Партизанская тайна

Йозеф был одним из главных подозреваемых. Точно так же, как Альфред, Томас и Миллер. Этингер строил драму, скорбя по Шнайдеру. В душе же чувствовал себя освобожденным от оков несчастья. Поделился, что господин Шнайдер жестоко относился к ученикам и не позволял им жить обычной юношеской жизнью. При упоминании давнего эпизода с задержанием сделал вид, будто его накрыло помешательство. В тот день он узнал подробности гибели своей мамы и не смог совладать с собой. Всё это время держался на удивление хладнокровно, хотя иногда предательская дрожь в руках выдавала в нём волнение вчерашнего убийцы. Этингер не знал, найдут ли его следы, сможет ли он отвертеться от наказания, но свято верил в то, что сделал всё правильно. Он не смог уснуть в ту ночь. Долго смотрел в потолок и устало хлопал ресницами, надеясь, что больше подобного не случится. Утром Альфред нагнал его после допроса и заставил остановиться. Было видно, насколько он переменился. Больше не розовел, взгляд был стальной, неживой, прямо как у солдата, вернувшегося с фронта. — Что ты с ним сделал? — Ничего. Меня тогда не было рядом. — Лжешь, паскуда. В последние месяцы постоянно видел, как ты ошивался подле него. Йозеф глубоко выдохнул: эта тема ему давно осточертела. — А тебе он был близок? Альфред не ожидал подобного вопроса, потому замолчал на некоторое время. Когда заговорил снова, его голос трясся. — Не знаю, как теперь жить без него. — Ты болен, Альфред, — сказал Йозеф. — Надеюсь, скоро тебе станет легче. Рот его не отпустил. Наоборот, крепко ухватился за плечо. — Ты никогда в этом не признаешься, но я знаю, что ты его убил. — Ты им рассказал об этом? — лишь поинтересовался Этингер. Альфред покачал головой. — Спасибо. Юнгман собирался было уйти, но Этингер решил его задержать. — Нам нужно поговорить. Об очень многом. Альфред остановился. Пальцы его сжались в кулаки. Он долго сопротивлялся, потому что не хотел вспоминать о произошедшем, но упрямство Йозефа заставило его согласиться и выбрать место далеко от чужих ушей и глаз. — У футбольного поля. После разминки отойдем и переговорим. Йозеф проводил заметно сгорбленную фигуру. Виновного рано или поздно найдут. Когда они узнают, что это Йозеф — всего лишь вопрос времени.

* * *

Учеба сделалась такой же тягостной, как и всё его существование. Каждое место напоминало о том, что он пережил тогда. Как он забрал чужую жизнь, беспощадно, хладнокровно, как с умением настоящего убийцы скрывал следы и, в конце концов, стал притворяться перед остальными, будто ничего никогда не было. Так как следствие продолжалось, он перестал принимать первитин. Не знал, что выкинет в следующий раз, когда снова выпьет таблетки. Он хотел, но не мог избавиться от них. Этингер боялся того, что не сможет вынести всего происходящего, когда отпустит. Рот молчал. — Зачем ты меня позвал? — спросил он с некоторой усталостью. — Когда он стал вам близок? С какого момента? Йозеф бил в самое сердце. Альфред громко вздохнул и хотел было уйти, как в нерешительности остановился. В конце концов эта история уже закончена. Разве имело значение то, что он скажет? Он спас Йозефу шкуру, тот не проболтается. Подошёл обратно, сложил руки на груди. Смотреть на Этингера совершенно не хотелось. Не только потому, что говорить было стыдно, а слова еле вырывались из уст. Ещё и потому, что Йозеф начал его пугать. Он перестал быть тем жизнерадостным юнгманом, каким пришёл сюда. Сейчас это был будто неживой страждущий, ищущий покоя. Альфред точно знал, что если раньше Йозеф боялся кому-то причинить вред, то теперь его не остановит даже мольба о пощаде. Этингер действительно изменился. И все это из-за Шнайдера. Поэтому ему стоило знать, как это всё началось. — Ты вернулся позже, чем он тогда. Шнайдер, пытаясь выведать о тебе, избил Томаса. У него было сотрясение головного мозга. — Я не знал… — Мы не говорили, потому что в тот же момент он заявил, что убьёт нас. А после примется за тебя. Йозеф почувствовал холод на своих руках. — Он бы этого не сделал. Вашу пропажу бы заметили. — Думаешь, мы не знали об этом? Думаешь, мы настолько идиоты?! — Альфред перешёл на крик. — В день, когда проклятый Шнайдер вернулся, я не мог жить спокойно! — Поэтому ты просто позволил всему случиться? — равнодушно поинтересовался Йозеф. — После того выпуска он приходил ко мне почти каждую ночь. Он делал со мной ужасные вещи. А ты… Ты лишь уходил, зная, что тот снова вернется. — Я понимаю, что тебе хуже. — Нет, не понимаешь. Не понимаешь, насколько мне хуже. Я хотел наложить на себя руки. Я мечтал о том, чтобы он помер собачье смертью! Йозеф пытался говорить без эмоций, но с каждым предложением голос всё сильнее дрожал, пока наконец он не понял, что срывается на крик. — Вы просто потакали ему. Вы знали, что происходит. Я же считал вас друзьями, Альфред. Мне и в голову бы не пришло, что это сотворили вы! — Это был он. — Неправда! — воскликнул Этингер. Посмотрел в сторону футбольного поля. Время всё выяснить ещё оставалось. — Идея с вином тоже была его, да? — Я не думал, что Шнайдер добавит туда первитин. Иначе никогда бы не согласился на его предложение. — Это не так. Ты согласился уже на этапе, когда он вернулся и стращал вас. Не смог вытерпеть его пустых угроз. Не стал как кремень. Альфред огрызнулся. — Будто бы ты стал. — Нет. Но я вижу, что во мне что-то надломилось. Я не тот, кем был раньше. Я чувствую себя беспомощным. И чертовы кошмары снятся мне почти каждую ночь. — На выпускном Томас принёс тебе виски с первитином, — признался Рот. Йозеф хмыкнул. — Я догадывался. На нем лица тогда не было. — Не вини его, пожалуйста. После сотрясения Томас немного тронулся головой. Мы с Миллером перестали с ним общаться, потому что он начал вечно бормотать о покаянии. Этингер опустил взгляд вниз. — Насколько я знаю, его совсем недавно исключили. — К сожалению, на последнем году он совсем перестал сдерживаться. В тот проклятый день он не смог смириться с тем, что сотворил Шнайдер. — Что именно он сотворил? — Мы до сих пор не знаем, — Альфред отвернулся. — Он вернулся к нам уже после того, как всё закончилось. — Своим молчанием и бездействием вы загубили не только мою жизнь. Этингер сочувствовал Томасу. В те моменты он действительно вёл себя не как обычно, но либо делал это редко, либо чаще всего не подавал виду. Йозеф вспомнил о несчастных в психиатрической лечебнице. На днях он слышал, что там собирались проводить эвтаназию. — Я сожалею, что так произошло. — Не ты один, — сказал Йозеф. Господин Рихтер по-прежнему не обращал на них внимания. В последнее время он был увлечён НСДАП и редко говорил о чем-то, кроме предстоящей войны. — Несмотря на то, что произошло, мне жаль и господина Шнайдера. Йозефу показалось, что он ослышался. — С какой стати тебе должно быть его жалко? — Это был несчастный человек, Йозеф. Он болел пристрастием к детям. — Не смей оправдывать его! Йозеф развернулся к нему и хотел было ударить за сказанные им слова, но, видя то, как Альфред поник, в неуверенности опустил руку. — Я уверен, что лечат и твои проблемы, Рот. Но не в нашем времени. Пока точно не в нашем. Они оба долго молчали. Потом Этингер решил нарушить устоявшуюся тишину. — Как дела у Миллера? — Он постарался забыть обо всём этом. Сделать вид, будто меня не знает. Будто никто ему больше не знаком. — Здравое решение. Хоть кто-то сможет избавиться от этого груза. Альфред равнодушно смолчал и перевёл тему. — В те моменты, когда я навещал Томаса, он постоянно тёр глаза и врал, будто только умывался. Но я всегда знал, что он ревел, как девчонка. По-другому тут нельзя. Наконец, Альфред решил сказать то, о чем не мог раньше: — Я знаю, что ты никогда нас не простишь. В особенности меня. И я понимаю, что натворил! Я позволил этому случиться. Наверное, если бы он меня не запугал, никто бы не пострадал. Даже если бы Томасу досталось, мы бы смогли его вытянуть, вернуть в люди! Я действительно сожалею, что ты оказался втянут в его жестокие игры. Это монстр, Йозеф. Прости меня. Он говорил угрюмо, отвернувшись, но с каждым его словом чувствовалось, как рвалась та нить безразличия и наплевательства. Вскоре Альфред не смог сдержать слез. Этингер не знал, что делать. Альфред никогда не показывал своих эмоций. Более того, Йозефу всегда казалось, что он не способен на раскаяние. — Перестань. Вдруг господин Рихтер смотрит. Йозеф похлопал его по плечу, чувствуя, как между ними снова выстраивается огромная преграда. Это их последняя встреча. — Тебе полегче? — Йозеф. Ты невероятный друг. Мне жаль, что мы больше не сможем общаться, как прежде. — Не сможем. Но я хотел разрешить всё по-хорошему. Чтобы ни у кого не осталось сожалений о событиях сегодняшнего дня. Альфред не дал ему уйти. Спросил: — Что с тобой будет? — Не знаю, — честно ответил Йозеф. — Я очень надеюсь, что об этом узнают без моего участия. Потому что я совершил огромную ошибку. И мне за неё расплачиваться. — В таком случае я ничего им не скажу. Как и Миллер. Он боится совать нос в эти дела. Томас больше не с нами. Остальные ничего не знают. — Но обо мне идёт молва, поэтому вполне возможно, что обвинят именно меня. — В таком случае, надейся на удачу. После стольких месяцев она должна тебе улыбнуться. — Надеюсь. Бывай, Альфред. — И ты, Йозеф. Этингер развернулся и пошёл к господину Рихтеру. — Спасибо тебе, юнгман. За то, что хоть и ненадолго, но показал, что такое дружба. Йозеф ничего не ответил. После этого разговора хотелось только умыться.

