глава X, в которой Хуа Чен обретает семью
6 января 2026 г., 02:01
Примечания:
В общем.... *неловко пинает камушек* я искренне извиняюсь перед всеми читателями и любителями этой истории за такой долгое отсутствие без предупреждения. Я переехала заграницу на учебу, и жизнь забила ключом каменным по башке по полной программе, поэтому мои мысли были далеко отсюда. Но я вернулась, потому что моя любовь к этой работе, к моему маленькому мирку, к вам, никогда не утихала. И вот, на ваш суд, последняя глава моего дитя. Надеюсь, что я оправдаю ваши ожидания спустя столько времени. Я безумно скучала! Приятного прочтения, спасибо, что вернулись.
Хэ Сюань стоит на балконе и смотрит в закат так, будто тот сможет дать ей ответ, если она будет смотреть достаточно долго. В пепельнице теснятся окурки, один на другом, скомканные, поспешно затушенные. Холод цепляется за голые запястья, за шею, за щиколотки, но Хэ Сюань не двигается. Стоит, опершись на перила, будто если отпустит, то что-то внутри окончательно рассыплется.
Хуа Чен выходит к ней почти бесшумно. Она всё равно чувствует его присутствие: плечи едва заметно дёргаются.
— Чего тебе?
Голос у неё хриплый, но ровный, натянутый, как струна. Она не оборачивается, Хуа Чен напряженно смотрит в ее спину, что, обычно всегда вытянутая словно по линейке, непривычно сгорблена сейчас, плечи сведены внутрь. Он встаёт рядом, но не слишком близко. Хэ Сюань выдыхает дым и слизывает терпкий привкус сигареты с губ.
— Я видела, как Се Лянь вошёл в дом, — продолжает она. — Ты обычно не отходишь от него дальше, чем на длину тени.
Хуа Чен молчит секунду. Вторую. Это вызывает в нём странное, тянущее чувство под рёбрами.
— Эмин всё слышал, — говорит он наконец.
Сигарета выскальзывает из её пальцев.
Она падает на пол балкона и гаснет с тихим, почти жалобным звуком.
— Что? — Хэ Сюань резко оборачивается.
В глазах паника, которую она даже не пытается скрыть.
— Ваш разговор с Ши Цинсюань, — продолжает Хуа Чен, всё так же спокойно. — Про то, что он не ее сын. Про Ши Уду. Он сильно плакал и убегал... я его едва поймал и удержал в руках.
Её лицо бледнеет.
— Где он?
— Сейчас с гэгэ и Ши Цинсюань. Думаю, они рассказывают ему правду.
Хэ Сюань резко втягивает воздух, будто его не хватает. Она делает шаг назад и упирается поясницей в перила. Ладони скользят по холодному металлу, пальцы судорожно сжимаются.
— Нет, — говорит она. — Нет, нет, нет…
Она снова судорожно вдыхает.
— Я не имела права, — выдыхает она наконец. — Не имела. Ни говорить, ни… ни вообще появляться перед ними.
Голос срывается на последнем слове. Она резко отворачивается, будто боится, что он увидит её лицо.
— Я была на пассажирском, — говорит она глухо. — Если бы... меня просто там не было...
Её голос срывается.
— Это я лишила Эмина родителей. Это я лишила Ши Цинсюань брата. Я не смею даже смотреть им в глаза.
Хуа Чен чувствует, как внутри поднимается незнакомое, тяжёлое чувство; не жалость и не злость, а необходимость расставить всё по местам.
— Ты всё ещё здесь, — говорит он спокойно. — Значит, у тебя всё ещё есть выбор.
Она резко поднимает голову.
— Какой выбор? Делать вид, что ничего не произошло?
— Нет, — отвечает он и подходит ближе на шаг, — Перестать прятаться. Перестать наказывать себя. Не ради них. Ради себя. И ты правда думаешь, — продолжает он тише, — что бегство - это искупление?
Хэ Сюань нервно дергает рукава свитера вниз и обнимает себя руками. Прикрытые глаза блестят от наворачивающихся слез.
— А что тогда?
— Остаться, — отвечает он. — И жить так, чтобы это имело смысл.
Хэ Сюань хмыкает. Плечи наконец обмякают, и слёзы всё-таки прорываются, тихо, без всхлипов. Она вытирает их ладонью, сердито, почти яростно.
— Ненавижу, — бормочет она. — Ненавижу, что ты прав.
