Партизанская тайна

Ночь была тёмная. Даже несмотря на то, что за окном бушевала зимняя вьюга, а к окнам прилипали снежинки и медленно таяли от перепада температур. Андрей долгое время смотрел в окно, слушал вой ветра и молчал. Йозеф давно спал, но и его сон был неспокоен: часто он ворочался с боку на бок и громко вздыхал. Логанов почти не моргал. В голове иногда возникали мысли, но зацепиться за них не удавалось. Стоило хоть чуть-чуть задержать их, и они тут же ускользали. Поэтому Логанов ни о чем не думал; ему это было не надо. Позже ему снился сон. Сперва он стоял на кухне, залитой мягким желтым светом. Такой обычно бывает в мае, когда полноценное лето еще не настало, но холодная зима осталась далеко позади. Мир меняется, солнце наконец выходит из-за облаков, и ранним утром, когда мама стоит на кухне, а где-то на улице кричат дети, начинается настоящий май. Ему снилась Ася. Она стояла в гороховом платьице, с заплетенными в толстые косы волосами. Как-никак выпускница. Она красовалась перед зеркалом и, бросив удивленный взгляд на Андрея, лишь спросила, что с ним случилось. Отец, до этого сидевший в такой же залитой светом гостиной, высунул голову к дверям и спросил то же самое. «Этого не может быть», — отвечал Андрей серьезно. Действительно. Этого не могло быть. Ведь Андрею уже давно не двадцать четыре, а любимый май оставил его много лет назад. Анисья больше не выпускница, а мама давно не готовит. Что уж говорить, отец и на войне побывал. Вряд ли он тот, что прежде. Впрочем, именно таким Андрей его и запомнил. Запомнил время, когда по-настоящему был счастлив и ничего этому счастью не мешало. Ему снилась война. И то были вовсе не канонады артиллерии, запах пороха и отчаянная предсмертная беспомощность. Друзья ему снились. Снилось, как Аксинья готовила полевую кашу, а рядом с ней вальяжно сидел Артёмка, не сводя с благоверной глаз. До того влюбленными глазищами он смотрел, что Андрей думал, будто зря вмешался. Стыдно ему было. Он сломал жизнь Аксинье. Да и Артему не облегчил страдания. Хоть бы помог, хоть бы наставление дал. Ничего он не сделал. Однако тогда им, казалось, было вовсе не до Андреевских дум. Они улыбались ему, будто ничего плохого никогда не случалось. И снова спрашивали, что с ним произошло и почему он так испуганно выглядел. И снова он отвечал, что с ним все в порядке. Глупо улыбался, не веря своим глазам. Потом, окрыленный, возвращался в действительность. Нет ни Артемки уже, ни Ксюши. Сердце сжалось от боли в тот момент, а к глазам подступили слезы. Не должно оно было так произойти, не должно было! Логанов отвернулся, и рядом с ним появилась его казацкая лошадь. «Красавица моя», — нежно сказал Андрей. Попытался было дотронуться до её морды, но она тотчас исчезла. За один сон он побывал во всех уголках Родины, где хотел бы хоть на мгновение остаться. Донская речка, голубая от неба, с озорством переливающаяся в далекие края; желтая длинная сухая трава, колышущаяся от каждого дуновения нечастого ветра; курени, богатые и бедные, высокие, красивые; хутора, разрушенные и целые, живые и мертвые. Везде, где бы он ни был, присутствовала некая щемящая тоска. В каких-то местах он был с Йозефом, искренним, любимым, в некоторых со своими партизанами, преданными и воинственными, где-то рядом с друзьями, веселыми и беззаботными. Иногда хотелось хоть разок вернуться туда, в недавнее прошлое, вспомнить былое, пропустить стаканчик, поговорить по душам. Затем приходило осознание. Болезненное до исступления, раздирающее до костей. Что-то не отпускало его. Логанов часто возвращался в свои воспоминания, лелея и взращивая их, не давая погаснуть. Быть может, это была тоска. Или страх всё забыть. А, может, всё и сразу. Когда-то Йозеф чувствовал то же самое. Теперь же на его месте оказался Андрей. Где-то он потерял свою беззаботность, вечную юность. Может, и на войне он должен был погибнуть, как герой. «Это не так», — отвечал Артём, жуя травинку. «Я не смог тебя защитить. Никого не смог». «Зато Йозефа смог, поэтому он выжил. Разве этого недостаточно?» «Я всех хотел спасти…» «Дурак ты, Логанов. Наивный и самый глупый. Зато честности тебе не отбавлять. И смелого порыва тоже. Береги это». Андрей проснулся от голоса Йозефа. Он долго не мог его добудиться, а как только это получилось, то Логанов почувствовал влагу на щеках. Попытался отвернуться, но Этингер лишь встал на колени и обнял его. Молча. Для этого не надо было слов. Это уже было им привычно.

* * *

Андрей вёл затворнический образ жизни. Изначально ему это пришлось по вкусу, затем хотелось лезть на стенку. Йозеф каждый день уходил на работу, оставляя Логанова наедине с самим собой. И до неприятной печали были его мысли в эти уединенные моменты. Этингер возвращался вечером, уставший и совершенно без сил. Андрей же был полон энергии, но не знал, куда её деть. Йозеф был зачинщиком шахмат, настольных игр и чтения, и Логанов активно принимал в них участие, но этого всё равно не хватало, чтобы полноценно устать. После Ялтинской конференции Сталин потребовал немедленной репатриации советских граждан на родину, и совместные планы Логанова и Этингера пошли совершенно иным путём. Вопрос гражданства стоял остро — обеспечивать нужно было не только себя, но и Андрея. Особенно ярко это проявилось после того, когда Логанова поразила горячка. Йозеф сумел вызвать доктора, но побоялся, что тот немедленно расскажет об Андрее властям. Тот не рассказал. Прописал лечение, сделал вид, что это было не его дело, и ушел. Йозеф стал часто об этом переживать. Он видел, как метался Андрей, как нехорошо ему было сидеть в одиночестве и потакать своим безумным мыслям. Иногда у немца тоже проскальзывали те самые думы, которые стоило бы навсегда спрятать в закоулках подсознания, но он не мог от них избавиться: они были для него как навязчивые спутники. Этингер боялся, что Андрей когда-то не выдержит и покончит жизнь самоубийством. Порой ему становилось лучше, однако в иной момент брала сильнейшая хандра, и ничего не помогало в борьбе с ней. Разве что крепко выпить и забыться. Однако Йозеф не мог постоянно позволять этому случаться, поскольку пора, когда Андрей брал за него ответственность, уже давно миновала. Сейчас настала его очередь нести эти обязательства. Именно поэтому Йозеф, несмотря на большие сомнения, уговорил Андрея отправиться в лагерь для перемещенных лиц и заявить о намерении получить гражданство. Сперва он воспринял новость крайне категорично и отказался в таком случае выходить из дома вовсе. Этингер приложил немалые усилия только ради того, чтобы заставить Андрея хотя бы согласиться. С каждым днем он терял терпение. Ему было тяжело совладать с тяжелым характером изменившегося Логанова. Он стал капризным и упрямым, прямо как настоящее дитя. В моменты Йозеф осекал себя, чтобы ненароком не бросить фразу, которая могла бы вернуть Андрея в прежнее состояние. Он молча подходил и обнимал его, и тот всегда терялся в своих дальнейших беспочвенных рассуждениях. Еще ни разу не случалось, чтобы он оттолкнул его или потребовал уйти. Вероятно, Андрей и сам понимал, что делал хуже, поэтому в один момент согласился, и они назначили день, когда смогут вместе отправиться в лагерь. Шанс на получение гражданства реализовывался только в случае прошения в лагере для перемещенных лиц. Андрей предусмотрел этот вопрос сильно раньше: все его документы были при нем, однако многие из них он оставил у Йозефа. Идти было около часа пешком, но Андрей не хотел отправляться ни на