* * *

Он стрелял из карабина. Постоянно представлял, что вместо мишеней там стоял Шнайдер с гаденькой улыбкой. — Получай, сука, — бормотал он сам себе, иногда улыбаясь от удовлетворения. Остальным юнгманам не хватало скорости и умений, чтобы обращаться с оружием так же грамотно, как и Йозеф. Господин Рихтер похвалил его перед остальными. И в то же время галдеж перешёл в сторону новоприбывших гостей. — Смотрите, там крипо! Головы любопытных обратились в сторону нескольких полицейских, направлявшихся к юнгманам. Тогда Йозефу стало действительно не по себе. Он приготовился к аресту и положил карабин на землю. Уверенно поднялся и стал ждать. Не удивился, когда один из крипо попросил Йозефа пройти с ними. Этингер знал, что шёпот вокруг был несколько заинтересованным. Конечно, им хотелось знать, зачем Йозефа вызывали. Это было интересно и самому Йозефу. Казалось, что они шли целую вечность. Пасмурное небо давило своей тяжестью, пригвождало к земле, заставляло понять, кто Йозеф есть на самом деле. Когда его усадили на лавочке при школе, полицейский не сдержался. — Любопытнейшее обстоятельство заставило нас вызвать вас, Йозеф Этингер, раньше времени. Мы обнаружили фрагменты писем, в которых упоминалось как ваше имя, так и имена некоторых других юнгманов. Письмо датируется за пару дней до происшествия с господином Шнайдером. В них он упоминает об… Полицейский промолчал. За него продолжил второй. — Случаи однополого сексуального контакта. Что вы знаете об этом, Йозеф Этингер? Немец растерял всю свою смелость, которой бахвалился.