Хуа Чен едва заметно улыбается.
— А я вот в восторге.
Она фыркает сквозь слёзы.
— Зря я разоралась о таких личных для нас вещах на общее обозрение, — повторяет она уже спокойнее. — Из-за моей истерики Эмину пришлось узнать про родителей и прошлое таким скверным образом.
— Прошлое всё равно бы догнало, — отвечает Хуа Чен. — Лучше сейчас. Чем когда он станет старше и будет ненавидеть всех сразу.
Хэ Сюань коротко смеётся сквозь слёзы.
— Какой ты… умный малыш, — говорит она, вытирая лицо тыльной стороной ладони. — Совсем вырос.
Хуа Чен усмехается.
— Мне потребовалось столько раз от тебя отгрести, чтобы прийти к этому.
Она смотрит на него задумчиво, потом медленно отводит взгляд.
— Тогда пойдём внутрь, — говорит она. — Пока я снова не дала деру.
Хуа Чен кивает и первым открывает балконную дверь.
Машина мчится по ночному городу. Фонари проносятся за окнами размытыми полосами света. Ши Уду ведёт одной рукой, второй лениво постукивает по рулю, и этот стук вызывает у Хэ Сюань головную боль.
— Ты слишком напряжена, — говорит он, бросая на неё быстрый взгляд. — Расслабься, мы всего лишь катаемся.
Хэ Сюань молчит, сжимая пальцы на коленях.
— Я женюсь, — вдруг сообщает он, словно между прочим.
Слова падают в салоне тяжёлым грузом.
— Что? — она поворачивается к нему.
— Чего так удивляешься? — он усмехается довольно. — Мы с Лин Вэнь сколько уже вместе. Пора уже.
Ши Уду не получает ответа и раззадоривается еще больше, наклоняясь ближе.
— Ну что, — говорит он с привычной лёгкостью и отвратительной самоуверенностью, — поцелуемся? Напоследок, как в былые времена.
Что-то внутри неё обрывается.
— Ты вообще когда либо видишь дальше своего носа, подонок?! — она резко отталкивает его в плечо, слезы накрывают глаза пеленой. — Придурок! Какой же ты придурок!
— Эй-эй, да ты чего, — он пытается её успокоить, тянется ладонью к ее плечу, на что она почти яростно отталкивает его вновь.
Рука на руле дёргается влево.
Глухой удар, вскрик, столб.
Ее проносит лишь ушибом и порезом на щеке.
Его — нет.
Когда они возвращаются в гостиную, воздух внутри кажется плотнее, чем на балконе. Будто стены всё это время слушали и теперь не знают, куда деть услышанное.
Эмин сидит на краю дивана, ноги не достают до пола, забавно болтаются в воздухе. Он не плачет - это первое, что замечает Хуа Чен. Лицо сухое, слишком собранное для ребёнка, плечи напряжены, подбородок упрямо вздёрнут.
Ши Цинсюань стоит рядом, слегка наклонившись к нему, будто только что говорила что-то тихое, почти шёпотом, но увидев Хуа Чена, она выпрямляется.
— Эмин, — осторожно говорит она и неубедительно улыбается. — Хуа Чен вернулся.
Эмин поднимает голову и смотрит прямо на него. Не мигая.
И Хуа Чен почти физически чувствует этот взгляд - острый, колючий, слишком взрослый.
— Это ты, — лишь говорит Эмин.
Не вопрос, прямое обвинение. В комнате становится тихо, даже умирающий Му Цин, лежащий на диване с закрытыми глазами, перестает мычать от боли в животе и затаивает дыхание.
— Ты всё испортил, — продолжает Эмин. — Почему ты забираешь у меня папу?
Се Лянь делает шаг вперёд.
— Эмин, мы же только что...
— Нет! — резко перебивает он охрипшим голосом и тут же снова смотрит на Хуа Чена. — Что еще ты у меня отнимешь?
Хэ Сюань испуганно оборачивается к Хуа Чену. Хуа Чен чувствует, как что-то внутри него сжимается и раскалывается. Он словно глядит в омут памяти, на себя же самого, с таким же отчаянием в единственном глазу.
— И Жое! — резко прикрикивает Эмин, — Ее я полюбил первее, чем ты Се Ляня!
С этими словами он резко спрыгивает с дивана, отталкивает Ши Цинсюань и срывается к лестнице.