автомобиле, ни на автобусе. Он избрал для себя избитое партизанское решение: разведать местность на своих двух. Этингер согласился с его условием, и в назначенный день они вышли на теплую городскую улицу. Андрей нечасто прогуливался по окрестностям: в основном, когда восставала темная ночь, а луна принимала землю в свои владения, он мог наслаждаться прогулкой без лишнего обывательского внимания. Логанов выделялся среди местных: он был высок, хорошо сложен, отличался темными волосами, которые обожал перебирать Йозеф, и черными, как смоль, глазами. На него всегда обращали внимание, и это внимание его пугало. Обычно прохожие ничего не говорили, но когда Йозеф наблюдал поодаль, то ясно замечал, как их лица перекашивались от омерзения, вытягивались, превращаясь в свирепый оскал, а сами они отходили дальше от чужестранца, как от врага родины. Вопреки всем увещеваниям о смене режима, некоторые немцы оставались верными национал-социализму, и Йозеф это отлично замечал. Вряд ли эти люди были на передовой, вряд ли эти люди видели ужасы войны. Они не слышали ни о евреях, ни о славянах – в их беспокойных головах прижился лишь крохотный зачаток того, что творили их земляки. Немцы не делали ничего страшного, они лишь оборонялись от внешнего врага, ведь Сталин ясно и отчетливо дал приказ, что сотрет Германию с лица земли, а перед этим начнет войну на уничтожение коренных арийцев. Поэтому Германия нанесла превентивный удар и вторглась в Советский Союз. Немцы были не кровожадны, не беспощадны — это всё хитрые происки стран Антигитлеровской коалиции с их евреями во главе. Немцы проиграли, но они не лишились национальной гордости за свои подвиги; они не вышли победителями, зато сохранили себя и удержали страну от окончательного падения. Йозеф знал, что, кого бы он ни спросил, в ответ услышал бы только это. Вряд ли хоть кому-то было дело до руин на западе Советского Союза. Действия немцев были немыслимыми, бесчеловечными — и никто не хотел ни видеть, ни слышать, ни говорить. Все предпочли забыть о том, что произошло, словно это была обыкновенная случайность, простая война, а блокада Ленинграда не иначе как долгая, но добросовестная с позиции немцев осада. Никакого голода, никаких убийств, никакого уничтожения. Немцы были героями, проигравшими, ослабевшими, но героями. Потому Андрей и казался им славянско-еврейским отпрыском, не заслуживавшим жить с ними на одной земле. Этингер был готов вступиться, распалиться в споре, ударить. Он попросту не смог бы оставить в беде Андрея, если бы кто-то решился заговорить с ним в неподобающем тоне. Однако претензий никто и никогда не высказывал: дело ограничивалось исключительно враждебными взглядами, которые Логанов видел и пропускал через себя. Ему было тяжело. Оказаться вдруг в неизвестной чужбине, вокруг кишащих полчищ врагов, воспринимавших его как унтерменша, и не иметь возможности на это повлиять — Андрею многого стоило поддерживать себя в относительно стабильном состоянии. Они много говорили о том, почему Андрей решил остаться. Он считал, что Йозефу не нашлось бы места на его родине, ведь власть ужесточилась, немцев репатриировали на Родину, а если не репатриировали, то заставляли работать до отказа ног в трудовых лагерях. Йозеф бы не увидел ничего хорошего в такой жизни, не смог бы влиться в общество, получить гражданство и стать по-настоящему своим. Он был прихожанином не в своей церкви, и Андрей много раз твердил ему об этом. В конце концов Йозеф смирился с его решением. Тем не менее ему было несколько в обиду понимать, что Андрей разорвал отношения между всеми своими родными и близкими лишь ради того, чтобы приехать туда, откуда он больше не сможет вернуться. На это Логанов всегда отвечал, что на родине больше не было той жизни, которую он так любил и желал вернуть. Знать и осознавать, что в том, словно ином мире, не осталось его товарищей — две стороны одной медали. Если товарищей уже нет, а родные смогут обойтись без него — справедливо ли уезжать? Впрочем, не проходило ни дня, чтобы Андрей не думал об этом. О некоторых мыслях он честно рассказывал Йозефу, о некоторых предпочитал умалчивать, словно его воспаленный мозг никогда о них не ведал. Они не говорили о войне — эта тема стала их единогласным табу. Сперва, при упоминании тех военных событий, Андрей не сдерживался и начинал навзрыд плакать, и слова будто застревали в горле. После нескольких напрасных попыток выведать, что же на самом деле случилось с Артемом, Йозеф смог узнать лишь одно: его смертельно ранили во время очередного боя в окопах. Большего ему понимать не хотелось, но Андрей пытался продолжать рассказ, запинался и долго молчал, проливая слезы. Этингер его не мучил, потому как Логанов каждый раз подолгу решался на столь откровенный разговор. В какой-то момент он понял, что больше не стоило о таком даже заикаться, ведь ни к чему хорошему попытка рассказать о реальном положении дел не приведет. Она лишь раскроет рану, заставит вспоминать, выкачает из груди воздух и оставит медленно умирать. Андрей научился танцевать. Иногда Йозеф включал граммофон и учил Логанова танцевальному ремеслу. Тот никогда не отличался расторопностью, поэтому двигать руками и ногами в правильном темпе оказалось для Андрея непреодолимым испытанием. Однако в такие моменты он не думал о родине, не думал о войне и смертях. Он даже улыбался и пытался понять, как двигаться так, чтобы эти движения напоминали движения человека, а не сломанной куклы-марионетки. — Делаешь вот так. Йозеф делал шаг назад. Андрей молча повторял. И до того эти действа были уютными и семейными, что и сам Этингер забывал, кем он когда-то был и что творил. Ночами он всегда следил за Логановым. Слушал его дыхание, считал, как часто он перевернется — Йозефу стало легко определить, спал ли он. Чаще всего Андрей страдал бессонницей и уходил вниз, увлекаясь чтением. Этингер мог заснуть, мог дождаться, а мог выйти следом. В иной раз ему не хотелось лежать здесь одному, поэтому вскоре они говорили обо всем на свете, накрывая стол. Андрей не мог жить без ночного приема пищи. В те моменты Логанов наивно улыбался, хотя за этой улыбкой скрывался целый неозвученный мир боли. Чужая душа - потемки! Когда они впервые увиделись, он таким не был. Этингер запомнил его совершенно иным: пышущим здоровьем, крепким, смелым и воинственным. Андрей слишком верил в себя и свои силы, не понимая, что когда-то он упадет и разобьется, точно оперившийся, но ещё не устойчивый птенец. Он жаждал счастья, воли. Эта жажда спокойной жизни обернулась крахом. Он не мог жить с Йозефом счастливо на родине, не мог знакомить его с родными, не мог прогуливаться с ним, как обычный человек. Кроме того, война забрала у него все ценное, и это было больше не вернуть. Лишь ветер уныло пройдется по деревянному кресту на могилах невинно убиенных и обглодает хрупкие кости бойцов, оставленных на поле боя. Йозеф не знал, где была Ксения. И никогда у Андрея о ней не спрашивал, поскольку не хотел думать, что все случившееся было взаправду. В глубине души Этингер осуждал его за этот безответственный и беспринципный поступок. Немец придерживался мнения, что если подобное произошло, нужно было брать обязанность за содержание чужих жизней, ставших почти что кровными. Логанов же отрекся от этого, отвернулся, точно никакой Аксиньи никогда не существовало. Этингер не верил в то, что Трофимовой уже не было в живых. Зная её характер, она вполне могла скрыться. Мысль о том, что где-то сейчас находился сын или