, кроме как просто согласиться или умереть от этой жестоко-приятной ласки. Звуки, которые издаёт Барбатос, конечно, не похожи на раздражающее козлиное блеяние, но всё же эффект от них тот же — хочется заткнуть или рот ему, или уши себе, потому что правду говорит, а она не нравится, не любится так сильно, как бард. В общем, да, любовь зла — полюбишь и Венти. Сяо готов сделать эту фразу девизом всей своей жизни, а её провести бок о бок с бардом. Только так и никак иначе. А то вдруг кто-то попадёт под влияние жуткой пословицы, издевательского заклинания, чары которого якша точно никогда не захочет снять? — Долго ты там ещё будешь в мыслях витать? — Венти кружится вокруг своей оси, скачет по статуе и не боится упасть. Знает, что Сяо его поймает. — Долго ты там ещё будешь на ладонях кружиться? — парирует якша, но всё равно послушно телепортируется ближе к барду, ближе к его тёплым объятиям и ласковой улыбке. У людей есть солнце, что греет и прокладывает путь яркими лучами днём, и луна, что освещает дорогу ночью. У людей есть воздух, которым они дышат — без него они просто задыхались бы и погибали. У людей есть звёзды, которые предсказывают судьбу и отражаются в глазах невероятными созвездиями. У людей есть архонты, которые защищают от невзгод и следят за порядком в мире. Венти заменил Сяо всё это. Он был и его солнцем, что грело не хуже настоящего, пропекало и бросало в жар, и луной, что молчаливо следовала за якшей, и убежать от нее было невозможно, как не пытайся (сколько детей пробовало, никому не удалось), он был и воздухом, ветром, который Сяо жадно глотал, пил, прижимаясь к мягким и податливым губам, он был и звёздами, но не предсказывающими судьбу, а самой судьбой, неизменной судьбой, от которой якша никогда не откажется. И он был архонтом — единственным архонтом, которому адепт отдаётся всецело, в которого верит, которого любит. И который любит в ответ. Ему даже конец света не страшен, если Венти будет жить вечно. Гори оно всё синим пламенем, не нужно Сяо ничего, только заверните одного барда пожалуйста, нет, в пакет не обязательно, упаковывать и ленточкой перевязывать не нужно, держите, можно без сдачи, только отдайте уже и оставьте в покое. — Снова ты ушёл в свои мысли, — ладонь, нежно коснувшаяся щеки, ворошит чувства, и якша тянется ближе, льнёт, позволяя себе раствориться, — что-то случилось? — Ты случился, — бормочет, прикрывая глаза, — больше тысячи лет назад. — Ммм, — Барбатос улыбается, поднимая свой нежный взгляд на иссиня-чёрное небо. В глазах его горят звёзды, а на губах цветет любовью только одно имя, о котором ему хочется кричать, пока его голос не долетит до самой Селестии, — мне, конечно, нравится, что я настолько занимаю все твои мысли, что ты не замечаешь ничего вокруг, — смеётся, — но не когда ты не замечаешь даже меня, самого главного возмутителя всех твоих мыслей. Сяо думает, что это вообще-то нечестно. Почему он только и делает, что думает о Венти, а тот нет? Он просто не знает, что Барбатос настолько привык думать об одном только Сяо за все эти годы, что научился не обращать внимание — это приятный фон, что нежно обнимает душу и ласково шепчет на ушко любовь. — Ну и как тебе жизнь бродячего барда? — улыбается, осторожно заправляя сине-изумрудную прядь за ухо. — Как жизнь бродячего барда, — за это получает щелбан в лоб. — Неправильный ответ, — обиженно дует губы Венти, — ты должен был сказать: «Прекрасна, потому что ты рядом». Адепт морщится, уже заранее ощущая как язык сводит от таких приторно-сладких слов: — Зачем мне говорить то, о чём ты и так знаешь? — улыбается уголками