— Эмин! — жалобно окликают оба родителя, но тот не оборачивается. Шаги гулко раздаются по ступеням, после чего хлопает дверь наверху.
Тишина накрывает гостиную, тяжёлая и вязкая.
Хуа Чен всё ещё стоит на месте. Руки опущены, лицо спокойное; слишком спокойное для того, что только что произошло.
— …Он, — начинает Се Лянь и запинается. — Он не это имел в виду.
— Он имел в виду именно это, — спокойно отвечает Хуа Чен, — И имел на это право.
Ши Цинсюань тяжело опускается на диван, откуда только что убежал Эмин, и выдыхает с глубокой печалью.
— Он очень ясно выразился, — произносит Ши Цинсюань успокоившись и нервно усмехается. — И очень… эмоционально.
— Эмоционально — это мягко сказано, — сухо замечает Хэ Сюань. — Он выглядел так, словно сейчас вернётся с чем-то тяжёлым.
Се Лянь тревожно оглядывается в сторону лестницы.
— Надо пойти за ним.
— Нам не стоит ломиться все вместе, — выдыхает Хуа Чен. — Пойти должен кто-то один.
Все в помещении быстро переглядываются.
— Не думаю, что это должна быть я, — тихо отзывается Ши Цинсюань. — Мы только закончили долгий разговор, и вряд ли он услышит что-то новое от меня.
— Тогда и я отпадаю? — неуверенно спрашивает Се Лянь.
Хэ Сюань качает головой.
— Абсолютно точно не мне за ним идти, — добавляет Хэ Сюань после короткой паузы. — Он сейчас не в том состоянии, чтобы меня слушать.
Они снова замолкают. Медленно, почти синхронно, все четверо поворачивают головы в сторону дивана. Му Цин лежит неподвижно, с закрытыми глазами, одной рукой свесившись вниз. Они молча отворачиваются.
Наступает пауза, но весьма короткая. Хуа Чен упускает момент, когда все взгляды направляются к нему.
Ши Цинсюань решительно говорит первая:
— Нет.
— Почему сразу нет? — спокойно уточняет Хуа Чен.
— Потому что он только что практически сказал, что ненавидит Вас.
— Это не повод, — отвечает Хуа Чен так же ровно.
— Это очень веский повод, — возражает она. — Он ребёнок, и сейчас ранит именно того, кто ближе всего к его боли.
— И именно поэтому, — вмешивается Хэ Сюань, — если кто-то и пойдёт, то это должен быть человек, который выдержит.
Се Лянь обеспокоенно переводит взгляд с одной на другую.
— …Мы сейчас серьёзно обсуждаем Хуа Чена?
— Мы исключаем варианты...
— Я напоминаю, — внезапно подаёт голос Му Цин, и все удивленно оборачиваются к нему, — что Хуа Чен взрослый мужчина со своим ребёнком и не обязан разруливать наши семейные травмы. Как и Госпожа Хэ.
— Разумеется, — с заминкой соглашается Ши Цинсюань и снова смотрит на Хуа Чена, на этот раз виновато и даже жалобно.
Хуа Чен всё это время молчит. Он не защищается, не возражает, и не вмешивается. Только слушает, и в этом есть что-то пугающе спокойное.
— Я пойду, — говорит он наконец.
Се Лянь резко поворачивается к нему.
— Хуа Чен-
— Он мужественно высказал мне всё это в лицо, — продолжает тот, не отводя взгляда, и наконец улыбается. — Значит, и я должен быть мужчиной и ответить на столь яркое заявление.
Се Лянь смотрит на него внимательно, почти болезненно.
— Ты не обязан.
— Обязан. И еще... — он оглядывает всех присутствующих в комнате уже подходя к дверному проему, и без запинки говорит: — Наши семьи теперь уж очень плотно связаны, чтобы делить проблемы и детей на своих и чужих, разве не так?
Ши Цинсюань и Се Лянь расплываются в улыбке. Их глаза блестят мягким, почти детским теплом, в котором есть одновременно облегчение и тихая радость. Ши Цинсюань слегка наклоняет голову, едва заметно касаясь плеча Се Ляня. Хэ Сюань чувствует легкий дискомфорт и смотрит себе под ноги, но тоже ощущает незнакомое тепло от слов Хуа Чена. Их взгляды встречаются, и в этом мгновении читается глубокое понимание друг друга без слов, как будто весь мир сузился до этого маленького уголка гармонии.
