Партизанская тайна

Утренняя заря была кроваво-алой. Изредка шелестела золотистая трава, ветер пел унылые песни, а вороны гаркали, пролетая над пепелищем, оставшимся после артобстрелов сорок первого года. Птицы часто здесь кружились: цеплялись когтистыми лапами за ветки и осматривали места сражений. Они к войне уже привыкли. Май выдавался достаточно жарким, как и всегда на юге. Тем, кто с севера, тут непросто: привередливым к климату особенно. Местность непритязательная, лес светлый. Рельеф пологий; кое-где встречались холмы, в основном расстилалась степь. Однако лес был неприветлив для чужаков, потому что тут орудовали партизаны. Подпольные отряды вели игры по своим правилам. Андрей то и дело слышал, как соседние партизанские группировки резали провода связи, подрывали военно-полевые железные пути, по которым немцы доставляли боеприпасы, продовольствие и технику для своих войск. В последнее время ситуация накалилась, потому что вражеские отряды основались у реки Миус и вели успешные оборонительные мероприятия. Тем не менее, рота Андрея сложа руки тоже не сидела. Ягдкоманды хоть и пытались, но партизан пока не раскрыли. Русские исчезали, как будто сквозь землю проваливались. Партизаны могли приставить серое дуло винтовки к голове нациста, бездумно гулявшего по лесу, и выстрелить, могли полоснуть ножом. Чаще всего врагов оглушали и пытали, пытаясь выбить из них сведения. Кто-то шёл на это добровольно, кто-то молчал, как рыба. А кого-то убивали сразу. Почти полгода прошло с его первой диверсионной вылазки. Стал, так сказать, частью партизанской команды. К тому же, прекрасно зная немецкий по материнской линии, он симпатизировал помощнику штаба Артёму Винокурову, который отличался довольно категоричным нравом. Тот знал, что как потомок фольксдойче он может помочь им, поэтому, как только при вылазке на горизонте появлялся любой немец, Андрей сразу же действовал. Иногда допрос заканчивался плачевно: кто-то мог взяться за оружие и выстрелить в противника. Обычно с пораженного стаскивали всё необходимое, запасаясь трофейными гранатами, автоматами и патронами к ним. Ценилась одежда, а если она хорошего качества и впору, ценилась вдвойне. Если было съестное — брали всё; голод не тётка. Трупы либо закапывали у больших кустов, если успевали, либо сжигали. Сколько их было? Сто? А может, уже тысяча? Андрей с начала войны узрел, что такое смерть. Она преследовала его по пятам, холодно дыша в спину. Логанов верил, что если и умрет, то достойно, как молодой боец, успевший сделать малое за свою никчемную жизнь. Потому что иной судьбы на войне нет. Его светлая юность давно прошла. А застрелят или помилуют — право тех, кто его поймает. Громко вздохнул. Снял потрепанные галифе и потрогал воду. Прохладная, нагреется быстро. Зашёл по пояс и вытолкнул весь воздух из груди. Кожа на руках покрылась крупными мурашками и засаднила. Андрей резко задержал дыхание и погрузился вниз. Освежает. Хладит стойкий пыл, заставляет забыть обо всем, что происходит вокруг. Наконец, Логанов выплыл и прилизал одним движением руки выбившиеся волосы. Его натренированное тело отливало на солнце из-за капель воды. Будь тут девчонки, мигом бы растаяли. Улыбнулся этому. Утро спокойное, впрочем, как и остальные. Никаких допросов уже как неделю, видать, настал небольшой перерыв. Андрей жил в Горьком. Был студентом, учился на авиаконструктора и думал, что вся жизнь впереди. Пока война не настала. Отбор в действующую армию, военная подготовка, бои, а затем раздробление правой руки и ноги: рядом мина подорвалась. Реабилитировался несколько недель в городе, оккупированном немцами, а затем понял, что необходимо продолжать бороться. Другого выбора у него всё равно не было. Выжил только благодаря тому, что немецкие захватчики инфекционные отделения особо не жаловали: от одного запаха карболки сводило желудок. От травмы напоминало изредка болевшее колено да локоть. В лазарете Андрей вступил в стихийно организованную