губ, заигрывает, совершенно бесстыдно, как научился за последние месяцы впервые свободной жизни — Барбатос в такие моменты всегда забывается. А якша в такие моменты всегда добивает — подносит чужую ладонь к лицу, не целует, просто прижимает к губам костяшки пальцев, пытаясь только через один этот жесть передать всю свою необъятную любовь. — Ты мной манипулируешь, — фыркает отчаянно краснеющий бард, пытаясь вырвать руку, — специально так делаешь, чтобы я забыл о своём вопросе. — Да что ты говоришь, — хмыкает под нос адепт, послушно отпуская Барбатоса — знает, верит, что не сбежит. — То и говорю, — бард наигранно обиженно дует губы, — что ты всегда так делаешь, когда хочешь уйти от ответа, — хитро блестит глазами, — научился всяким гадостям и грязным приёмам и теперь издеваешься, разве тебе меня не жалко? — А кто меня по-твоему им учил, — саркастично вздёргивает бровь Сяо, — Моракс что ли? — Судя по всему, единственное, чему тебя научил этот старый камень, так это кусаться и рычать, — возражает бард, складывая руки на груди, — а этим грязным приёмам, где ты научился, я… — бросает взгляд за спину якши и замирает, удивлённо распахнув глаза, — Сяо! Сяо! Смотри, — хватается руками за плечи адепта, разворачивая его, — звезда! Там падает звезда, быстрее загадывай желание! Звезда и правда падает. Летит по ночному небу маленьким огоньком, оставляя за собой едва заметный сияющий хвост — на секунду дыхание замирает. Попроси его Венти загадать желание полгода назад — тот фыркнул бы в ответ что-то в стиле: «У меня нет желаний». Сейчас Сяо закрывает глаза и повторяет одно и то же, как молитву, как мольбу к Селестии, как безмолвный крик к небесам, чтобы они позволили ему быть счастливым. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, позвольте, прошу, не забирайте, умоляю, пусть так будет навсегда, а не на короткое мгновение в жизни, растворившееся последним поцелуем и сорванных с посиневших губ вздохом. Заклинаю на вечность в тепле и уюте, в ласки и нежности, в любви и покое. Выжигаю на сердце клятву и душу ковром стелю к его ногам, только не забирайте, не отнимайте, пожалуйста. — Что загадал? — конечно же, Венти спрашивает — якша даже и не ждал от него другого. — Чтобы ты прикусил язык. А ты? — Чтобы ты меня поцеловал, — хвастается, гордо задирая подбородок. Сяо думает, что ничего глупее загадать было невозможно. — Что ж, судя по всему, — мерцает своими глубоко-золотистыми глазами во тьме, — оба наших желания могу исполнить я один, — склоняется ближе к барду, улыбаясь уголком губ. — Знаешь, — Венти прогибается в спине назад — мог бы, отпрыгнул бы на пару шагов, да ладонь адепта, что так удачно и вовремя ложится на талию, не позволяет, прожигая теплом, жаром одежду, — я тут подумал, мне не горит, в принципе, можно и потом. И вообще, не будем же мы осквернять статую анемо архонта, да? Это же богохульство, Сяо, слыши… мгх. Люмин любезно закрывает ладошкой глаза Паймон, притягивая её к себе поближе, чтобы не улетела. — Ну-у-у, — обиженно тянет фея, — так нечестно, я тоже хочу посмотреть. — А я и не смотрю, — беззаботно парирует путешественница, юркая в переулок, чтобы не становиться невольным свидетелем великого проявления любви. Да и… её саму там заждался, ну, этот, тот самый, тот-чье-имя-произносить-нельзя, иначе появится и разрушит полгорода. И всё же в душе плещется такое умиротворяющее спокойствие, железная уверенность в будущем и яркая надежда на счастье. А у них — бросает последний взгляд за спину, туда, где Венти отчаянно ругается на ухмыляющегося Сяо из-за укушенного языка — всё будет хорошо. Теперь всё будет хорошо.

Аминь.