дочь Андрея, нежно теплилась в сердце. Сейчас Логанов шел по краю дороги, окрыленный, каким ещё никогда не был за все время нахождения здесь. Взыграла радость от свободы, от этого яркого мирного неба и бескрайних зеленых равнин. Йозеф шел рядом, держа руки в карманах, наблюдая за Андреем, точно обеспокоенная няня. Логанов не всегда замечал его цепкий взгляд, но Этингер был начеку и намеревался в крайнем случае идти его вызволять. — Придумал свою легенду? — поинтересовался Этингер. Издалека он приметил одиноко едущий автомобиль. — Придумал. Главное, чтобы в неё поверили. — Очень надеюсь на это. Автомобиль проехал мимо. Йозеф, обернувшись по сторонам, понимая, что никого рядом и быть не могло, осторожно взял Андрея за руку. Тот не ожидал его прикосновения, поэтому сперва дёрнул рукой, затем, убедившись, что они одни, ответил на инициативу Этингера. Они бы никогда не посмели держаться за руки, если бы находились на шумной улице. Не посмели бы это делать в чьей-то компании. Однако здесь, посреди ровной дороги и единственного свидетеля — голубого неба — они могли позволить себе эту маленькую дерзость. Андрею было непривычно, однако лукавый взгляд Йозефа несколько успокоил его, и оставшуюся дорогу они, точно юноши, шутили и говорили о жизни так, словно встретились не в сорок втором, а гораздо раньше,

* * *

Лагерь для перемещенных лиц не принял его с распростертыми объятиями. По правде говоря, Андрею показалось, будто он попал в военные казармы. Мимолетно пронеслись воспоминания о трудовом лагере и военнопленных. На допросе он чувствовал себя крайне нервно. Отчего-то думал о сорок первом, когда его проверяли на прочность. Андрей всё ждал, что кто-то вновь схватит его и накинет мешок на голову. Логанов был на грани, но он пытался держаться ради Йозефа. В последнее время нервы были ни к черту. Ему не нравилось всепоглощающее спокойствие дома Этингера. Он не чувствовал себя в порядке. Ему хотелось обратно на войну. Его спрашивали обо всем: кто он, где жил, как попал на фронт, что делал, кого убивал, кого щадил и кого встречал. Логанов отвечал без обиняков, скрывая лишь некоторую часть своей биографии. Рассказал допрашивающим, что был советским гражданином, жил в Горьком, учился на авиаконструктора. Затем по собственному желанию пошел на фронт помогать Родине, лечился в лазарете от последствий бомбардировки. Помог создать партизанский отряд, скооперировался с райкомом. Умолчал о НКВД. В свое время наткнулся на немца и пощадил. Год произошедшего опустил. Затем, при случайном стечении обстоятельств, они вновь встретились, но тот был в числе тех, кто оккупировал Ростов-на-Дону. Тогда же немец рассказал всю правду: что он не хотел воевать за кровавый режим, а собирался спасать людские жизни. На этом их вновь пути разошлись, Андрей прошел всю войну и дошел до Берлина. — И что было дальше? — спросили его. Логанов некоторое время молчал, обдумывая, что сказать. — Как-то с пьяни я проболтался сослуживцам о том, что его спас. Меня не поняли, да и вполне ясно, почему. Чтобы избежать ссылки в ГУЛАГ или расстрела, я решил сбежать. — Как вы нашли немца? — Еще в нашу встречу в Ростове он сказал мне, где жил. Я записал и запомнил адрес. И решился ехать именно сюда. Андрей сразу же выложил все документы, которые он хотел показать. Два свидетельства о рождении: его и материнское. Выкрал его, когда гостил в родном доме. Он не знал, существовала ли возможность получить гражданство по родным корням, но он надеялся на этот вариант, как на последнюю спасительную соломинку, хоть и было искренне жаль маменьку, которой придется эти документы заново восстанавливать. Он взял отцовскую фамилию, отцовскую национальность в графе «паспорт». Иначе его никогда бы не взяли на войну. Судьба поволжских немцев была тяжелой: а он являлся фольксдойче, сыном обрусевшей немки. Допрос продолжался до самого вечера. Йозеф нервно ходил по приемной, испытывая терпение людей. Предложили выпить, и Этингер согласился. Затем, когда ненадолго вышел руководитель, то попросил у него аудиенции. Йозеф прошел к директорскому кабинету, дурно обставленному, и, приняв предложение сесть, сразу начал выспрашивать. — Можно ли гарантировать этому человеку получение гражданства? — его тон был нетерпелив. Сам Йозеф вспотел от волнения, проступили алые пятна на лице. Он слишком много думал обо всем происходящем и даже несколько раз пожалел, что пожаловал сюда и привел за собой Логанова. — Он потомок фольксдойче, — с некоторой задумчивостью произнес лагерный начальник. — Вероятнее всего. Визави мялся. Этингер понимал, к чему идет дело. — Если я заплачу, он получит гражданство? — Позвольте узнать, зачем вам нужен этот человек? Это изменник, сбежавший со своей Родины, будущий гастарбайтер. Мы ни в коем случае не вешаем ярлыков, но безопасен ли он? У нас есть своего рода опасения касательно его. — Он авиаконструктор и хорошо знает теорию. Этот русский – способный парень, ему лишь нужна работа. Если не гражданство, то хотя бы свидетельство или паспорт перемещенного лица. Что угодно. Йозеф вытащил деньги, скрепленные лентой. У него осталось много средств после продажи дома. Деньги эти были нечистые, принесшие много зла, поэтому сейчас он готов был растрачивать их во благо. Сперва появилась первая пачка, затем, когда перед глазами начальника мелькнула вторая, он улыбнулся. — Мы подумаем, господин Этингер. — Это не все, — Йозеф предупредительно положил руку на купюры. — Обязательно впишите, что он потомок фольксдойче. Без этого условия деньги останутся при мне. — Хорошо. Но мы могли обойтись и без лишних подробностей. И без ваших денег. Мы делаем все возможное, чтобы люди избежали экстрадиции на родину и смогли получить вид на жительство. Йозеф пододвинул ему купюры, как бы закрепляя устный договор. Мужчина деньги принял безотказно, затем попросил Этингера выйти. Йозеф покорно выполнил просьбу и продолжил стучать ботинком по кафельному полу и маячить перед напольными часами, пока к нему не вышел Андрей. Он выглядел хмурым, безучастным к диалогу. Попросил Этингера ни о чем не спрашивать, и лишь вышел вперед, словно бы намеренно избегал немца. Йозеф решил его не торопить. И вскоре Андрей поделился всеми подробностями. Рассказывал, что лезли в самую душу. В целом, его рассказ их зацепил, никаких противоречащих фактов они не обнаружили. Лишь в один момент Андрей дрогнул, когда его спрашивали о том, как он держался на войне. Этот вопрос спровоцировал в нем небывалую злость, вернул все воспоминания о тех, кого он когда-то убил. Их лица предстали перед его взором, и он молчал, не в силах дать достойный ответ, ведь ответить комиссии значило ответить самим мертвецам. В момент ему стало страшно, хотелось забиться в угол от этого пристального внимания. Но Логанов быстро взял себя в руки и закончил допрос без каких-либо неприятностей. Андрею хотелось верить, что всё это прошло не зря. Йозеф был беспрекословно уверен, что получение гражданства уже не за горами. Нечасто за перемещенных лиц вступались коренные немцы. Быть может, происходи это почаще, многие из них уже бы обзавелись своим жильем и официальной работой. Однако Йозефа сейчас волновал один лишь Андрей и его благополучие. Ежели он сможет трудиться, то их финансовое положение значительно упростится. К тому же недавно Андрей изъявил желание вновь прокатиться на лошади. Вряд ли это можно было устроить сейчас, когда у него при себе не было даже официального имени. Однако совсем скоро он ему обеспечит эту поездку.