Хуа Чен смотрит на них долгую секунду, но после тихо выдыхает. Сколько бы раз он ни повторял как плохо ему даются мирные переговоры, ему словно назло приходится через них проходить. И такие переговоры стоят куда больше, чем подписанный контракт. Он щёлкает языком, собравшись с силами, разворачивается и уже на ходу бросает:
— Если он меня укусит это будет на вашей совести.
— Он не кусается! — кричит ему вслед Се Лянь, — Вроде бы... — уже шепотом продолжает он и оглядывается на растерянную Ши Цинсюань в поисках подтверждения.
Хуа Чен поднимается по лестнице один.
Дом наверху звучит иначе: тише, глуше, ковёр гасит шаги, свет из коридорных бра ложится тёплыми пятнами на стены, но ему всё равно кажется, что он идёт по холодному, пустому пространству. Где-то хлопает окно, сквозняк, не больше, и этот звук отзывается внутри неприятным, нервным щелчком.
Эмина он находит быстро, мальчик слишком воспитан, чтобы хозяйничать в чужом доме, поэтому он забежал в ту же комнату, что ему выделили для отдыха. Хуа Чен коротко стучит костяшками по закрытой двери и, не услышав ответа, все равно заходит.
Эмин сидит на подоконнике. Колени подтянуты к груди, лоб упирается в стекло; он не смотрит вниз, просто смотрит вдаль без особых эмоций на побитом лице.
Хуа Чен не заходит сразу. Он останавливается в дверях и несколько секунд просто смотрит.
— Я войду, — говорит он наконец.
Эмин не отвечает, даже не шевелится, и Хуа Чен всё-таки заходит и закрывает дверь за собой. Не до конца, оставляет щель, как компромисс. Он подходит ближе, но не слишком, и прислоняется плечом к стене напротив окна.
Молчание тянется.
— Ты сказал, что я во всем виноват, — наконец произносит Хуа Чен. — Я услышал.
Эмин резко выдыхает.
— Тогда зачем ты пришёл?
— Потому что ты убежал, — отвечает он. — И потому что ты злишься.
— Я не злюсь! — Эмин оборачивается резко, почти яростно. — Я просто… просто хочу, чтобы всё было как раньше!
— Но ведь как раньше не будет, — тихо говорит Хуа Чен. — И не только из-за меня.
Это звучит не как упрёк, а простой факт, но Эмин все равно обиженно стискивает зубы.
— Но началось все из-за тебя.
— Возможно, — соглашается Хуа Чен.
Это выбивает Эмина из колеи. Он моргает, хмурится.
— Ты даже не споришь?
— А зачем? — Хуа Чен смотрит на него прямо. — Ты имеешь право так думать.
— Нет! — голос Эмина срывается. — Ты должен сказать, что это неправда! Что ты… что ты не…
Он не договаривает. Хуа Чен медленно выдыхает.
— Не забирал у тебя папу, — говорит он. — И не стал причиной раскрытия ужасной семейной тайны, от которой твои родители хотели тебя отгородить. Но я понимаю, почему тебе так кажется.
— Ты взрослый, — зло бросает Эмин. — Тебе легко понимать.
— Мне не легко, — отвечает Хуа Чен и после короткой паузы весело добавляет: — Я же тоже был ребёнком.
Эмин смотрит на него недоверчиво, словно ему сложно представить Хуа Чена в детстве.
Хуа Чен молчит ещё пару секунд, а потом медленно протягивает руку.
В его ладони повязка. Чёрная, мягкая, аккуратно сложенная. Та самая, которую он всегда носит с собой, даже когда в ней уже давно нет нужды. Это напоминание; напоминание о том, почему он должен бороться дальше.
— Возьми, — говорит он негромко.
Эмин не сразу понимает, что происходит. Он моргает, переводит взгляд с повязки на Хуа Чена, потом снова на повязку. Его губы слегка подрагивают.
— Это… — голос срывается, и он судорожно втягивает воздух. — Это на глаз?
Хуа Чен кивает.
Эмин осторожно тянется, почти не касаясь, словно боится, что она исчезнет.
— А… А почему она… на правый?
Вопрос звучит растерянно и по-детски, и Хуа Чен чувствует, как что-то внутри тихо сжимается.
— Потому что это моя.
Эмин замирает. Он смотрит ему в глаза, сначала с опаской, потом с недоверием, потом с чем-то новым, ещё неоформленным. Его дыхание становится неровным.