группировку, и вот их отряд преодолел долгий путь с начала 1942 года, пока не оказался на юге СССР. — Прохлаждаешься тут? Он не сразу расслышал вопрос Артёма и по-прежнему продолжил глядеть в даль, собираясь с мыслями. — Чем ты так увлечён? Не мыслями ли о Ксюше? — приветливо предположил помощник штаба, доставая металлический портсигар, уже успевший впитать тепло его тела. Он закурил, с силой выдыхая табачный дым. — Раритет… От бати остался, жаль старика. И мамашу тоже жаль. Проклятая, сука, война. Андрей обратил на него свое внимание и сжал губы. У Артёма в оккупации семью расстреляли.  Логанов переживал за собственную: как его сестра, работала ли на заводе, помогала ли матери, отцу, не обижал ли кто. Она была младше его на восемь лет, совсем недавно ей стукнуло шестнадцать. Когда началась война, она только выпустилась и собралась строить светлое будущее, пока её планы жестоко не разрушило радиосообщение Левитана. Андрей только сейчас услышал, что его снова позвал Артём. — Андрей, ты сегодня сам не свой. У нас хоть время появилось на передышку. Вон, Тонька довольна, что не только полусгнившая картошка есть. А Миша? Рад поди, что гармонику подвезли. Вне себя от восторга. — Что ты с этим заладил, Тём? Это, наверное, последнее, о чем бы я переживал сейчас. Ты шарманку о семье завёл, вот я и думаю о ней. Дрожь мгновенно накрыла его тело: утренняя прохлада сказывалась. Логанов решил остаться на солнце, чтобы побыстрее высохнуть и одеться. — Да ладно тебе. Треволнения в столь тихий час не нужны партизанам, подумай лучше о Ксюше. Красавица, умница. Во какая! — довольно бурчал он, руками рисуя её формы. Сигарету зажал в зубах, однако всё равно пытался бубнить. — Уже несколько недель нескромные взгляды на тебя бросает, а ты осёл, раз не видишь очевидного. Брать надо красотку — и на перины. В нашем случае хоть бы на сено. Андрей резко прервал его замечания лаконичным вопросом: — А сам чего не попытаешься? Кишка тонковата? Собеседник мгновенно рассерчал и бросил сигарету на землю, затоптав сапогом. — Ещё чего! Разве что не замечает она меня, поэтому гиблое дело с ней связываться. Я ей и с цветами полевыми, и с шоколадом немецким, а она всё нос воротит. Понимаешь, если баба любит одного, то решит, что остальные ей в подмётки не годятся. Опыт жизни, знаешь ли… — Да любую можно охомутать, тоже знаешь, опыт жизни, — улыбнулся Логанов и, поняв, что тело наконец высохло, принялся тепло одеваться. Солдатам скрывать друг от друга нечего.  День выдавался холодным, но грело солнце, поэтому сильной прохлады Андрей не почувствовал. Порой из-за обилия ливней, молочного тумана и температуры в десять градусов ночью вся команда сидела по землянкам, освещённым лучиной, и не рыпалась с места. — Я бы поспорил, да не охота с тобой. Всегда выигрываешь. — А ты попробуй. Артёмка скис ещё больше. — Когда так говоришь, сразу чую, что победа не на моей стороне. Андрей надел галифе, гимнастёрку и попрыгал на месте для усиления кровотока. — Ты же не можешь знать наперёд, вот и попробуй. Будь решительнее и позови на свидание. Придумай несусветную чушь про самый важный разговор на свете и посмотри на её действия, — предложил Логанов и опустился на сочную желтоватую траву. Она мягко просела под тяжестью тела и приняла форму партизана. Он раскинулся на ней, вдыхая пряный аромат. Прекрасно, когда чувствуешь себя одним единым организмом с огромной природой, огромным миром. Только благодаря ней хочется жить и любить этот кусочек земли, не объеденный войной. Вслух же он ничего не сказал: Артёмино присутствие не позволило. — Не знаю, подумаю. Может, в этот раз я окажусь куда более удачливым, — недоверчиво произнёс он и устремил взгляд на горизонт, начинавшийся за опушкой леса. — Нам пора возвращаться в отряд. — Пора, — повторил Логанов и наконец встал, отряхиваясь от листьев и сухой травы. Они ушли, оставив за собой человеческий шлейф запахов. Без них, наверно, природа так бы и оставалась дикой и неприрученной.