* * *

Логанов никогда не терял страсти. Возможно, этот факт был самым удивительным в его биографии: сколько бы лет не проходило, Андрей был тем же любвеобильным мужчиной, как и в сорок втором. Когда он его только увидел, Йозеф решил, что между ними построится плотная стена недоверия, однако вскоре все накопившиеся противоречия разрешились жаркой близостью. Андрей любил к нему прикасаться, любил обнимать за талию, любил, когда Йозеф постанывал от удовольствия. Он знал все его слабые места и никогда не заходил дальше положенного, если Этингер не разрешал. Страх, что за отказом может последовать внезапное продолжение, навсегда остался подле него. Этингер помнил первые встречи с Логановым, и о них он вспоминал с некоторой грустью и тоской; как никак, прошло слишком много времени с тех событий. Да и многих людей того времени уже тоже нет. Ему всегда было интересно, как устроились те, кого он когда-либо видел. Погиб ли тот солдат, поднявший против несчастной семьи оружие в пивной? Жива ли Зоя Тарасовна, приютившая Йозефа даже несмотря на страх гибели через расстрел? Она была единственным человеком, помимо Андрея, по которому он скучал. Благодаря ей он понял русский язык, благодаря ей смог выжить и завоевать некоторое доверие среди местных. Старушка была готова отказаться от всех своих принципов и постулатов, лишь бы спасти немца, никому не нужного фрица. А он даже не имел возможности найти её! По этой причине Этингер надеялся на то, что она хотя бы жива и иногда о нем вспоминала, располагаясь на кресле с газетой в руках. Андрей рассказал, что местные не восприняли его поступок, как предательство. Напротив, для них он стал своего рода героем, спасших их от огромной опасности, сумевшим отвести в землянки, подвалы и леса. Только благодаря ему они спаслись и, тем не менее, из-за него могли и пострадать. Йозефу было отрадно это слышать. Он бы продолжал думать всю жизнь, что лишь испортил всем жизнь, если бы не рассказ Андрея. Тем временем близился 1949 год. Война завершилась, а в разрозненной Германии ходили слухи о создании двух отдельных государств. Теперь между одним народом станет ещё больше различий. Советская власть делала все возможное, чтобы восточные немцы никогда не смотрели на быт западных: они носили другую идеологию, другой диалект и ничего не знали о войне и не хотели слышать. Более того, они были намного кровожаднее восточных и, в отличие от них, своих ошибок не признавали. Этингер принял новость благодушно. Посетовал лишь на счет Андрея, который и так не мог вернуться, а поныне останется здесь навсегда. — Как спалось? Йозеф проснулся первым. Он облокотился на Логанова и нежно его обнял. Андрей вытянул ноги. — Все никак не привыкну, что ты рядом. Он почувствовал горячий поцелуй на своей шее. Тихо выдохнул. — С тобой теплее, — теряясь, сказал Андрей. Они обнимались недолго. Уже вскоре кто-то начал звонить в дверь. Йозеф мгновенно поднялся и, одевшись, сбежал по ступеням. Логанов продолжил лежать без движения. Его сразу же поглотило неприятное предчувствие от этой встречи. Йозеф тем временем открывал дверь. Растрепанный, одетый по-домашнему, он надеялся на то, что это не представители лагеря с новостями об Андрее. И это оказались не они: на пороге стояла девушка, всем своим видом напоминавшая нищую. — Вильгельм? — с надеждой в голосе спросила она, но, заметив Йозефа, тут же поникла. Смесь удивления и разочарования отразилась на её уставшем лице. Одета она была бедно, точно сама пришла из лагеря для перемещенных лиц. Наперевес, будто ружье, висела кожаная сумка, из которой выглядывали немногочисленные пожитки, она нервно переминалась у порога. Йозеф, заметно удивленный, пригласил её внутрь. Девушка прошла к небольшой столовой, внимательно осмотревшись по сторонам. Йозеф тут же опустил рамку с фотографией Андрея и продолжил молча изучать незнакомку. Казалось, девушка хотела кого-то найти, кого-то определенного, кто жил здесь ранее. — Как вас зовут? — спросила она мелодично. Её внешний вид был сильно противопоставлен этому ещё юному голосу. Незнакомка нервно поправила пряди, точно проблема была исключительно в них. — Йозеф Этингер, — ответил он с тем же недоумением. — И почему же я решила, что он будет здесь… — пробормотала она, опуская голову. Затем вдруг подошла к Йозефу и схватила его за одежду. — Куда вы его дели? Вильгельма! Она не трясла его, лишь крепко вцепилась клещами, и в это время спустился Андрей. Сперва он изменился в лице, затем немедленно подбежал и тут же ловко схватил незнакомку. Рефлексы Андрея были по-прежнему на высоте: такой опыт останется с ним навсегда. Девушка не брыкалась: выглядела обескураженной. — Йозеф, веди её в полицию. Я останусь здесь. — Не надо полиции! — тут же стушевалась она. — Пожалуйста, выслушайте меня. Логанов отпустил её, и девушка отбежала от них, точно от самых отъявленных преступников. — Йозеф, это кто? — спросил Андрей сквозь зубы, не спуская взгляда с девушки. — Без понятия! — ответил он и тоже повернулся корпусом в её сторону. — Я лишь открыл дверь и впустил ее. — Зачем ты это сделал? — незло бросил Андрей. Йозеф не нашел, что ответить. Девушка смотрела на них с нескрываемым ужасом. — Наведи ей что-то, Йозеф, а я попытаюсь с этим разобраться, — предложил Логанов, но Этингер отказался от его преждевременного варианта, предложив справиться с этим делом одному Андрею. — Она из-за меня тут, — сказал он ему на русском. Андрей изумился. Не только по той причине, что Йозеф впервые за долгое время произнёс что-то на русском. Но и потому, что внезапно объявилась еврейка, чья цель была ему неизвестна. Он согласился с решением Йозефа и поставил турку греться. Он так и не полюбил кофе, однако чаем угощался довольно часто. Этингер даже выделил для Андрея полку, где рядами сложил шоколад, банки меда и пакетами сухофрукты. Немец не любил сладкое, поэтому весь этот шкафчик вскоре стал Андреевским. Логанов заботливо, как гостеприимный хозяин, наполнил тарелку всевозможными сладостями и вскоре подал её девушке. Йозеф сидел рядом и сперва молчал, точно набрал в рот воды. Лишь только когда кофе был готов, а Андрей встал супротив, сложив руки на груди, Этингер решился спросить, кто она такая. — Меня зовут Фрида Хопп, — представилась она. — Я надумала себе, что увижу здесь брата, Вильгельма, однако потерпела