* * *

Йозеф трясся, точно суслик, с каждым днем ожидая приговора. Он по-прежнему чувствовал себя главным подозреваемым, и толки, доходившие до него, говорили исключительно о его вине. Весть о том, что господин Шнайдер предпочитал мальчиков, добралась до общественности, и обвинения в убийстве уже перестали звучать так, словно это были обвинения. Люди восхваляли убийцу, были готовы обеспечить его материальными благами за то, что тот уберег юнгманов. На волне слухов Йозеф решил наконец уехать домой, так как наступали каникулы и хотелось, чтобы хоть что-то было связано не с господином Шнайдером. Толки дошли и до семейства Йозефа. Сперва в разговор встряла фрау Йенсен: — Я и подумать не могла, что это случится в такой школе. Как никак, Геббельс тщательно следил за своим персоналом. Уверена, во всем виновата аура недоноска Йозефа. Ему всегда сопутствовали неудачи и несчастья. Бернхард бросил: — Интересно, что сам он думает об этом. Этингер никак не думал, что нужно говорить. Ответил с беспокойством, присущим виновному. — Я и знать не знал этого преподавателя. Вдруг он этого заслужил? На минуту воцарилась тишина. Та самая, перед оглашением вины, когда всё погружено в сизую дымку. Та самая тишина, которую скоро прервется оглашением беспринципного вердикта. — Как тебе в голову лезет такое? — скривилась Йенсен и тут же запила его нелестное предположение стопкой ягодного шнапса. — И правда. Лучше бы не спрашивал. От него ничего хорошо ждать явно не стоит. — Грядет война, Этингер, и тебе нужно быть готовым ступить на защиту своей Родины. Йозеф был обескуражен. Слухи о войне распространялись с небывалой скоростью, но чтобы говорить о ней настолько прямо… Зная характер отца, он либо верил, что она скоро начнется, либо ему уже доложили. Многие из его партнеров уже переоборудовали заводы для военных нужд Германии. А жены этих самых партнеров активно продвигали НСДАП и ходили на все его партийные собрания. — Он и дня там не продержится, — взялась за свое фрау Йенсен. — Оставь его, — сказал Бернхард. — Пускай сейчас отдохнет. Потом времени для этого не будет. — Мне что с того? Будешь еще потакать несносному мальчишке? Ты его совсем не знаешь. Отец равнодушно наблюдал за происходящим. Иногда он прерывался на чтение колонки новостей и закусывал хлебом с колбасой. — Бернхард, ты же в курсе, что к нам наведывались полицейские из-за Йозефа? Йозеф замер. — Ну слыхал. А что? — Они рассказывали, что некий Шнайдер… — Прекратите! — крикнул Этингер громко. Отец отложил газету, с любопытством ожидая, что будет дальше. —… писал о нем письма… конечно, мы сказали, что такого не может быть, у нас уважаемая семья… Йозеф почувствовал, как слезы бегут по лицу. — Закрой рот! Фрау Йенсен точно упивалась его страданиями. —… они, так или иначе, заявили, что у этого Шнайдера был… — на мгновение она запнулась, — любовный интерес к этим юнгманам. Йозеф внезапно бросил тарелку через фрау Йенсен. Она еле успела увернуться. Тут же послышалась громкая брань отца и вздохи мачехи. Этингер вышел из-за стола и тотчас выбежал из дома, чувствуя, как душили горечь и ненависть. Он не мог сказать ни слова, и даже кричать не мог из-за болезненности нахлынувших воспоминаний. Он лишь бежал до того момента, пока понял, что за ним никто не погонится.

* * *

Йозеф решительно перебежал через Рейнский мост и добрался до собора Девы Марии. Несколько минут созерцал великолепный вид. Его заносило все дальше, куда глаза глядят. Он проходил мимо величественных замков, ныне ставших объектом исторического наследия, он обращал внимание на фонтаны, на памятники, на швейцарскую красоту. Тем не менее всё это было чуждо ему. Ни Швейцария, ни Германия отчего-то не вызывали в нем такого патриотического отклика, как раньше. Йозеф хотел лишь отдохнуть, забыться, не думать ни о чем, кроме насущного. Ни о чем, кроме Боденского озера или этой нищей округи. Он знал, что рано или поздно Этингеры узнают о его связи со Шнайдером. Знал, что рано или поздно к ним наведается полиция и запросит детальный комментарий. И знал, что паршивая Йенсен тотчас раструбит об этом всем вокруг, выставляя Йозефа на посмешище. Об этом никто не должен был знать, в особенности она, прядильщица интриг. Чтобы смыть позор, нужно непременно пойти в армию, на фронт. Там он сможет искупить свой грех. Идя по мощеным улочкам, заросшим изумрудным мхом, Йозеф видел толпу народа, столь же безликую и одинокую, как и он сам. Кто-то спешил к семье, кто-то бежал к теплом ужину, кто-то готовился воевать. Немец шёл неприкаянный, обреченный судьбой. Редко когда он чувствовал себя как паршивый зверь, загнанный в угол. Однако сейчас настал именно такой момент, когда, казалось, по-другому быть не могло. Не существовало иных выходов, перед ним расстилался лишь единственный, который не столько манил, сколько тянул, обвивая кисти, обжигая конечности и тревожа израненную душу. Выходом этим был фронт, который закончит непрекращающиеся страдания. Йозеф обессилен, вымотан и, кажется, больше не способен сражаться за себя. Дай бог, чтобы все закончилось быстро и легко, где-то там, на поле боя, под ударом бомбы и ранением от её осколков. В ином случае страдания растянутся, вытянут все силы и оставят только возможность вспоминать о былом перед одром смерти. На мгновение поплохело, и Этингер прислонился к каменной отсыревшей стене, чувствуя, как её промозглый запах забирается глубоко в нос, спускается в горло и травит лёгкие. Первитин. Наверняка ему всё это кажется. Он согнулся пополам, пытаясь прокашляться. Бродяги в этом обнищалом портовом районе были не новостью. Часто они вели незаконный бизнес, грабили и разбойничали, поэтому местные обходили их стороной, либо шли, закрываясь шляпой, и не обращали внимание на тяжелый кашель, мольбы о подаянии и протянутые грязные руки, никогда не видавшие тяжёлой работы и мягкой краюхи хлеба. Быть может, и сейчас все приняли Йозефа за похожего нищего. Вот только сразу же перед ним точно вырос молодой человек в берете, одетый неподходяще, даже несколько вульгарно. — Вам плохо? — слышался явный акцент. Отец называл таких потомками Kuhschweizer — Нет. Просто заблудился. — Поэтому согнулись в три погибели, точно вас грудная жаба схватила? — Мне нужно вернуться в Констанц. Незнакомец предложил свою помощь. Йозеф согласился. Так или иначе они больше никогда не встретятся. Тут же молодой человек, точно прочитав его мысли, сказал. — Я бы хотел пригласить вас выпить в бар. Совершеннолетний? — Да, — соврал он. — Здесь, за углом. — Вы ведь меня ограбите, — фактом оповестил Этингер. — Ну что вы! Хотя, конечно, я понимаю вашу подозрительность. Но я не для того к вам подошёл, чтобы трясти деньги средь бела дня на глазах у кучи свидетелей. Я несколько волнуюсь, что вам плохо. К тому же… — он замолчал, и тогда Йозеф попросил его договорить. — Мне хочется узнать вас получше. — Меня? Мы не знакомы, чтобы друг друга узнавать. — Гюнтером звать. А вас? — Рихард. — Вот видите, теперь мы знакомы. Если вы так против компании в баре, мы можем прогуляться по городу, и я покажу то, что действительно стоит внимания. — Как пожелаете. Йозеф чувствовал некоторую отчужденность от происходящего, точно это происходило не с ним. Он выглядел столь жалким, что ему захотели безвозмездно помочь? Впрочем, до ограбления дело может подождать. По правде говоря, и грабить было особо нечего. Если станут убивать, лучше здесь. Не придётся умирать на фронте. Сперва они обогнули улицу, затем вышли к набережной. У озера уже собрался запах рыбы, морепродуктов и тухлой тины. Вдоль берега пришвартовались небольшие суда. Одни моряки курили и травили анекдоты. Другие загружали ящики. Третьи чистили палубу. Йозеф и думать не мог о том, какая слаженная тут работа. Часто он не замечал проявлений рутинной человеческой жизни. Сейчас же только и делал, что, променяв компанию незнакомца, созидал набережную. — Боденское озеро растаяло. Теперь снова можно выходить рыбачить. До сего момента Этингер и не думал, как на улице холодно. Закутался в пальто, пытаясь согреть пальцы в карманах. — Кто вы на самом деле? Незнакомец вздохнул, точно не хотел отвечать. Так или иначе ему предстояло это сделать. — Человек. Гражданин. — Поэтому нацепили берет почти до самых глаз и обернулись в пальто, чтобы было невозможно узнать? Походка у вас самая непримечательная, но в то же время довольно быстрая. Вы всегда готовы скрыться. В каком же вы положении, Гюнтер? Он сплюнул. — В скверном. — У вас нет гражданства? — Есть. — Может быть, укрывали jude? — Меня бы тут уже не было. — Значит, что-то другое. — Ваша догадка верная, Рихард. Дело в другом. Йозеф внимательно взглянул на него. Никогда бы не догадался, в чем проблема этого человека. Лишь его необычный вид о чем-то намекал в подкорках сознания. Но озвучивать свои предположения он не мог из-за глупости создавшегося положения. — Так что, выпьете? — Будем.