* * *

День в отряде проходил обыденно и даже лениво-затяжно. Утром многие партизаны упражнялись, чтобы поддерживать себя в тонусе, женщины готовили, перевязывали раны тем, кто получал их в тылу врага. Совершались рейды по окрестным районам — группы уходили на два-три дня, неделю, чтобы выведать обстановку или совершить диверсию. В такое обострённое время вылазки были довольно опасной затеей, потому как немцы с Миус-фронта всё чаще выезжали разведывать обстановку. Неприметный лагерь находился в смешанном лесу в десятках километрах от ближайшего населённого пункта, в котором остались одни старики и дети. Женщин-хозяек там редко можно было сыскать: многие отправились на фронт помогать раненым, а оставшихся заставили работать на заводах. Марфа Васильевна, одна из старост села, выхаживала беспризорников и кормила тем, что давала земля; больше о них было некому заботиться. Немощные мужики до кровавых мозолей работали на полях, пожилые нянчились с детьми, а подростки работали далеко на заводах в Ростове вместе с остальными трудоспособными женщинами. Летом варили полезные травы, коренья, собирали абрикосы и орехи, осенью охотились на зайцев и полевок, а зимой доставали варенья. Крупной дичи здесь уже не водилось: истребили в первые месяцы. В лагере проблемы остались теми же, что и полгода назад. Кое-какую помощь оказывало государство, припасы и оружие добывали сами. Того, чего не было, додавали со скрипом в зубах, если и выдавали вовсе. Партизаны соскучились по сигаретам, мечтали о затяжке. Та же ситуация обстояла с мылом. В первое время отряду практически ничего не доставалось: приходилось жить в лесах, копая землянки и сооружая шалаши, охотиться на крупную добычу, а также собирать полезные травы. Например, березовый сок по марту считался деликатесом в горьковских лесах. Поселение жило крохотной, но непреодолимой тягой к выживанию — пока оставалась возможность, работали на износ. Тяжелый труд, недосып и частый голод провоцировали серьёзные болезни: умирали почти каждый месяц. Старухи в это время напевали похоронные плачи и причитания. Слёз было мало — со временем к смертям привыкли. Война истощила людей, усилила беспокойство. Страху добавляло то, что рядом, по слухам, находился эвакуированный трудовой лагерь. Он располагался примерно в восьмидесяти километрах от поселения, однако местных это не успокаивало. Вражеская авиация часто сбрасывала бомбы на деревни. От ближайших станиц остались лишь горелые поленья, усыпанные осколками. И множество мертвых тел было погребено под руинами, некогда именующимися «хуторами». После массовых бомбёжек, оккупации городов, нападений и пленения миллиона красноармейцев — нацисты не без причины стали классовыми врагами народа. Поэтому зачастую у партизан действовал негласный указ: видишь немца — убей без допроса. Пока что обстановка была относительно спокойной, но как только грянет сводка о вражеском нападении, как только военные корреспонденты начнут публиковать шокирующие известия, партизанская группировка сменит дислокацию, чтобы продолжить сопротивление. Майские дни тянулись долго. После дождей трава пахла пряно и свежо. Андрей, кажется, на всю жизнь запомнил этот аромат, ровно как запах крови, разложения и пепла. Чтобы отвлечься от рейдов и мыслей о немецком наступлении, Логанов разряжался физкультурой. Отжимания, приседания, бег в километр — когда получалось. Поддерживать тело в хорошем состоянии ему было важно. Создавало иллюзию непомерной силы. График у Логанова был плотным. Он работал с документами, следил за деятельностью своей роты, часто наведывался к Артёму, выходил на рейды. Жизнь кипела своим чередом. Война закалила его. Научила быть твёрдым, как кремень. Не жаловаться, не ныть, не паясничать — а вкалывать. Не поддаваться чувствам, слушать солдатские инстинкты — зачастую они правильные. Жалеть кого-то не стоило; только люди, бок о бок сражавшиеся подле него, заслуживали сочувствия. Остальные — белые испуганные лица — предатели. Андрей знал, что