— Ты… — шепчет он. — Ты тоже?..
— Да, — отвечает Хуа Чен. — Тоже.
Между ними повисает тишина, но теперь она не колючая. Она плотная, тёплая, как плед, под который можно спрятаться.
— Мне говорили, — продолжает Хуа Чен, не глядя на него, — что это делает меня сильнее. Что боль закаляет. Что если пережил, значит, обязан справляться дальше.
Он усмехается, но без веселья.
— Но это неправда. И я не буду тебе впаривать, чтобы ты использовал боль и потрясение, что сейчас испытываешь, чтобы слепить из себя героя храбреца. Злись, если злишься, поплачь, если грустно, разбей пару моих тарелок, я разрешаю. Накричи на меня еще раз, если все еще видишь во мне врага, или беги вниз и обними родителей покрепче. Ведь они все еще твои родители.
Эмин медленно опускает взгляд на повязку в своих руках и сжимает её пальцами.
— Мне страшно, — наконец признаётся он почти неслышно.
— Я знаю, — мягко отвечает Хуа Чен. — И ты не обязан быть смелым.
Он поворачивается к нему чуть ближе.
— Я не имею права требовать от тебя взрослого решения. Или спокойного принятия. Даже взрослые на это не способны. Мы точно также злимся, убегаем, ломаемся. И это нормально.
Эмин поднимает голову. В глазах слёзы, но уже не те, что от ярости.
— Правда?..
— Правда, — говорит Хуа Чен, мягко протягивает руку и коротко, неловко, но тепло треплет Эмина по голове. Жест выходит неожиданно простым, даже семейным.
Эмин не отстраняется.
— Если хочешь подумать, — добавляет Хуа Чен тише, — На первом этаже есть библиотека. Там… обычно думается лучше.
Он встаёт не сразу, давая Эмину время.
И когда выходит, дверь снова остаётся приоткрытой – как знак, что выход есть.
И путь назад тоже.
Гостиная встречает его тишиной, уже не пустой, не мёртвой, а той самой, что остаётся после сильного разговора, когда слова уже сказаны, но воздух ещё хранит их отпечатки. Хуа Чен на мгновение задерживается на пороге, позволяя себе просто постоять, прислушаться, убедиться, что дом всё ещё дышит.
Он ожидает увидеть всех в том же положении, что оставил их, но на его удивлении в гостиной оказывается один только Се Лянь.
Тот стоит у окна, и свет падает на его лицо неровно, выхватывая усталость под глазами, напряжённо сведённые плечи, пальцы, которые бессознательно крутят резинку от волос снова и снова, будто это единственное, что сейчас держит его в реальности.
Когда он оборачивается и видит Хуа Чена, в его взгляде что-то ощутимо отпускает.
— Нашёл? — спрашивает он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.
— Да, — отвечает Хуа Чен, подходя ближе. — Все в порядке.
Се Лянь улыбается. Улыбка выходит неровной, чуть дрожащей, но настоящей.
— Слава богу…
Хуа Чен оглядывается по комнате, и отсутствие остальных вдруг становится слишком заметным.
— А где... — начинает он, уже догадываясь об ответе.
Се Лянь тихо, почти виновато хихикает.
— Начали ругаться, как только ты ушел. Довольно сильно, я боялся, что они подерутся...— он делает паузу, — Но потом обе расплакались и убежали вместе. Я даже не успел понять, кто за кем побежал. А Му Цин побежал в ванну, бедный сдерживал рвоту пока они не закончат, чтобы не попасть под горячую руку.
Хуа Чен медленно кивает. В груди поднимается тёплая, странная волна, не облегчение, потому что еще слишком рано, не радость, а ощущение, что что-то наконец-то тронулось с места.
— Сегодня какой-то великий день важных разговоров и прояснений о прошлом, — тихо говорит он и коротко смеется, наконец расслабляя плечи. Се Лянь смотрит на него внимательно, будто только сейчас позволяет себе оценить масштаб всего произошедшего, и после его взгляд смягчается, наполняясь нежностью.
— Спасибо тебе, — говорит он негромко. — За Эмина. И… за то, что ты все еще здесь, даже когда вынужден разгребать проблемы нашей странной семейки.
Хуа Чен не отвечает сразу. Он лишь качает головой и делает шаг ближе, втягивая Се Ляня в крепкие объятия и кладя уставшую голову ему на плечо.