* * *

Нескоро, но они спустились в подвальный бар. Место показалось ему цивильным. Устроились они у финиковой турецкой пальмы, закрывавшей обзор от любопытных глаз. Сиденья из натуральной кожи, довольно удобные. Йозеф никогда не посещал места подобного рода, оттого слегка потерялся. — Здесь можно говорить о чем угодно. Хотя и этот спасительный оплот скоро накроют. Даже тут шныряют и всё ищут, что себе отхватить. Йозеф не понимал и не хотел понимать, о чем вёл речь Гюнтер. Он внезапно заговорил на «ты». — Знаешь кто я? Этингер помотал головой недоуменно. — Пацифист я, Рихард. Страшно мне на это смотреть. К ним тут же подошел официант, и Гюнтер запросил себе кирша. Спросил, что хотел бы взять Йозеф. Согласившись с «на твое усмотрение», знакомый тут же проявил инициативу. Вскоре на их столиках оказался штептбургундер и кирш, а официант, не желая отвлекать собеседников, быстро удалился. Йозеф поставил красное вино перед собой, боле не притрагиваясь к бокалу. — Ты гоним из-за политических взглядов? — спросил Йозеф. — Если бы только! — фыркнул Гюнтер. — Они продолжают наращивать вооружение. Война скоро начнется, я нутром чую. — Сомневаюсь… Говорить может и говорят, но не думаю, что это настолько серьёзно. — Ненависть к неарийцам, расовая чистокровность. Евгеника! Разве это уже не серьёзно? Йозеф смешался. — Я не имею об этом никакого понятия. — Теперь ясно, почему ты тему не поддерживаешь. Тогда я тебе расскажу. Сиди и слушай, Рихард. Они потратили несколько часов. Первыми сменились бокалы на швейцарские блюда. Затем в расход пошел десерт. И даже когда блюда сменились в третий раз, Гюнтер продолжал рассказывать о том, что происходило во внешнем мире. Долгое время учеба в NAPOLA воспитывала в нем дух патриотизма, уважения к своей нации. Он считал другие народы ниже своего, верил в свою уникальность, в роль творца истории. Он не поверил Гюнтеру, когда он начал рассказывать о селекции. Не поверил и тогда, когда он утверждал, что застал сожжение книг. «Уничтожить книги Альберта Эйнштейна! Позор нации!». Подробности охоты на другие народы и изгнание jude в еврейское гетто наконец стали убеждать Этингера, что в его стране происходило что-то, не поддававшееся логическому объяснению. — Меня тогда арестовали. Выпустили только, потому что взятку им дал, псам плешивым. Тогда Гитлер только ко власти пришел, лазейки еще были. — И больше ты не попадался? — К счастью, нет. Я часто живу с опасением, будто скоро настанет Вторая Мировая. Никто в нее не верит, но я определенно знаю, что она неизбежна. — Хочешь отсюда сбежать? — Хочу. Но где мне есть место? Этингер отвернулся. Тут же его внимание приковали две лесбиянки в углу. Казалось, их поцелуи никого не смущали. Дыхание замедлилось и словно остановилось. Гюнтер посмотрел в их сторону и скривил губы в усмешке. — Первый раз такое видишь? Лотте и Анита. Танцовщицы. Скоро собираются мигрировать. — Тебе опасно такое рассказывать, Гюнтер. Я могу оказаться, кем угодно. — Пока я вижу, что ты сломлен и не знаешь, как поступить, — заявил собеседник. Йозеф был уверен, что переживания буквально написаны у него на лице. После всего произошедшего его наверняка разгадать так же просто, как раскрыть книгу. Возможно, любопытные всё же догадаются о связи с господином Шнайдером, выявят неприглядную подноготную. Пальцы задрожали от накатившего волнения. — Всё в порядке. Мне уже нужно возвращаться. — Ты точно дойдешь один? Йозеф кивнул, сжимая губы до побеления. Приступ стоило заглушить первитином. — Мы еще встретимся? — спросил Гюнтер. Кажется, там даже послышалась надежда. — Посмотрим. Не могу сказать наверняка. Йозеф еще раз бросил взгляд в угол, чтобы отыскать тех танцовщиц, но их и след простыл.

* * *

Отец ему отомстил. Побил плетью за то непослушание. Он был в ярости и не собирался его щадить. Этингер даже смог поднять на него руку, и драка двух лиц переросла в нечто большее, потому что туда влезли и Бернхард, и фрау Йенсен. Брат оттащил Йозефа, плевавшего ядом и выкрикивавшего проклятия, а мачеха стала успокаивать отца. Его любимая униформа была безвозвратно уничтожена, волосы вырваны, на руках краснели царапины. В какой-то момент Йозеф даже взялся за плеть и сам принялся бить отца. Тогда-то он озверел и сбил сына с ног. На громкие крики сбежались все члены семьи. Жена Бернхарда плакала где-то в стороне, некоторые гости изумленно ахали. Но Йозеф был доволен. Он впервые ответил за всю несправедливость по отношению к нему. — Мы еще поговорим, — вслед бросил отец, вытирая кровь с носа. Когда Бернхард отвел его в другую комнату, то тут же взорвался. — Что ты себе позволяешь, поганец? Йозеф лишь рассмеялся. — Мы интеллигенция. У нас не принято решать проблемы физическим насилием, — продолжал он. — Лучше выскажись отцу. Заодно узнаешь про наказание плетью. А если расскажешь об этом Йенсен, то дождешься, когда она начнет изгаляться над тобой всевозможными способами. Бернхард промолчал. Наказал Йозефу умыться. Это всё совершенно не важно. Скоро он отправится обратно в школу и перестанет думать о своей выходке.