такое война. Когда был рядовым, он участвовал в военных действиях, по несколько дней лежал в окопах, убивал противников. Разве жизнь сейчас могла стоить дорого? Многие Родину-мать продадут за кусочек свежеиспеченной корки. Логанов поддерживал баланс в отряде, контролировал ситуацию, но иногда руки всё-таки предательски дрожали, выдавая паническое расстройство, которое заработал партизан в этой холодной и беспощадной войне. Андрей с силой пнул носком сапога пожухлую траву, уселся на неё очередным утром и провел руками по лицу. Приступы настигали его нечасто: только когда он много думал. Поэтому больше всего партизан ненавидел компанию самого себя. Спустя пару минут отлегло, и Андрей натянул привычную маску безмятежности. Лениво встал, разделся и вступил в воду. Медленно поплыл, упиваясь нежной прохладой озера, успокоил мысли, вернул трезвость ума. — Андрей! Он обернулся всем корпусом. Издали бежала Аксинья, чем-то размахивая в воздухе. — Телеграмма тебе пришла! От сестры твоей. Мгновенно забыв про то, что он купался нагим, Андрей начал выходить из озера. Аксинья мигом отвернулась, закрывая глаза левой рукой, а правой держа нераспечатанное письмо. Логанов с трудом надел штаны на мокрые ноги, и только затем взял из рук девушки послание Анисьи. Руками оторвал белый краешек, вытащил бумагу и впился взглядом в почерк сестры: «Андрюша, привет! Родной мой, как ты там, всё ли хорошо? Маменька наша работает, я вместе с нею. Трудодень выплачивается продуктами. Очень тяжело каждый день надрывать спину за кусок хлеба, но мы привыкли. Ждем, когда война наконец закончится. Отца нашего на фронт забрали…» «Что за черт!» «… Писем он нам не пишет, мы не знаем даже где он. Маменька плачет, боится, что могли убить во время военных действий. Надеюсь, что с тобой все в порядке. Очень скучаем, пиши почаще, Андрюша, я хочу, чтобы у тебя все было хорошо,

Твоя Анисья».

Логанов глубоко вздохнул. Новость о мобилизации отца была лишь вопросом времени, но взволновала его немало. Грязно выругался, быстро собрал вещи под удивленным взглядом Аксиньи, и отправился обратно в лагерь. Она пошла следом за ним, не решаясь заговорить. Андрея раздражало присутствие людей, когда он погружался в свои мысли. Уединялся на озере партизан тоже по этой причине. Хоть и приходилось платить за это паническими приступами. — Да что ты за мной увязалась? — прикрикнул он на неё. Партизанка остановилась, как вкопанная, но затем подошла и невинно заглянула в его бушующие гневом глаза. — Андрей, расскажи мне о содержимом письма. Людям всегда легче, когда они выговариваются. — Просто оставь меня в покое. Он обошёл её и продолжил упрямо идти. Аксинья не отставала. Андрей ничем не хотел с ней делиться. И дело было не в том, что она влюблённая по уши красавица. В его семье было не принято жаловаться на проблемы: легче переварить мысли одному и прийти к какому-то логическому заключению. — Андрей… — вновь заговорила Трофимова. — Я ведь хочу как лучше. Он ответил, не поворачивая головы. — Я тоже хочу как лучше. Не бери в голову, ничего не случилось. Трофимова решила не наседать. Захочет — сам расскажет. — Тёма хочет пригласить тебя на свидание. Соглашайся, — ухмыльнулся он, раздвигая молодые ветки. Аксинья вспыхнула алым румянцем. — Не могу! И не уговаривай. Знаю, что он глаз положил на меня. А мне другой давно нравится. — И кто же это? — вопросил он. — Ты, Андрей, — потупилась она, замедлив ход. Если бы Логанов сейчас её видел, то понял бы, что она не врёт: щёки горели краснотой, глаза блестели, а грудь часто-часто поднималась. Андрей остановился и наконец развернулся к девушке. Взглянул на неё, отчего та опустила глаза, положил свои большие руки на её узкие плечи и произнес: — Аксинья. Никто не помогает мне так, как помогаешь ты. И я правда ценю это, — на пару мгновений он замолчал, пристально вглядываясь в её лицо. Казалось, ещё пару секунд, и она горько заплачет. — Но мы слишком разные. Насильно мил не будешь. Не могу я тебя в ответ полюбить. Губы задрожали от нахлынувших эмоций; она почувствовала влагу на лице. Ксюша обещала себе не плакать, но не смогла сдержаться. Слишком часто она воображала себя с Андреем, и не могла принять того, что им идти по разным дорогам. — Я пока что не встретил родственную душу. И вряд ли это случится так скоро. — Тогда почему бы нам просто не попробовать? У тебя никого нет, я тоже одна. В ближайшее время мы точно не обретём семьи, — смело заявила она. Логанов выдохнул. — Аксинья… Не хочу так. Это не по-человечески, — партизан прервался, посмотрев за её спину. — Не забывай, что есть Артём. Я бы не хотел так поступать с ним. — Он просто примет случившееся, как факт. Мы с ним обещаниями не связаны, — утверждала она. Логанов не согласился. — Ты не права. Наши судьбы уже переплетены. Война нас связала, отряд, рота. Общая цель. Мы едины, а с Артемом почти что братья. Если я с ним так поступлю, то никогда не прощу себя. Аксинья загрустила. Андрей гладил её по плечам и смотрел с нежностью, как на близкого друга. Он не хотел выяснять отношений, тем более с ней, но и не обидеть тоже не мог. — Тогда что мне делать? — почти шептала она, потупив глаза. Несмотря на это, Аксинья была очень прелестной. Русые волосы, нежные пухлые щёки, тёмные брови и длинная, тонкая изящная шея. Любой бы оценил её красоту, ценил её и Андрей, только ничего к ней не чувствовал. Она как неизведанное искусство, которое не хочется раскрывать и разгадывать. Логанов отстранился. Постарался держать дистанцию. — Пережить этот период. Он пройдет, уверяю тебя. Когда война закончится, начнёшь думать о семье, найдешь мужа. А про меня забудешь. — Нет, Андрей. Я даже не знаю, выживем ли мы завтра: нас могут запросто обстрелять с вражеских позиций. Мне хочется быть здесь и сейчас: когда мне ещё выпадет такая возможность? Он ничего не ответил на эту реплику. — Я приму его предложение, — выдала она спустя пару секунд. — Только откуда ты знаешь, что он в меня втрескался? — Думаешь, мы таким не делимся? — Ах да, — Аксинья наконец улыбнулась: ей полегчало. Андрей это заметил и вскоре тоже успокоился. Он надеялся, что проблема была решена. Оставшуюся дорогу они проделали молча.

* * *

Проживал он в отдельной землянке. В ней всегда одиноко, пыльно и пусто. Каждый вечер он приходил обратно, садился за стол, откидывая голову, и вздыхал с сожалением. Очередной прожитый день. Завтра будет такой же. Здесь редко бывали люди, потому что Андрей не любил посетителей: возникающие проблемы партизан предпочитал решать на улице. Аксинья оказалась права. Жить надо было здесь и сейчас. А женского тепла ему как раз не хватало. Может быть, стоило попробовать? В конце концов у него не было даже отношений. Неожиданно карандаш, который он крутил, раскололся на две половины в его руке, деревянными сколами впившись в кожу. Андрей присвистнул, откидывая его в сторону. Взялся руками за голову, кладя локти на стол. Виски болезненно кололо, губы дрожали; напряглись даже желваки. Он старался зажмуриваться в такие моменты, но помогало это редко. Вновь стук в дверь. — Сейчас! — гневно воскликнул он, убирая все документы с края стола в ящик. Накинув шинель, он приоткрыл дверь. Перед ним стоял взбудораженный Артём. — Не поверишь, что случилось! — Дай угадаю. Ты позвал её на свидание, и она согласилась? Винокуров округлил глаза от удивления. — Да, но как ты… — Догадался. Заходи, если надо, — Андрей отошёл от двери, приглашая войти. Артём замялся. — Да нет, я так, новостью поделиться пришёл. Знал, что Логанов гостей не жаловал. Но партизан был непреклонен, словно решил отойти от возведённых постулатов. — Я настаиваю. И Тёма согласился. Прошёл в домик-землянку, снял верхнюю одежду и повесил на свободный крючок. — Водки? — предложил Андрей. — Только не говори, что у тебя она есть. Артём не переставал восхищаться проворностью главаря. — Однажды стащил у немца: он так сжал бутыль, что я буквально вырвал её силой. Всё, что жизненно-важно, обязательно приволоку. Водка сейчас как