— Я всегда буду рядом, даже... особенно когда будет тяжело.
Се Лянь резко выдыхает и с коротким всхлипом крепко обвивает руки вокруг шеи Хуа Чена, прижимая к себе как можно ближе.
Они стоят так несколько секунд, после чего Хуа Чен медленно отстраняется.
— Гэгэ… — говорит он и на мгновение запинается. — Я могу тебя кое о чем попросить?
Се Лянь тут же кивает.
— Разумеется.
Хуа Чен нервно сглатывает и слова застывают в глотке острыми шипами.
.
Октябрь здесь другой. Город слишком далеко, поэтому тут нет машин, нет гула голосов, нет запаха мокрого асфальта и бензина. Здесь он тянется сыростью из земли, холодом камня и прелой листвой, что липнет к подошвам и цепляется за края пальто, словно не хочет отпускать. Хуа Чен идёт медленно. Не потому что некуда спешить, просто не выходит быстрее. Кажется, если ускориться, это место отзовётся чем-то острым под рёбрами, напомнит, зачем он здесь. Жое в своем маленьком черном пальто идёт рядом, держась за его ладонь обеими руками. Пальцы у неё тёплые, слишком тёплые для такого дня, и Хуа Чен ловит себя на том, что сжимает их чуть сильнее, чем нужно, будто проверяя: здесь, живая, настоящая. Се Лянь идёт с другой стороны, чуть позади, давая им пространство, но оставаясь достаточно близко, чтобы Хуа Чен также чувствовал его присутствие. Могила матери встречает их тишиной. Никакого резкого вдоха, перехваченного горла, злости или обиды, подступающих слез и криков, которые он так долго ожидал, почти готовился встретить. Просто камень. Имя. Даты. Даже без портрета. Хуа Чен смотрит на них долго. Слишком долго; Жое успевает за это время присесть на корточки, аккуратно положить цветы, испачкать пальцы землёй и тут же вытереть их о рукав отца. Он не чувствует ненависти. И даже не чувствует боли. Есть лишь редкие, глухие уколы в груди, как будто сердце осторожно проверяет старую рану, нажимает на неё изнутри, но не для того, чтобы вскрыть, а чтобы убедиться: она больше не кровит. — Пап? — Жое поднимает на него глаза, серьёзные, сосредоточенные, — Тебе грустно? Вопрос простой, и оттого особенно тяжёлый. Хуа Чен медленно выдыхает, присаживается рядом с ней и смотрит на надгробие ещё раз уже другими глазами. — Да, — отвечает он после паузы. — Очень. И впервые за долгое время это признание не застревает у него в горле. Се Лянь подходит ближе, кладёт ладонь ему на плечо, от этого прикосновения внутри разливается мягкое тепло. Когда они уходят, Хуа Чен оборачивается лишь один раз. Не из-за долга, не из-за сожаления, просто потому что может. И понимает: простил. Не потому что должен был, а потому что больше не обязан тащить это с собой. На выходе из кладбища Хуа Чен сначала замечает Эмина: слишком знакомую макушку, слегка ссутуленные плечи, руки глубоко в карманах куртки, будто он всё ещё не знает, куда их деть. Потом и Ши Цинсюань, крепко обнимающую его за плечи, сосредоточенную, напряжённую, но все также невероятно яркую и грациозную. И только потом – Хэ Сюань. Она идёт чуть в стороне. Медленно и осторожно, словно каждый шаг здесь даётся ей с трудом. Их взгляды встречаются. Они останавливаются, увидев друг друга, и несколько секунд никто не говорит ни слова. Потом Ши Цинсюань тепло улыбается. — Мы к Ши Уду, — говорит она. — Понимаю, — отвечает Се Лянь и улыбается ей в ответ. Эмин неловко кивает Жое, и та впервые не бросается к нему в объятия при приветствии. Хэ Сюань встречается взглядом с Хуа Ченом всего на мгновение, но этого хватает. После Хэ Сюань на секунду задерживает взгляд на Жое. В её глазах мелькает что-то тёплое, почти нежное, но она тут же отводит взгляд. Они расходятся, не переставая друг другу улыбаться с глубоким пониманием и толикой сожалений. И странным образом Хуа Чен чувствует лёгкость, будто этот перекрёсток был необходим, чтобы всё окончательно встало на свои места. В машине они долго молчат; Жое задремала почти сразу, уткнувшись лбом в окно. Се Лянь сидит рядом с Хуа Ченом, нежно поглаживая его предплечья обеими ладонями, и молчание совершенно не давит. Через какое-то время Се Лянь осторожно зовет погрузившегося в мысли Хуа Чена и сжимает его ладонь в своей. — Мы с Ши Цинсюань приняли решение, — говорит он тихо. — Развестись. Хуа Чен не сразу поворачивается к нему, давая этой мысли осесть в груди. Он накрывает руки Се Ляня своей и слегка сжимает пальцы. — Ты уверен? — спрашивает он так же тихо. Се Лянь улыбается спокойно. — Да. И в этом «да» нет ни страха, ни сомнения..