серьезную неудачу. — С чего вы вообще решили, что он живет здесь? — недоверчиво спросил Андрей. Фрида наконец аккуратно поддела чашку и взяла ее в руки, обжигая пальцы и не обращая на это решительно никакого внимания. — Мне сказали, что рядом ним в последнее время водился некий Йозеф. Андрей тут же покосился на Этингера. Тот непонимающе пожал плечами в ответ на этот прямой взгляд. Он положил руки на колени и соединил их в замок. — Может быть, вы ошиблись? Всякое бывает, сейчас творится полная неразбериха, — продолжал гнуть Андрей. — Владелец бара мне сказал совершенно ясно: Вильгельм знал Йозефа. А Йозеф ранее звался Рихардом! Когда мы ещё были вместе, он и сам мне про него рассказывал! При упоминании давно забытого имени Этингер вздрогнул. Это не укрылось от внимания Андрея. Немец не спешил раскрывать карты, ожидая, когда до сути первой доберется незнакомка. — Единственное, что мне хотелось бы знать, действительно ли мой брат покончил с собой или он прошел войну и погиб, сражаясь. Атмосфера сгущалась неприятными оттенками. Незнакомка смотрела на Андрея, Андрей на Йозефа, а Йозеф – уныло в пол. Логанов прошел к нему и тут же ласково тронул за плечо. — Все в порядке? Если не хочешь, то ничего не говори. Или же хорошо обдумай, если что-то помнишь. Этингер наклонил голову к его руке. Фрида глядела на них с любопытством. Йозеф некоторое время сидел в одной позе, пока наконец не выдал: — Фрида Хопп, к сожалению, я ничего не помню. Она ожидала нечто подобного, но её дух было не сломить. — Вы даже не поинтересовались, почему я нашла именно вас, господин Этингер. Это ведь прелюбопытная история. Андрей воспылал закономерным интересом: попросил Фриду начать. Она тотчас, будто только этого и ждала, начала говорить о своем расследовании. — Вильгельм пропал ещё в тридцать девятом году. В то же время нам с мамой пришлось переселиться в еврейское гетто. Немцы не были к нам благодушны и всячески ограничивали в наших законных правах. Мы потеряли крышу над головой, работу и независимость. Дальше не стоит рассказывать; думается, вы и сами прекрасно понимаете, что начало происходить. Они молчали. Фрида так увлеклась рассказом, что отвернулась от них, чтобы пить кофе без пристального наблюдения. Андрей стал слегка поглаживать плечо Йозефа, чтобы тот не начал много думать о своем прошлом. — Там я потеряла маму. Нас освободили русские и американцы в сорок пятом году. Тогда я не знала, жив мой брат или нет. Я вернулась в Констанц, затем в Кройцлинген. Там, где он раньше жил, теперь поселилась иная семья. Они и знать не знали никакого Вильгельма. В то время брат носил псевдоним, стараясь не раскрыться властям. Назвал себя Гюнтером. И снова Йозеф вздрогнул, будто кого-то вспомнил. Андрей ощутимее сжал его плечо. — О Гюнтере, разумеется, тоже никто не знал. Но поговаривали, что в тридцать девятом году здесь застрелился юноша. Имени его они не знали, документов у того при себе не обнаружилось, однако внешне он напоминал еврея. Антисемиты, знаете, навсегда ими останутся. Хотя они наверняка могли и перепутать: для них даже вы, молодой человек, еврей. Она указывала на Логанова. Продолжила закусывать поданными сладостями. — В морге мне ничего не сказали. Слишком много суматохи выпало на их плечи. Да и вряд ли у них осталось его имя: похоронили безымянным. Посоветовали обратиться в военный архив. И я направилась туда, не сильно надеясь на успех. Однако внезапно мне сказали, что Вильгельм Хопп ушел на войну. Следы оборвались в начале 1942 года, и больше я ничего о нем не слышала. Я узнала роту, узнала, кто там воевал и кто остался в живых. Однако никто и вспомнить не мог, кем же являлся тот причудливый Вильгельм. Она перевела дух, отставила чашку. — Я прошлась по окрестностям и вспомнила про место, где любил отдыхать мой брат. Он думал, будто я никогда не знала, что он не совсем нормальный, — она с грустью ухмыльнулась. — Набредя на нужное место, я остановилась в нерешительности. Дверь бара мне открыл мужчина и, честно говоря, я вновь испугалась, что он ничего мне не скажет. Однако одного упоминания о Вильгельме и нашем родстве хватило, чтобы он поведал обо всем, что видел. Вильгельм жил здесь под своим псевдонимом. А его ближайшим соратником оказался Рихард, Йозеф. Он мне не сказал его фамилии, так что я и знать не знаю, верно ли я пришла и тем ли людям сейчас рассказываю свою историю. Однако он упомянул, что Йозеф был довольно обеспеченным и жил на отшибе, в хорошем особняке, и я наугад отправилась туда. Сладости практически закончились. Йозеф сидел, не двигаясь, и Андрей даже слегка тряхнул его за плечо, чтобы тот оживился. — Знаете, мне снова повезло, — не замолкая, говорила Фрида. — Хозяева рассказали, что получили этот особняк, купив у некоего Йозефа Этингера. И, понимаете, я была счастлива. Счастлива, что наконец узнаю о том, что на самом деле случилось с моим братом. Я тут же выведала ваш адрес и поехала на место. Хопп закончила. Она плакала, но голос её не менялся, а нос даже не шмыгал. Андрей снова пересёк комнату и встал у Фриды, затем бросил взгляд на Йозефа. Тот казался мрачнее тучи, впервые за это долгое время. Никто не решался заговорить. Андрей не знал об этой истории и не мог в полной мере прочувствовать всё то, что рассказала Хопп. Йозеф совершенно этого не помнил. Настолько, что не осталось даже обрывочных воспоминаний, а вместо них полотном разрослась тьма. В один момент ему казалось, что это было о нем, в иной – что новообретенная знакомая ошибалась с выводами и пришла не к тем людям. Она ждала, ждала томительно, с надеждой, которую Йозеф не мог подпитать. Более того, он мог лишь поддержать её в смене своего имени — тогда его действительно могли назвать Рихардом. Если то была история о его прошлом — Йозеф бы предпочел навсегда забыть о нем. Проще было сказать, что он ничего не знает. — Мне кажется, вы все же ошиблись, — сказал Йозеф безучастно: Андрей внимательно его слушал. — Это вероятно, но слишком много совпадений, вы не находите? — оживилась она. — У вас получилась невероятная история. На мгновение я даже сам в неё поверил и поверил в то, что мог быть её активным участником. Однако смею уверять, что прекрасно помню, как тогда жил: никаких знакомств с Гюнтерами, Вильгельмами и прочими особами я не водил. Скорее всего вы обознались. Она до последнего не хотела ему верить. — Йозеф, я преодолела такое расстояние вовсе не для того, чтобы услышать, будто я все выдумала! Я провела собственное расследование и считаю, что вы замалчиваете важную информацию о моём брате. Он взглянул на нее как-то болезненно, словно тема подняла в нем давно забытые воспоминания. — Пожалуйста, уходите. Я ничего не смогу вам сказать. Такого со мной никогда не происходило. Фрида разозлилась, затем, осознав как невежливо выглядела её злоба, собралась. — Йозеф, если вы вдруг что-то вспомните, просто наберите меня. Она передала ему записку, где был указан адрес её проживания и нацарапан номер телефона. Хопп отряхнулась, опустила голову к сладостям, которые скоропостижно прикончила, затем вышла и Андрей закрыл за ней дверь. Некоторое время они молчали. Лишь поняв, как угнетала тишина, Андрей решился заговорить. — Йозеф, что это было? Он не ответил. — Йозеф? Логанов подошел ближе. Этингер ни на что не реагировал. Андрей заметил, как сильно тряслись его руки. — Andrej, когда она пришла, я не мог ее поддержать. Знаешь, что самое тяжелое? Я ничего не вспомнил и после её рассказа. Я… Я ничего не помню! Немец громко вздохнул, и Андрей тут же сел на диван рядом с ним. Стал молча ждать рядом, переплетая свои пальцы с пальцами Йозефа, нежно поглаживая кожу, поднося его кисти к своим губам. Он улыбнулся, но снова какой-то вымученной улыбкой. — Ты обо всем знаешь, Andrej. Знаешь кем я был, что я делал и как изменился. Мне нелегко осознавать, что большой пласт моей прошлой жизни мне никогда не будет известен. В воспоминаниях лишь отголоски событий и некоторых имен. Я совершенно не помню Вильгельма, словно его никогда не существовало, однако что-то переменилось, когда я услышал про Гюнтера. Когда услышал и свое предыдущее имя, то почувствовал ком в горле. Я определенно знал, кем был Гюнтер, но сейчас, пытаясь понять, что тогда происходило, в голове пустота. Ничего. — Тогда и не пытайся, — предложил Андрей, отпуская Йозефа и откидываясь на спинку дивана. — Прошлое в прошлом. — Мне жаль Фриду. Она ведь искренне надеялась на мой положительный ответ. Очевидно, что он её ни капли не устроил. — У тебя тяжелая судьба, Йозеф. Ты прошел через ад на земле, чтобы оказаться здесь. Не тяготись этим, оно пустое. Лучше сосредоточься на настоящем и выкинь её чертову визитку. Этингер прижался к нему и положил правую руку ему на грудь, а голову пристроил чуть ниже его плеча. — Ты веришь в то, что прошлое может давать в настоящем уроки? — Нет, не верю. А если и есть такое, то человечество никогда не извлекает из них пользы. Многое сейчас зависит от тебя: как ты это воспримешь, что ты станешь предпринимать. — После войны я решил обо всем забыть. Продал особняк, принял своё прошлое, как данность. Мне казалось, что больше ничего не станет напоминать о том немногом, что я пережил в здравом рассудке. Однако это появление еврейки всё вновь осложнило. Я снова начинаю думать, что же все таки наделал. Неужто я был таким чудовищем? — Никакое ты не чудовище, Йозеф. Андрей тепло обнял его. Этингер казался ему небольшим напуганным зверьком. Ему даже хотелось невинно рассмеяться, но он лишь продолжил держать Йозефа в своих объятиях. Через пару долгих минут немец наконец отсел. Сейчас он чувствовал себя лучше. — Налей мне, пожалуйста, кофе. И не забудь добавить сливок, — попросил Йозеф. Андрея не надо было просить дважды.

* * *

Йозеф долго крутил визитку Фриды в руках. В момент, когда он попрощался с Андреем, в его голове уже созрел план. Он решил наведаться к девушке. Судя по адресу, она проживала в отеле, и Этингер немедленно отправился в гости. Звонить не было никакого желания: он хотел разрешить вопрос с глазу на глаз. По дороге засмотрелся на городок. Всё же ему здесь нравилось, и он свято надеялся, что в некотором роде здесь нравилось и Андрею. Он понимал, что Логанов за него переживал и вряд ли хотел, чтобы Йозеф снова тормошил прошлое, однако тот ничего не мог поделать с этим внезапно появившимся капризом. К номеру Фриды он поднялся быстро. Постучал, и спустя некоторое время она открыла. Тут же на её лице заиграла улыбка: она была рада, что её догадка оказалась верной. На самом деле, она была права. Это была история про Йозефа и Вильгельма. Вот только нынешний Йозеф к тому Йозефу никакого отношения не имел и собирался рассказать об этом исполненной надежды Хопп. Она не могла ему что-то предложить: еврейка сама сводила концы с концами. Йозеф махнул рукой, дескать, ничего из этого не нужно. Тут же приступил к делу, усаживаясь в кресло. — Я долго думал над вашим рассказом, Фрида, — начал Этингер не так уверенно, как предполагал. — Возможно, когда-то в моем прошлом был похожий эпизод. Она его не торопила, лишь заискивающе кивнула и села в соседнее кресло, опираясь на подлокотники. — Мне лишь хочется вам сказать, что я вряд ли смогу быть полезен. Дело в том, что… — он осекся, но затем предпринял попытку закончить, — … некоторое время я принимал первитин. Эта новость не произвела на нее впечатления. — Вильгельм тоже его принимал, — как бы невзначай бросила Хопп. — Тогда вы, может быть, знаете, что из-за него люди способны потерять память. Это предположение её удивило. — Нет. Я даже не думала о таком. — Я помню себя, Рихарда. Помню Гюнтера. Но я не знаю, что нас тогда связывало и что случилось после. Понимаете, я даже не помню, как и когда ушел на фронт. Фрида, казалось, внезапно о чем-то вспомнила. Тут же подошла к туалетному столику и что-то аккуратно достала. Немедленно протянула Йозефу чью-то фотографию. — Когда я шла к вам, то совсем растерялась и не взяла этот снимок. Посмотрите на него сейчас, вдруг вы что-то вспомните. Йозеф с такой же осторожностью взял фотографию в руки. На него смотрел хмурый юноша с длинным шрамом на лице. Близко посаженные глаза, короткие волосы, а на голове берет. Рядом подпись: 1938 год, матери и Фриде на память от Вильгельма. Тогда же в голове у него перемешалось. Вспышкой вспомнился его шрам, теплое пальто, обшарпанная комнатка и паспорт. Все эти обрывки пронеслись один за другим. Большего Йозеф вспомнить не смог. Он видел похожую фотографию в паспорте, который когда-то забрал с собой. — Паспорт был, — теряясь, пробормотал он. Фрида тут же опустилась на колени в немом ожидании. — Где он сейчас? — Не помню. Йозеф был