раз штука очень нужная. Говоря об этом, Логанов улыбался. Артёму нравилась его улыбка. Она мгновенно освещала лицо хмурого Андрея жизнерадостностью и умиротворением. Жаль только, что улыбался он редко; всё больше делами был занят. Даже круги под глазами появились. — Меня отправляют на вылазку. — Да… Слышал, — вздохнул Логанов. Артём постарался сохранить дух беззаботности: — Просто слушок прошёлся, что забросят почти вплотную к немцам. Но да ладно. Всё, что ни делается, к лучшему. Андрей улыбнулся, чтобы поддержать товарища, и подал стакан. Тот благодарно кивнул и с удовольствием выпил. Андрей тоже прислонил губы к алкоголю, но так и не решился глотнуть. Отставил, отчужденно взглянул на Винокурова и погрузился в свои мысли. Он всё думал о письме сестры, об отце, призванном на фронт, о матери. И не мог успокоить ворох дум. — У тебя кровь идёт, — заметил Артём, взяв Логанова за руку. Как раз в том месте карандаш и проткнул кожу. Андрей внимательно осмотрел порез и только потом увидел, что рукав тоже пропитался бурой жидкостью. — Я и не заметил… Нужно сдать прачкам. Винокуров наблюдал за Андреем и не знал, как начать разговор. В это время Логанов прижег ранку, втянул воздух через зубы и прикусил нижнюю губу. — Помнишь, я утром спрашивал, что с тобой такое? — начал Артём. — Тебя, может, беспокоит что? Логанов вскинул брови. — Меня? — Тебя. Просто решил поинтересоваться: вдруг моя помощь нужна. Неужели это так заметно? Сегодня он и правда немного не в себе. Решил отмахнуться. — Сам понимаешь, война. Воротит меня от всего этого уже. Тёма выпил вторую стопку, предназначавшуюся для Андрея. Логанов в это время сел обратно, потирая ваткой покрасневшую кисть. — Может, назначишь меня временным руководителем? На должности помощника дел поменьше. — Ты имеешь в виду сменить шило на мыло? — саркастично усмехнулся Андрей. — Нет, не хочу. Был бы я снова рядовым… Винокуров закатил глаза. — Что, цеплял бы девчонок? Или предпочел лежать на земле круглыми сутками? — Тогда уж домой, — заключил Логанов. — Дом — это свобода. Давно ушедшая, недосягаемая, где-то в глубинах разума еще живучая… Логанов снова затосковал по семье. — У нас в последнее время только и судачат о соседних деревнях и их тайнах, — решил сменить тему Артём. — А что говорят? — поинтересовался Логанов. — Всякое. Например, что девушки там исчезают и жители что-то скрывают. И что трудовой лагерь с этим как-то связан. Удивительное дело: простой люд никогда не знает, где они находятся. А тут обозначился какой-то смельчак, который разведал обстановку и выяснил, что там кто-то да содержится. Там, говорят, босых узников гоняют по горячему щебню. Жара днём невыносимая, сам знаешь. — Будь это немцы, я бы что похуже им придумал. — Ещё говорят, что у них расстрел за несоблюдение правил. А в камере допроса пытают до смерти. И в складах такой запас продуктов, что комната забита до самого потолка. — Ничего необычного. Я уж думал… Артем перебил. — Это не всё. У нас партизаны вовсю спорят, был ли у них офицерский бордель, где, по слухам, первоклассные крáли элиту обслуживали. — Чего только не услышишь! И ты правда в это веришь? Винокуров долил себе водки и предложил Логанову. Тот отказался. — Я бы тоже его проверить хотел. Если то, что говорят, — правда, то мы тихонько посмотрим и уйдем. Я ведь на несколько батонов с палкой колбасы поспорил. А в моих запасах нет даже краюхи, чего уж там о колбасе кумекать. Андрей шумно вздохнул, явно недовольный затеей Артема. — Я – пас. Ты к ним на территорию не войдешь, даже если будешь искусно врать и придумывать сказки про НКВДшного батю. — Ну пожалуйста! Умоляю. Мне страсть как важно доказать, что есть на самом деле и этот лагерь, и бордель. — Да ты просто боишься батонов не найти, — улыбнулся Андрей. — Ладно, я подумаю. Артем победоносно хлопнул в ладоши и что-то квакнул. Логанов решил его проводить: если остальные партизаны узнают об алкоголе, мигом слетятся, как мухи на мёд. Нет-нет, эта водка принадлежит только ему!