* * *

Наступало лето. История со Шнайдером наконец утихла, и юнгманы перестали бесконечным потоком судачить о его убийстве. Многие до сих пор не могли поверить в виновность Альфреда, а, учитывая, что Йозеф крутился в его компании, стали донимать и Этингера нескончаемыми расспросами. Он отвечал односложно, порой грубо, не желая встревать в чужие дрязги и споры. Каждый раз, думая об Альфреде и его поступке, Йозеф вспоминал все самые страшные эпизоды в его жизни. Ночью успокаивал боль первитином, а днем старался отвлекаться, как и раньше. В это лето к ним должны были снова наведаться ученики из шотландской школы Гордонстоун, и все юнгманы с нетерпением ждали соревнований по футболу. Однако в этот раз их приезд отменился. В письме оказались лишь сухие формальности о невозможности посетить столь славное и уважаемое место. Конечно, немцы поняли, что назревает что-то масштабное, доселе неизвестное. Так или иначе, но жизнь продолжалась. Выпускной у старших юнгманов прошел скромно, не на широкую ногу. Летом пришлось возвращаться домой, и наконец, первого сентября была объявлена Вторая Мировая война. Немцы пожелали отхватить кусок Польши. Эта новость стала для всех неожиданностью, но лишь для немцев — приятной. Этингер некоторое время назад задумался о Гюнтере, ведь весть о начале войны могла знатно расстроить его дух. С того весеннего вечера они ни разу не виделись. Долгое время Йозеф откладывал визит в бар по ясным для него причинам. Не хотелось появляться в Кройцлингене, было боязно посещать этот тусклый захудалый бар. После встречи с двумя лесбиянками, первыми в его жизни пары одного пола, он не мог воспринять их, как что-то собой разумеющееся. Он постоянно вспоминал о Шнайдере и не мог представить, что вместо подобного могла быть любовь, могло быть нечто хорошее. Все эти отношения построены на корысти и унижении. Иного, вероятно, быть и не могло. Йозеф по-прежнему продолжал наблюдать за ровесниками-юнгманами. Не отводил взгляда в раздевалке, подсматривал в бассейне. Каждый раз реакция выходила непредсказуемой и довольно бурной. Этингер и подумать не мог, что эрекция возвратится. Ему казалось, что после нескольких месяцев беспробудного ужаса он навсегда спрячется от эротики. И, хоть разум беспрерывно страдал от осознания масштаба произошедшего, ведь на ум постоянно приходили сцены из прошлого, тело будто не хотело вспоминать о нём и жило дальше. Ночами он мечтал об образе, который совсем отличался от Шнайдера. Взамен пшеничных кудрявых волос — темный прямой шоколад, ярких голубых глаз — карие с отливом виски. Вместо мягкого и полноватого лица, напоминавшего детское, — угловатое, с высокими скулами. Этингер всегда вспоминал об этом образе, когда знал, что на ум снова придет Шнайдер. Это было совсем не по-арийски. Это было вопреки его природе, человечности — думать о мужчине. Юнгман боролся с собой, все чаще осознавая, что он не тот, кем хочет казаться для остальных. Фрау Йенсен часто допытывалась до его взаимоотношений с женщинами. И когда слышала отрицательный ответ, неприятно удивлялась. Бернхард вил любовные романы с любыми девушками и помыкал ими, как только захочет. Йозеф не хотел становиться заложником брака, потому что знал — брак не для него. Ровно как и женщины. Кройцлинген, тихий и мирный в обычное время, сейчас был загружен военными, стоявшими на патруле. Йозеф знал, что они не местные, поэтому тихо прошмыгнул через знакомую ему лазейку и оказался в ночном городе. Накрапывал дождь, постепенно перешедший в ливень, фахверки таинственно отливали желтизной уличных грязных фонарей, под ногами образовывалась каша из листьев и земли. Йозеф тихо пробрался к бару и, оповестив о своем присутствии, спустился вниз. Сперва его не узнали. Лишь официант признал не без усилий. Его чемоданы стояли наготове, точно он завтра собрался отъезжать. Этингер не лез с вопросами. Если захочет, тот сам расскажет. Но он не рассказал. — Гюнтер сегодня здесь? — Какой Гюнтер? — Я был со здешним завсегдатаем. Официант понял, что дело начинает пахнуть керосином. Потому сказал, что нужный ему человек скоро вернется. Он всегда приходил в одно и то же время. Этингер устроился на том же месте у пальмы и стал подслушивать местные разговоры. Общались посетители полушепотом, точно любая мелочь могла их вспугнуть и заставить навсегда замолчать. Женщина с высокой прической, модно одетая, судачила об Америке, а ее кавалер прерывал ее тихим поцокиванием. Рядом маячили двое мужчин в костюмах. Молодая пара держалась за руки. Йозеф долгое время наблюдал за их движениями, пытаясь подстроить под себя. Что бы он сделал, если бы кто-то так ласково обхватил его пальцы своими? Смог бы он думать о чем-то более важном, чем это? Тех двух лесбиянок он не нашел. Видимо, им повезло больше остальных. Спустя время вернулся Гюнтер. Он не сразу заметил Йозефа, потому подошел к официанту пожать руку, а тот намеренно направил палец на Йозефа. Тот попытался было спрятаться за воротником, но Гюнтер быстро его настиг. Только сейчас Йозеф заметил, что больше не играла музыка. В этом месте теперь точно не до неё. Этингер в прошлый раз не рассмотрел своего собеседника. По правде говоря, ему было так плохо на душе, что он бы и танка на улице не заметил. Теперь же, когда жизнь стала медленно возвращаться на круги своя, он отметил, что незнакомец с подставным именем не сильно старше его, носил копну темно-русых волос и выглядел несколько расслаблено. Глаза его совсем не карие. Значит, это не он, образ из его мечтаний. — Не прошло и года. — Я узнал о том, что началась война. Гюнтер мгновенно преобразился. Пропала лёгкая улыбка, появилась морщинка между бровей. — Знаю. Вся Германия об этом трубит с гордостью. Вот только то, что будет, совсем уж нельзя предугадать. Одно можно сказать точно: дальше — хуже. Йозеф и сам расстроился этой новости. Наверняка тех выпускников NAPOLA сразу же забрали на фронт. Такая же участь ждет и Этингера. — Ты хочешь уехать? — Об этом мы не говорили. И здесь не будем. Лучше пошли ко мне. Я снимаю квартиру неподалеку. Этингер решительно отказался. Всяко лучше слечь с температурой из-за холодного дождя, чем оказаться в доме у едва знакомого человека, который скрыл от него свою личность. Впрочем, Йозеф сделал то же самое, потому сейчас они были на равных. — Лучше останемся здесь. — Как хочешь. Некоторое время посетители слушали дождь за окном, рявканье грома и видели вспышки молнии. Затем снова возникало неуверенное перешептывание. И так каждый раз, когда отвлекала непогода. — Почему ты стал пацифистом? — Это было не выбором. Это то, какой я есть. — Не у всех он в крови. — Далеко не у всех. Однако каждый раз, когда задумываюсь об этом, то сразу вспоминаю, как в детстве загоняли свиней и резали их на мясо. Кровь летела во все стороны. Бедные животинки метались из угла в угол, зная, что на них обрушится вся мощь боевого топора. Отец и дядя никого не щадили. Казалось, они были даже рады убивать их столь жестоким образом. Гюнтер перевел дух. — И вот там, я, мелкий пацан, стоя по локоть в крови, пахнувший ржавчиной и металлом, не мог ни слова им сказать. А потом меня вырвало. Раз пять, пока одна желчь не пошла. С тех пор ненавижу кровь, ненавижу убийства. А людям нравится это, понимаешь? Видеть брызги крови врагов, чувствовать себя завоевателями и освободителями. — Мне жаль это слышать. Наверняка было что-то ещё. — Было. Конечно, было. Но это уже на другой раз. Привыкай к этому миру. Редко кто хочет искренне сделать что-то хорошее. По большей части тут остались одни отморозки и неудачники-беженцы. Йозеф недоверчиво оглянулся по сторонам. — Почему тебя до сих пор не схватили? — спросил он полушепотом. — Тише воды — ниже травы. Так и живу последние годы. Хотя всех моих знакомых гестапо уже прибрали к себе. Либо разослали по лагерям смерти. — Я слышал о них, но не думал, что они на самом деле существуют… Гюнтер неподдельно удивился. Пришлось объяснять в подробностях, что это за места и что в них делали. — Сейчас о них знает лишь ограниченный круг лиц. Но я в точности уверен, что когда-то это доберётся до общественности. Затем он предложил выпить за окончание дня. Йозеф согласился, так и не притронувшись к алкоголю. Долгое время они сидели взаперти, ровно как и остальные, не шевелясь и не издавая громких звуков. В воздухе сталью накалилось ощущение неизмеримой безнадежности. — Планы у них грандиозные. В четырнадцатом не смогли, так понадеялись на сорок первый. Горьче того, это им сойдёт с рук. Всё им выгорит. Йозеф молчал и долго смотрел на рябь в бокале. Потом поднимал взгляд на Гюнтера. Гюнтер же не смотрел на него. От левой половины лица тянулся продолговатый зашивший рубец до самой щеки. Его всегда можно определить по этому шраму, думал Йозеф. Если что-то произойдёт, все его узнают. Тогда он никогда не осмелится сбежать. — Мне навестить тебя через неделю? — Если сможешь пройти через патруль. Дождь не всегда сможет тебе сопутствовать. — Я понимаю. Тогда до встречи, Гюнтер. Собеседник впервые за это долгое время поднял на него взгляд. И взгляд этот чем-то напомнил Йозефу взгляд Шнайдера. Непримечательный, однако заглядывающий в самую душу. Этингер поспешил удалиться, все ещё слыша стенания будущих беженцев.