бесполезен. Он вспомнил паспорт, когда-то прочитанные им строки: Вильгельм Хопп, и больше ничего. Дальнейшая судьба паспорта, ровно как и самого юноши, была неизвестна. — Как вы его получили? — Не могу сказать. Хопп снова отчаялась. — По крайней мере брат был ещё жив. Значит, он передал паспорт вам, а вскоре с ним что-то случилось. Возможно, вы его потеряли или обронили, и кто-то другой воспользовался им, пойдя на фронт. Не верю, что Вильгельм мог отдать кому попало свои документы. Она ходила взад-вперед по крохотной комнатке с единственным маленьким окном, и Йозеф наблюдал за её передвижениями. Этингер чувствовал вину за то, что не мог рассказать, кем был её брат, о чем он волновался и что ему рассказывал. Наверняка Хопп стало бы легче, поделись он тем последним, о чём помнил. — Извините, что так вышло, Фрида. Прошу, возьмите. Он передал ей деньги, которые та недоверчиво приняла. — Зачем вы это делаете? — Я совершил многое, чего не смогу себе простить. Надеюсь, эта помощь сможет хоть на толику искупить ошибки моей прошлой жизни. Фрида поблагодарила его. Деньги ей были нужны как никогда. Тогда же Йозеф ушел. Всю дорогу он сосредотачивался на действительности, но иногда так или иначе утопал в прошлом, пытаясь вспомнить крупицы из того, о чем забыл. И ничего в этом не помогало. К Андрею, явно заждавшемуся, он вернулся крайне огорченным. — Как прошла встреча? — сразу спросил он, едва Йозеф ступил за порог. — Откуда ты?.. — Я тебя знаю, как свои пять пальцев. Андрей вытер руки полотенцем и наконец вышел встречать Йозефа. Заметив, насколько тот поник, помог ему раздеться. — Тебе что-то нужно сейчас? — Хочу провести вечер, ни о чем больше не думая. — Что-то получилось вспомнить? — Андрей был серьезно озабочен этим вопросом. — Совсем немного. Вряд ли это ей помогло. — Говорил же: не думай об этом, оно сейчас уже ни к чему. Йозеф разозлился. — Как оно может быть ни к чему, если это часть меня? — Есть такие вещи, о которых не нужно вспоминать, — парировал Андрей. — В этом ты прав. Однако не может оно уйти бесследно и мимолетно. Не тебе пришлось проживать раз за разом насилие и считать, будто это что-то само собой разумеющееся! И не тебе пришлось постоянно травить себя первитином, лишь бы забыть об этой нескончаемой боли! В конце концов ты не убивал никого из важных тебе людей: этим можно хотя бы гордиться! Логанов не смог не ответить, распаляя эту ссору. — Этингер, не ты один бедный-несчастный и прекрати думать, будто только тебя коснулась холодная рука роковой судьбы! — Да, Логанов, я стараюсь об этом не думать, но почему-то из раза в раз ко мне наведывается это самое прошлое, — Йозеф смотрел на него озлобленно, тер свои руки до красных пятен. — Более того, наведался ты, и мне долгое время пришлось уживаться с твоим характером, переживать за тебя и пытаться к тебе подстроиться, а ты лишь вел себя, как эгоист, и воспринимал мою заботу, как должное. Андрей не ждал подобных слов. Тогда же Йозеф и сам осознал, что только что сказал. — Эгоист? Который, не раздумывая, бросался тебя спасать? Который подвергал опасности всех в партизанском лагере, лишь бы ты выжил? Иди-ка ты к черту, немец! Андрей, всё это время держа полотенце в руках, бросил его на спинку дивана и, стараясь не столкнуться с Йозефом, обулся. — Логанов! — крикнул Йозеф, но было уже поздно: Андрей ушел.

* * *

Эгоист! Кто-кто, а такое мог сказать кто угодно, но только не Йозеф. С чего бы вдруг? Из-за появления еврейки с поиском информации о ее братце? Уж не связывало ли их нечто большее? Наверняка так и было. Она могла рассказать ему что угодно и запудрить мозги. А Йозеф, точно доверчивый бычок, повелся на её россказни. Вероятно, ещё и вспомнил, кем они приходились друг другу. Получается, наврал ему о том, что никого у него не было, а сам в то время кутил с немцем и, судя по всему, евреем. Йозеф задел его чувство собственной гордости своими заявлениями. Если он так воспринимал его всё время, чего же не выгнал? Жалко? У них теперь всё держалось на жалости? Подлость, и только, если Этингер больше не испытывал к нему прежнего трепета. Впрочем, это было ожидаемым явлением. Подобные отношения не уживутся, потому как не бывает у таких, как они, любви. Крепкая любовь возможна лишь между мужчиной и женщиной. А Логанов любил: до безумия, до слез, готовый умереть за него. Только вот Йозеф долгое время не чувствовал смелости признаться в том, что его чувства угасли. Всё было притворством. И назад уже не вернуться. Андрей брел сам не зная куда. Ряды простеньких одинаковых домов сменились пригородом. Тогда он и заметил большое одинокое дерево, а рядом с ним — лавчонку. Смеркалось. Закат раскрашивал небо. Гляди они в обычное время на него, Йозеф бы сказал, что он красивый. Немец всегда так говорил. Однако сейчас он одиноко наблюдал за ним лишь из окна своего дома. А Логанову представилась возможность запечатлеть его воочию здесь. Это была не Ростовская область, совсем нет. К Германии он не питал подобного упоения и желания вечно служить, опускаясь к самой земле. Ему было хорошо, и на этом всё. Сперва он не думал о ссоре так много, но затем его сердце наполнилась невероятной тоской и болью от слов, что причинил ему Йозеф. Зачем он все это время скрывал это? Если уж перестал любить, и в нем осталась лишь невольная жалость, так чего не отправил обратно? Логанов невидящим взором окидывал пространство. Вокруг стояла тишина, поэтому, когда издали кто-то начал подходить, он сразу это понял по хрусту травы. Андрей знал, что за собой увидит Йозефа. Он не стал ничего говорить, лишь подошел и сел на другой конец лавки, пристыженно опуская взгляд. — Прости меня за эти слова, Андрей. Логанов фыркнул. — Мне не хотелось это говорить, — тише произнес Йозеф. — Уж если я тебе опротивел, так бы и сказал. Возился со мной, видимо, из одной сердобольности. Долг исполнял? Считай, что теперь он окупился. Я не просил отвечать на мою самоотверженность в отношении тебя. — О чём ты? — недоумевал Йозеф. — Вспомнил о своем Вильгельме? Расчувствовался? Прошлое у него тяжелое. Подумал бы, кому это говоришь. И не надо сейчас делать вид, будто ничего не знаешь. Я вижу, что ты вспомнил обо всём, что вас связывало. Да и не чувствовал ты ко мне ничего, жалость испытывал одну. Видать, потому не выгнал и терпел всё время. — Да как у тебя язык