* * *

Ночь была и правда прохладная, но, тем не менее, приятная телу. Логанов, проводя Артема в землянку, решил прогуляться на свежем воздухе. Хотя он и не пил, запах алкоголя всё же заставил несколько расслабиться. — Офицерский бордель. В трудовом-то лагере, — задумчиво пробормотал он сам себе. Андрей шёл все дальше в заросли. Туманно, мутно и свежо. Вскоре партизан вышел к небольшой речке. Логанов решил присесть. Приобнял колени, взглянул на мерцающую в ночи воду, и лицо его расслабилось. Он не знал, сколько так просидел, задумавшись о чем-то своём. Стало холодно. Логанов моментально пожалел, что оставил шинель в землянке. Однако он бы с радостью пожертвовал ей ради этого невозмутимого вида. Где ещё можно найти такой покой? Здесь тихо и нет страданий. В подобных местах партизан совершенно забывал о краткосрочности жизни. Его опустошило горе, разбило, сделало зависимым от адреналина, который он получал в рейдах на немцев. Партизан осознал, что являлся порочным плодом войны, не ведавшим жалости. Он убивал, потрошил и калечил судьбы. И верил в то, что делал это во благо стране. Ему хотелось выжить. А когда человек хочет выжить — он становится зверем. Полному превращению мешали оставшиеся человеческие чувства. Иногда поднимался ветер, свистел и трепал шевелюру деревьев. Под его напором плавно опадали сухие листья в зеркальную гладь воды. Мерно плывя, они теснились к берегу. Логанов решил, что пора возвращаться. Луна была яркая, отливающая серебром. По ней Андрей как раз нашёл дорогу обратно. С каждым шагом он чувствовал, как тяжесть покидала его тело и душу. Может, природная терапия и помогла, но сможет ли она выручить в следующий раз? Наконец он вышел из пут леса и встретил ближайшую партизанскую группу. Сидящие обратили внимание на неожиданного гостя, но как только в нём был узнан Андрей, то их интерес сник. Рядом горел мелкий костёр из жестяной печки, ютились неприметные дома-землянки, скрытые за мохнатой травой, листьями и ветками. Он прошёл мимо компании и направился к своему дому. Зайдя, почувствовал только запах пота. Андрей вздохнул, устроился на лежанке и забылся глубоким сном.

* * *

Проснулся он на рассвете изнурённым. Кружилась голова, в горле пересохло. Он давно не чувствовал такой усталости и беззащитности перед окружающим миром. Партизан скинул это состояние на неожиданные известия и разговор с Винокуровым. На улице слышались приглушённые голоса. Логанов открыл глаза и всмотрелся в стол, стоявший слева от него. Отряхнулся, так как спал прямо в одежде, вышел и направился к столовому пункту. Благодушная Тонька с переносного котелка положила ему рисовую кашу. Поставив миску на стол, Андрей налил воду во флягу и поблагодарил её. Логанов всё думал о еде, пока вдруг не вспомнил, что ему пришла телеграмма с требованием встречи в доме старосты. Заслушавшись слухов о трудовом лагере, он совершенно позабыл рассказать об этом Артёму. Андрей понурился, но противиться долгу не стал; поел, помыл тарелки и принялся собираться в дорогу. Сопровождали его Винокуров и Демьянко. Первый уже успел размечтаться о том, как войдет в офицерский бордель, найдет самую красивую бабу и устроит ей представление, а второй даже не понял, куда они направлялись. — Не путай человека, Артём. Мы едем к старосте. Машин они не использовали во избежание лишнего шума. Казацкие лошади как раз позволяли сделать поездку и тише, и быстрее. Тащиться пешком было далеко, поэтому Андрей долго не раздумывал. Три наездника вскоре были готовы. Им подали лошадей, и они отправились в путь. Предстояло добраться до поселения. Водил его обычно Пономарёв, но в этот раз вызвался Демьянко, так как первый был занят организационными делами своей роты. Петя Демьянко очень любил партизанскую кавалерию, так как считал, что в ней состояли лучшие кони-тяжеловозы на всём юге. Он думал так неспроста: партизаны, союзничая с казаками, получили от них замечательных лошадей. Андрей проверил, запасены ли