* * *

— Думаешь я не узнаю, что ты стал куда-то сбегать? — фрау Йенсен встретила его в недрах особняка, нетерпеливо топая ногой. Кресло за ней было накрыто покрывалом: видимо, она долго его ждала. Никак не могла смириться с его выходкой. — Я гулял, — пожал плечами Йозеф. Эта реакция женщину не устроила. Она тут же подошла и впилась ему в локоть пальцами. Йозеф ничего ей не сказал. Более того, он даже скривил губы в ухмылке. Настолько это зрелище стало ему привычным за годы. — Сейчас ты начнёшь шуметь, чтобы разбудить отца? Фрау Йенсен нахмурилась и отпустила его руку. Уловка в этот раз не сработала. — Знай, что я узнаю, куда ты бегаешь. Иди прочь, чтоб глаза мои тебя не видели. Этингер промолчал. Не хотел в лишний раз затевать с ней ссору. Как бы то ни было, но отца он по-прежнему боялся. Йозеф дождался, когда мачеха отойдёт в комнату для сна, затем аккуратно прошмыгнул через коридор и оказался в пустой комнате матери. Тотчас страх прошиб его, ускоряя сердцебиение. Он никогда не верил в потустороннее, но почему-то именно сейчас чувствовал, что, под покровом ночного лоскутного одеяла, она была где-то рядом и наблюдала за ним. Йозеф надеялся на то, что сумеет пробыть в этой комнате хоть ещё немного времени, но не сдержался и вернулся к себе. В ту ночь он много думал как о ней, так и об Альфреде, когда-то необходимых ему друзьях и NAPOLA, ставшей кошмаром наяву.