Во дворе ЗАГСа пахнет мокрой плиткой и свежей бумагой, а также слабым запахом мятных сигарет, которые Се Лянь поспешно потушил с виноватой улыбкой на возмущения охранника. Ши Цинсюань выходит за ним следом, держа папку с документами под мышкой так, будто это что-то хрупкое и опасное. Се Лянь оборачивается к ней немного растерянный, с тем самым выражением лица, какое у него бывает, когда он делает что-то важное и необратимое, но всё ещё не до конца верит, что это происходит с ним. — Ну что, — тянет Ши Цинсюань, остановившись у ступенек и оборачиваясь к нему, — поздравляю с развалившимся браком? Се Лянь хихикает, пряча руки в карманы пальто. — Поздравляю нас, — отвечает он. — Думаю мы были что ни на есть идеальным гражданским браком. — О, да. Ни одной разбитой мной тарелки, даже спать на диван тебя ни разу не выгнала. Скука смертная. Они громко смеются и тот же охранник зло шыкает на них. Хуа Чен и Хэ Сюань стоят чуть поодаль, словно по негласному соглашению не вмешиваются, давая им это пространство. Хуа Чен ловит себя на том, что улыбается сам, даже не отдавая себе в этом отчёта. Смех стихает, и остаётся тишина. Тишина, которая накрывает в момент осознания, что то, к чему ты так тепло привык, подходит к концу. Ши Цинсюань делает шаг ближе и обнимает Се Ляня, крепко прижимая к себе. Они держатся всего пару секунд, после чего оба принимаются истошно рыдать друг другу в плечи. — Спасибо тебе, — говорит она глухо. — За Эмина. За то, что не убежал. За то, что был рядом, даже когда не должен был, когда я была так напугана и одинока. Се Лянь отвечает не сразу. Он глотает слезы и прячет лицо в ее волосах. — Спасибо тебе, — тихо говорит он в ответ. — За доверие. За то, что позволила мне быть частью нашей семьи. Ши Цинсюань смеётся сквозь слёзы. — Ну и семейка у нас вышла. — Зато счастливая, — улыбается Се Лянь. Они стоят так ещё немного, пока слёзы не высыхают, а дыхание не выравнивается. Чуть в стороне Хуа Чен поворачивается к Хэ Сюань и с усмешкой наклоняется ближе: — Итак, — шепчет он. — Что теперь? Хэ Сюань закатывает глаза, будто готовится выдать что-то язвительное… но вместо этого её лицо вдруг расслабляется. Совсем чуть-чуть. Уголок губ тянется вверх, почти незаметно, но Хуа Чен видит. — Теперь мы поедем за детьми, — отвечает она. — И перестанем делать вид, что всё под контролем. — Смело, — хмыкает он. — Не привыкай. Они переглядываются. В этом взгляде больше нет прежней тяжести, только легкая усталость, но и облегчение, ирония, и странное, новое чувство: дальше будет иначе. Сердце Хуа Чена вновь сжимается от благодарности ей, и теперь он ощущает это как никогда остро. — Кинешься также меня обнимать и я тебя ударю. — говорит Хэ Сюань ровным голосом, почувствовав его щенячий взгляд на себе. Хуа Чен внезапно хохочет и сгребает ее в крепкие объятия. Ши Цинсюань и Хэ Сюань уходят к машине вместе, чтобы забрать детей со школы, а Хуа Чен с Се Лянем отправляются туда, куда Хуа Чен и мечтать не мог несколько месяцев назад..