продукты, и приказал идти в путь. Можно ли было красочно описать моменты, когда скачешь на лихом коне по ухабистой дороге, по густым лесам и жёлтым степям вдоль Дона? Никак нет. Логанов заглядывался на каждое отличительное своей формой дерево, вдыхал запах сосновых и еловых иголок, путешествовал по этому безграничному золотому безлесью и получал неимоверное удовольствие. Наверно, именно в этом состояло его призвание: слиться с природой, оставив свой след. Демьянко был впереди; Винокуров замыкал короткий строй на буром коне. Андрей не помнил точной дороги к селу, так как был там с месяц назад, однако некоторые пейзажи он всё же узнавал и радовался им, точно ребёнок. Погода была чудесной. Светило яркое солнце и порой правда жарило, но, несмотря на его попытки сломить путников, свежий воздух дул в их сторону. Пётр часто ворчал, явно чем-то недовольный, и это не понравилось Андрею. — Что-то не так? — подъехал он к Демьянко, всмотрелся в его виноватый вид, всё ещё не осознавая, что происходит. — Товарищ… Начальник… Кажись, мы сбились с пути, — замялся Пётр и почесал затылок. Логанов только потребовал одну вещь: — Дай мою карту, Артём. Тот послушно слез с лошади, достал жёлтую старую карту и передал в руки Андрею. Тот отметил на ней точку, откуда они вышли. — …Если мы шли только на юг вдоль Дона, — говорил партизан, — то получается, что отклонились от курса примерно на пару километров. Демьянко, да кто же тебя взял в разведчики! Не можешь даже маршрут составить! А если бы немцы нагоняли, то что, завёл бы нас в степь, чтобы удобной мишенью стали? — недовольно бурчал он. — Вот и куда теперь идти? Беспомощно вскинув руками, он осмотрел всю команду. Пётр глядел в сторону, а Артём ждал следующего приказа, гладя лошадь по её тёмной жёсткой гриве. — Так, ладно. Сворачиваем нынешний план. Возвращаемся назад и уже оттуда идём к деревне. Надеюсь, хоть в этот раз не ошибёмся. Теперь во главе стоял Андрей. Он уверенно повернул назад и вскоре, как посчитал, вышел в правильном направлении. Команда неловко молчала, особенно смутившимся выглядел Демьянко. Он не ожидал, что впервые даст сбой в своей прекрасной интуиции. Она никогда не подводила Петра, он доверял ей, как второй матери. Однако что-то пошло не так. И это «что-то» ему очень не понравилось. Андрей то и дело сверялся с картой. Недовольно хмыкал, дёргал плечами, но продолжал уверенно двигаться, словно бы знал, куда едет. Логанов и сам понимал, что они потерялись. С момента их вылазки прошло уже несколько часов, а они заблудились в трёх соснах. Далеко уйти их отряд точно не мог, оставался только один вопрос: как вернуться обратно, если найти населенный пункт нет шансов? — На перерыв! — объявил Андрей, и все слезли с лошадей. Привязали их к толстым низким сучьям деревьев и взяли из вещмешков всё необходимое. Жарко. Теперь действительно стало жарко. Логанова радовало, что хотя бы в лесной тени они оставались в полной безопасности, как и их лошади. С винтовками, автоматами через плечо они внимательно осматривали незнакомую местность. За лесом начиналась пологая степь, а где-то вдалеке уже искрилась речка. Было не до разговоров. Настроение членов команды ухудшалось с каждым часом. Винокуров и Логанов обвиняли Демьянко, Демьянко — собственную интуицию. Перекинувшись парой рабочих фраз, они встали с мест и снова оседлали коней. День клонился к вечеру, блестел розово-оранжевый закат. Андрей сильно укусил губу. И куда теперь? Что делать? Панику свою он не выдавал. Решительно шёл назад по собственному пути, затем только вперёд сквозь толстые ветки кустарников, бивших лошадей по бокам. Прошло ещё несколько долгих часов, и вот за кромкой уже темневшего леса перед ними замаячили невысокие строения из гранитных блоков, обитые колючей проволокой. Рядом стояли военные грузовики, ржали кони, нарушая непривычную лесную тишину. Раздался короткий выстрел и крик незнакомого солдата: — Охраняемая территория! Немедленно остановиться!