* * *

Отец ничего не предпринял. Более того, он стал точно призраком: нигде не видно и не слышно. Йозеф тоже перестал ощущать его присутствие в доме и позволил дать слабину. Так или иначе, но когда в доме нет Германа, у фрау Йенсен нет рычагов давления. Она мгновенно теряет свою опасность. Бернхард снова уехал, как и его жена, обещая вернуться через несколько недель. В доме стало ненадолго тихо. Это значило, что Йозеф снова сможет отправиться в Кройцлинген навестить Гюнтера. Фрау Йенсен больше не выводила на разговор, но это вовсе не значило, что она не ходила за ним по пятам. Йозеф вернулся через пару дней, как и обещал. Он застал бар далеко не в лучшем состоянии, но сейчас он совсем обветшал: убрали декорации, поставили стулья на столы и отключили электричество. У барной стойки горели лишь свечи, и именно у них его повстречал Гюнтер. Этингер не знал, что думать о нем. По его предположениям, Гюнтер был ненамного старше, с швейцарским акцентом, одетый совершенно не по-местному. Некоторое время Этингер не знал, что сказать. В конце концов, именно Гюнтер завёл разговор. — Рихард, я рад, что мы с тобой познакомились. Боюсь лишь, что это наша последняя встреча. Йозеф опешил. — Ты уезжаешь? — Собирался, по крайней мере. Но сейчас я говорил про бар. Хозяин съезжает. Мы больше не сможем тут видеться. — Твоё жилье пригодится для встреч? Гюнтер поднял брови. — Ты был против. — Если без лишнего, я готов навещать тебя. Лицо у собеседника сразу расслабилось, точно он долгое время копил напряжение. — Пошли. Скоро патруль начнёт обходить город. Через десять минут, крадясь по улочкам, они наконец нашли трехэтажный фахверк, принадлежавший Гюнтеру и ещё нескольким семьям. Он жил на самом последнем этаже. — Они привыкли, что ты так поздно возвращаешься? — спросил Йозеф, когда они стали подниматься по ступенькам, перевидавшим не одно поколение. — Их не должно волновать, что я и где. Как и тебя, Рихард. — Ты прав, это не моё дело. — Однако я благодарен тебе за твой интерес. Обычно меня о таком не спрашивают. Они добрались до жилища Гюнтера. Он быстро нашарил ключ в кармане и открыл им дверь. Перед Йозефом предстала небольшая комнатушка, набитая мебелью. Казалось, здесь сосредоточилась не только жизнь Гюнтера, но и его семьи. Отовсюду чувствовалась чья-то рука: аккуратно расставленные по корешкам книги Манна, Маркса и Гейна, на столе — разложенная географически карта. У кровати оставленные после попойки несколько бутылок. И даже те — поставлены ровно. — Я не говорил, что тут чисто. — Кто-то всё же прибрался, — отметил Йозеф. — Этим кто-то был я. — Нет, Гюнтер, сомневаюсь, что ты. Несомненно, чувствовалось, что здесь жил кто-то ещё. Возможно, съехавший недавно, но, тем не менее, оставивший частицу после себя на этих необжитых полках, на этой смятой постели и на этом подоконнике, на котором вяли жёлтые цветы и обдавали комнату пряным ароматом скорой смерти. — Ты спрашивал меня, когда я хочу уехать? Скажу честно. У меня этого не получится. С этими словами он показал свой паспорт. — Ты немец? — Черт подери. Не задавай глупых вопросов, Рихард. Да, немец, — сдался он. Если началась война, настало время набирать добровольцев. Неужели Гюнтер может оказаться в их числе, запуганный немецким правительством? — Тебя забирают на фронт? Почему ты не уехал дальше, чтобы тебя точно не нашли? Гюнтер подошел к подоконнику. Туман распростерся по ночному Кройцлингену. Обволакивающий, он затянул дымкой крыши, спрятал окна и осел на брусчатку, ожидая рассекающего шага одинокого ночного патрульного. Он перевёл взгляд на Йозефа. В самом лице, ночным светом разделившем его на две контрастные половины, читался животный страх. Этингер молчал, точно рыба. Что он мог сказать? Гюнтер не оценит его надежду. Йозеф снова спросил: — У тебя осталось время? — Мало. До невозможности мало. — Тогда что делать? — Йозеф переживал. И этим самым раздосадовал Гюнтера. — Это моё бремя. Не нужно делать больше, чем от тебя требуется. Гюнтер сделал шаг навстречу Йозефу. Тут же вмешался новый запах, который немец не сразу почувствовал. Собеседник был выпивший, хоть и пытался всё это время прятать шальную походку. — Лучше проспись. — Думаешь, поможет? — с усмешкой поинтересовался уже не Гюнтер, а незнакомец, ставший на его место. — Не знаю. Однозначно, станет лучше. Гюнтер зевнул. Поднял с пола бутылку недопитого красного вина. Затем начал жадно пить из горла. — Если не собираешься пить со мной, проваливай, — сказал он грубо и бесцеремонно, садясь на кровать. На Йозефа не смотрел, продолжал лакать из бутылки, точно в алкоголе было сосредоточено его сегодняшнее спасение. — Ты себя жалеешь, Гюнтер. — Пошел вон. — Я правда хочу помочь. — Убирайся. Во второй раз уже огребешь. Гюнтер странно смотрел на него. Не мог отвести взгляда, что-то болезненное читалось в нем, какие-то неведомые ему мысли. Йозеф стоял, как истукан, также не двигаясь с места. Хотелось облегчить его боль, разрешить трудность, возникшую перед ним. Однако Этингер ясно осознавал, что здесь он совершенно бессилен. Гюнтер продолжил пить, пока наконец не предупредил Йозефа во второй раз. Тогда же в него чуть не прилетела бутылка. Этингер увернулся, но Гюнтер так и её и не бросил. Решил припугнуть. Немец решил уйти. Понимал, что ничего из этой встречи не выйдет. Может, Гюнтер все же надеялся на него, верил, что тот останется. Но Йозеф решил не испытывать судьбу. Это будет его последняя встреча с неизвестным человеком, проявившим к нему милосердие.