поворачивается такое говорить? — немец был поражен его умозаключениями. — А разве не так? Я не такой вернулся, каким ты меня запомнил, и ты сейчас только подтвердил мою догадку, о которой я и думать-то перестал. Тебе я такой не нужен, тебе того подавай, весёлого и беззастенчивого. — Глупости! — жарко запротестовал Этингер. — Я тебя любым принимаю. — Но не любишь уже. А я за тебя погибнуть готов. И всегда был. Андрей встал, чтобы снова уйти, но Йозеф не позволил. Преградил путь, встав напротив. — Мне действительно было не легко принять то, как ты изменился, но вовсе не по той причине, будто я считал тебя лучше! Я лишь понимаю, как много тебе пришлось пережить и волнуюсь исключительно за твое благополучие. — Поэтому начал доказывать, что тебе было тяжелее? — Андрей, ты невыносим! — воскликнул Йозеф, и Логанов вдруг улыбнулся. Сказанные слова напомнили ему о временах в лагере. Логанов продолжал стоять в пальто, держа руки в карманах. — Прости меня за всё, пожалуйста. Не было между мной и тем Вильгельмом ничего. Да и все равно мне на него, не веришь? Хочешь, я тебе любовь свою докажу? — вдруг предложил Йозеф. — На колени стану, по соседям пройдусь, всем обо всём расскажу? Я на всё готов за твое прощение. Логанов молчал. Йозеф был настроен решительно. — Ну же, Andrej, скажи мне что-нибудь! Хоть всю жизнь теперь буду за этот проступок извиняться, ты меня только прости. — Проверишь нас на нормальность? Йозеф опешил. Ему и правда показалось, что теперь они вернулись в то время, когда едва знали друг друга. И слова эти Этингер вспомнил: нечто похожее Логанов говорил в том гостевом доме. Казалось, он нарочно возвращал воспоминания тех лет. — Если вдруг с нами окажется всё в порядке, то что это будет значить? — подыграл он. — Значить будет то, что настало время разъезжаться, — тут же последовал ответ Логанова. — А если всё не будет в порядке? — Тогда, очевидно, я остаюсь. Йозеф медленно приблизился к Логанову. Он, как и всегда, выглядел донельзя очаровательно. Как он вообще мог подумать, что немец его разлюбил? Да никто его такого не станет терпеть, если не любит искренне! А Йозеф любил, также, как и Андрей: и боялся, что Андрей его сам разлюбил, потому и просил проверить. Сумерки исчезали, вместо них расползалась чернота. Этингер медленно прикоснулся к губам Логанова, ощущая их сухость. Он думал обо всём, что им пришлось вместе пережить, вкладывал все свои чувства, но не для того, чтобы забыть, разлюбить. Его холодные пальцы дотронулись до скул Андрея, как и тогда. Логанов прижал его за спину к себе, другой рукой дотронулся до шеи. Ничего за то время не изменилось. Пожалуй, сомнения изредка и появлялись, однако всегда разрушались разговорами, действиями и близостью. — Если вдруг когда-то ты действительно решишь, будто жить с мужчиной не для тебя, скажи мне об этом, Йозеф, прошу, — сказал Андрей, отстранившись лишь ради того, чтобы испытать вкус очередного поцелуя. — Не жди и не надейся. Я такой, какой есть. Как оказалось, ненормальный. И ты абсолютно такой же. Мы не только воспоминаниями связаны, но и привязанностью, чувствами, глубокими, настоящими. Андрей целовал его долго. Всё не мог насладиться. Казалось, это было, как в первый раз. Домой они возвращались, когда зажглись ночные фонари. — И после этого ты смеешь утверждать, что я тебя не люблю? Мне жизнь не нужна, если в ней тебя нет, — доказывал Йозеф. — Я убедился в этом, немец. Лишь обидно мне стало, когда ты про характер заговорил, про то, что тебе трудно со мной. Этингер вздохнул. — Оно само вырвалось. Первое время с тобой и правда тяжело было сладить, признай же! — Не спорю, — пожал плечами Андрей. — Не скажу больше ничего подобного. Не жди от меня больше такой подлости. И взамен прошу того же. — Без проблем, немец. Логанов улыбался. Дома они отужинали, Андрей пошел в ванную, и лишь после того, как в постель вернулся Йозеф, услышал от него: — Проклятие не разрушилось? — Какое ещё проклятие? Иди поспи, — сказал Андрей. — То, которое тебя заставит забыть о близости с мужчиной. Помнишь, что я тебе когда-то сказал? — А, ты об этом. Мне уже не сосчитать, сколько раз мы были вместе. — Может, хочешь ещё попробовать? Вдруг на этот раз получится? Андрей наконец повернулся к Йозефу. Тот сидел на кровати, явно настроенный на иной лад. — Если уж хотел секса, мог прямо об этом сказать. — У нас день воспоминаний: почему бы не зайти издалека? — Господи, просто иди ко мне, — сказал Андрей, утягивая его за собой. Йозеф был как никогда ему любим. Он не разлюбил, и в это Андрей теперь верил. Может быть, Логанов не слышал как шумели колосья, как текла шумная речка, но у него появилось что-то гораздо более ценное, — у него появился человек, который обожал его до беспамятства. Даже если между ними возникали разногласия, они их разрешали. Не то ли было истинное желание что-то менять? Этингер двигался медленно. И для Андрея он был пленительным. Может быть, он никогда и не был с женщиной по-настоящему, чтобы попробовать понять, каково это — быть нормальным. Однако ему это было не нужно. У него появилось что-то гораздо более ценное — взаимопонимание и уважение, которые давали стимул жить. Йозеф вдавил ладони ему в грудь. Андрей не был лучшей парой. Он сделал много плохого и много хорошего, но если существовал хоть кто-то, кто закрывал на это глаза, то он был готов продолжать бороться. Этингер просил прощения за свои слова. И если существовал хоть кто-то, кто был готов извиняться за подобные мелочи, то Андрей понимал, как он много для него значил. Люди любили. Люди умирали. Люди ссорились и мирились. И то была жизнь во всем её проявлении, во всей её красе. Йозеф сжимал его ключицы, кусал губы и проговаривал его имя в наслаждении. Андрей в ответ держался за его предплечья, изучая его, смотря, как в первый раз. И не осталось той ненависти, того злобного ехидства к нему. Чистое, как слеза, проявление любви, прошедшей через множество испытаний. Андрей любил Йозефа. И Йозеф любил его. Логанов спас душу Этингера, а Этингер — спас его. Уже не к сожалению — к счастью. В жизни так много интересного — почему быть не попробовать это вместе? Как никак, они действительно связаны — историей и будущим, которые строят сами. Не это ли счастье — видеть рядом с собой Йозефа? Не это ли счастье — видеть рядом с собой Андрея? Оно самое.