* * *

Констанцкий яхт-клуб заметно просел с начала 30х годов. Несмотря на то, что там обосновалось множество любителей и профессионалов, военное время дало о себе знать. Впрочем, речной выезд совершился через пару дней после объявления Германией войны. Йозеф не участвовал в заезде, но терпеливо ждал Бернхарда, рассекавшего волны. Ему это, пожалуй, очень даже нравилось. Однако Йозеф не понимал, что могло нравиться в холодной сентябрьской воде, обрамленной опавшими листьями. Вскоре к нему подошел человек и протянул записку на маленьком клочке бумаги. В ней Гюнтер излагал желание встретиться в последний раз, перед тем, как он уйдет на войну. Йозеф сперва хотел порвать это письмо. После той встречи он предстал перед ним явно с иной стороны, враждебной и жестокой. Этингер не хотел еще раз подвергаться страху остаться с Гюнтером, но чувство жалости заставило его согласиться: встреча с Гюнтером могла придать второму сил на войне. Решая не дожидаться вечера, Йозеф бросил последний раз взгляд на фрау Йенсен, всецело наблюдавшей за яхтой Бернхарда, и быстро улизнул, пока была такая возможность. Добежал быстро, не прошло и получаса, однако на месте Гюнтера не оказалось. Из щели в его квартиру слышалось лишь дуновение ветра. Йозеф решил прийти в бар, ожидая найти там незнакомца с бутылью в руках. Этого тоже не произошло. Спустившись по лестнице, Этингер не смог открыть двери. Видимо, заведение и правда закрылось, затянувшись несчастным ореолом крепких тисков. Этингер не знал, что делать. Конечно, они договаривались на вечер. Но возвращаться тоже не хотелось. Фрау Йенсен так или иначе обнаружит его пропажу и не сможет сдержаться, чтобы в очередной раз опорочить перед всеми. Оставалось только вернуться на набережную, отсесть где-то подальше и верно ждать своего часа, предаваясь размышлениям. Так и поступил. Сперва накатили мысли о NAPOLA, затем о войне. Он много думал, в том числе и о своей участи. Не заметил, как небо окрасилось в багряный, а яхты перестали конкурировать меж собой. Йозеф, поняв, что холодает, натянул перчатки и вновь направился в квартиру Гюнтера. Пару раз ему слышалось шуршание в кустах, но позже Этингер решил, что это ему привиделось. Немец не хотел подниматься наверх, однако ноги продолжали двигаться к квартире. Наконец и рука, не дрогнув, постучала по двери. Гюнтер был уже дома, однако вид его был как никогда мрачный. Он запустил Йозефа, закрыл дверь на замок. Сразу же извинился за свое недавнее поведение. Объяснил его тем, что не знал, что ему делать. Однако сейчас он прекрасно понимал, куда следует идти и как решать проблему. — В твоей жизни появилась цель? — Появилась, как озарение. Точно внезапно выглянувшее из-за туч яркое солнце. — Надеюсь, цель благородная и дальновидная. — Не сомневайся, Рихард. Йозеф присел на стул у подоконника. Действительно, сегодня было довольно красиво. И не только потому, что крохотный околосумеречный пласт неба вспыхнул цветными красками. Еще и потому, что Йозеф чувствовал себя безмятежно. В этот день казалось, что всё обязательно наладится. Неожиданно рядом с ним возник Гюнтер. Шрам на его запавшей щеке выделился лишь сильнее. Йозеф встал и тем же внезапным порывом обнял собеседника. Начал желать ему всего наилучшего, судачил об успехе. Надеялся, что тот всё же сможет сбежать. Гюнтер по-свойски улыбнулся. Тем не менее в этой улыбке читалось что-то ещё. Что-то, что Йозеф так и не смог разгадать. Они долго говорили. Йозеф рассказал обо всём, что с ним творилось. Вёл разговор о детстве, о семье. Упоминал без имен отца, мать и мачеху. Долго и с большой неохотой делился о NAPOLA. Гюнтер его не понимал. Не понимал как целей его учебы, так и мотивации. О Шнайдере пришлось умолчать, даже когда собеседник попросил ничего не таить. Этингеру по-прежнему было стыдно за своё поведение, за этот период жизни. Он лишь мечтал, чтобы этот секрет навсегда ушел с ним в могилу. Тем временем стемнело, и они, не желая включать холодный электрический свет, зажгли свечи. Гюнтер сложил бутылки из-под выпитого алкоголя в бумажный пакет и решил достать новые. Йозеф отказался: перед глазами по-прежнему стояла сцена с Томасом и несчастным виски. Гюнтер же начал рассказывать о себе. Поделился, что не мог долгое время уехать из-за матери и сестры, которых пришлось обеспечивать деньгами. Жили они всегда в бедности и голоде. Он с малых лет работал на заводах, помогал фермерам, лишь бы получить единую марку. Себя не щадил, работал до голодных обмороков и тремора ног. Позже, вытянувшись и окрепнув, Гюнтер всё же смог получить место повыше и поудобнее. Попал в опасную авантюру, но деньги потекли рекой. Все сбережения он продолжал отдавать семье. И всё было относительно хорошо, пока бизнес не закрылся, а его семью не признали неарийскими отпрысками. «Очень опасно видеться со мной. Ты рискуешь всем!» — восклицал Йозеф красноречиво. На что Гюнтер отвечал, что его уже ничего не пугает. Этингер боялся за него, как может бояться любой человек за свою собственную жизнь. Когда время пробило двенадцать, Йозеф решил собираться. Он еще долго бросал задумчивые взгляды на Гюнтера. Конечно, его глодало что-то еще, нечто такое, о чем не говорят вслух и никогда не обсуждают. Впрочем, Йозеф решил, что раз уж оно так, он не станет вмешиваться. Наконец, Этингер встал у порога. Гюнтер тотчас засуетился и стал что-то усердно искать в ящиках. Немец молча наблюдал за суетой, пока приятель наконец не вытащил то, что искал. Безжалостно разорвал лист на несколько частей и что-то в него записал. — Рихард, — впопыхах бормотал он. — Возьми это. Отдай моим сестре и матери. Этингер почувствовал на своих руках его документы, письма и клочок бумаги с написанным адресом. Больше всех выделялся его немецкий паспорт. — Гюнтер… — Рано утром я уезжаю. Пообещай, что отдашь это им. — Я обещаю. — Ступай, Рихард. Не оглядывайся. Я рад, что узнал о тебе. И спасибо за всё. Гюнтер не дал ему попрощаться: вытолкнул за дверь и мгновенно её запер. Йозеф пытался долго стучаться. Снизу уже закопошились соседи. Поняв, что он им мешает, решил возвращаться домой. Скоро наступала очередная учеба в NAPOLA. В этот раз её несколько отсрочили. Некоторые из учителей отправились на фронт, поэтому искали быструю замену. И пока она не находилась, ученики не возвращались. Выйдя из дома, Йозеф еще раз взглянул в окно, чтобы в последний раз увидеть Гюнтера, однако его совсем не было видно. Единственное, что он запомнил в ту ночь, — это выбеленный потолок, отблеском от свечи напоминавший жаркий огонь, и прозрачные занавески, колышущиеся при дуновении ветра. По пути Йозеф решил всё же заглянуть в паспорт, который сжимал до побеления костяшек. Он долго не решался его открыть; боролся с самыми различными чувствами от страха до искушения. Затем он одним движением всё же посмотрел, как на самом деле звали Гюнтера. Вильгельм Хопп. Даже в темноте казалось, что буквы в паспорте отливали таинственным светом. Йозеф долго рассматривал его фотографию, имя и фамилию. Почему же именно ему он доверил свои документы? Наверняка мог упросить родню зайти за ними утром. Что-то Йозефу не нравилось, однако он не мог ответить, что действительно вызывало опасение. Спрятав документы в большой карман пальто, он отправился домой, в последний раз обернувшись на одинокий фахверк. Тем временем соседи Гюнтера всполошились. Сперва они услышали стук в дверь наверху, долгий и непрекращающийся. Затем неизвестный сошел по ступеням и вышел из дома. Некоторое время было тихо, как не бывает тихо даже ночью в бескрайнем поле. И только потом послушался оглушительный звук. Сначала никто не понял, что произошло. Первыми к двери Гюнтера подлетела семья Маурер. Женщина в халате на сносях с ужасом в глазах стояла неподалеку от скверной квартиры. Господин Маурер уже вовсю пытался получить ответ от Гюнтера сначала словесно, затем — приложив силу. Тот же совершенно не откликался. Затем наверх поднялась другая семейная пара, Фриц. Двое мужчин не без труда выбили дверь. Тогда же им предстало жуткое зрелище: на боку совсем рядом с дверью лежал Гюнтер с полуоткрытыми глазами. Он не двигался, а из его виска темной струёй вытекала тёплая кровь на уже сформировавшуюся красную лужу. В руках у него был зажат небольшой пистолет. Маурер немедленно вызвали полицию.