Их первое официальное свидание оказывается… удивительно обычным. Никаких ресторанов с белыми скатертями и живой скрипкой, никаких громких жестов. Просто небольшое кафе с запотевшими окнами, тесными столиками и немного глупой музыкой из-под струн страстного гитариста. Се Лянь крутит чашку с кофе в руках и улыбается так, словно ему до сих пор не верится, что он здесь, с Хуа Ченом, не как гость, не как родитель, не как чья-то ответственность, а просто как он сам. — Знаешь, — говорит он внезапно, — это странно. — Что именно? — спрашивает Хуа Чен, поднимая бровь. — То, что мне… легко. Хуа Чен усмехается. — Осторожно, гэгэ. Ты сейчас разрушишь мой образ трагичного демона. Се Лянь смеётся, и этот смех тёплый, открытый и заразительный. Они говорят о глупостях. О работе. О Жое и Эмине и что будет, когда они станут подростками и влюбятся по-настоящему. О Хэ Сюань, которая наконец перестала прятаться в себя. О том, кто кого первым довёл бы до белого каления, если бы они жили вместе. Хуа Чен ловит себя на том, что всё это слишком правильно. Слишком хорошо. И от этого внутри становится немного страшно. Ведь счастье – вещь хрупкая, и если дышать слишком громко, оно может треснуть. Он тянется трясущими пальцами к карману раньше, чем успевает передумать. Се Лянь делает то же самое. Они замирают почти синхронно. Глупо смотрят друг на друга. Потом – на коробочки в своих руках. — Подожди, — медленно говорит Се Лянь. — Нет, ты подожди, — отвечает Хуа Чен. Они одновременно встают. И с той же нелепой синхронностью опускаются на одно колено. Молчание длится ровно столько, сколько нужно, чтобы это стало жутко потешно. Посетители кафе ломают шеи и до покраснения хихикают себе в кулаки от умиления, а гитарист поспешно, почти панически, принимается тщательно играть романтическую мелодию. — И как будем выкручиваться? — тянет Се Лянь, довольно усмехнувшись. Хуа Чен не выдерживает первым и заливается смехом. Громким, искренним, таким, от которого сводит живот. Се Лянь тут же подхватывает, смеясь вместе с ним, закрывая лицо ладонями. После он валится вперед на все еще стоящего на одном колене Хуа Чена и они оба падают на пол под неловкую паузу в аккордах музыканта. — Да, — выдыхает Хуа Чен сквозь смех. — Абсолютно. И в этот момент всё действительно встаёт на свои места. Как будто иначе и быть не могло.♡
ЭПИЛОГ
(семь лет спустя)
В доме Хуа Чена слишком шумно для субботнего вечера. Или, наоборот, подозрительно тихо, смотря с какой стороны подойти. Сам Хуа Чен стоит у кухонного острова, скрестив руки на груди, и смотрит на наручные часы так, словно они лично его оскорбили. Циферблат отражает холодный свет лампы, и кажется, что даже секунды тикают с наглостью. — На час, — говорит он медленно, подчёркивая каждое слово. — На целый час позже. Эмин стоит напротив. Высокий, худой, уже подросток, но всё ещё с этой характерной неловкостью в плечах, будто не до конца понял, куда теперь девать руки и как правильно держать спину. Руки, конечно, в карманах: стратегически безопасное место. Лицо у него серьёзное, напряжённое, словно его сейчас стошнит. Стоящая рядом Жое, напротив, с упрямо вздернутым подбородком, скрещенными руками, а взгляд прямой и вызывающий, стопроцентно Хуа Ченовский. Если бы нужно было, она бы и под трибунал встала так же. — Мы… — начинает Эмин осторожно, проверяя интонацию. — Вы, — перебивает Хуа Чен, не глядя, — должны были быть дома в восемь. — Был концерт, — решительно говорит Жое. — Потом гигантская очередь на выходе. Потом мы еле нашли стенд с мерчем! И вообще... — «И вообще», — Хуа Чен поднимает взгляд, — Не является аргументом. С дивана раздаётся тихий, ленивый смешок. — Дорого-ой, — тянет Се Лянь, не отрываясь от книги. — Они живы, трезвы и, судя по всему, очень даже счастливы. —Это-то я вижу, — мрачно отвечает Хуа Чен. Эмин сглатывает. Делает вдох. И вдруг выпаливает, сам того не ожидая: — Я привёл Жое позже, потому что она очень хотела подписанный альбом, и я бы в лепешку сшибся, но достал бы его ей. И еще, я хотел провести как можно больше времени вместе! Он осекается и бледнеет, понимая, что вряд ли облегчил себе приговор. Жое резко поворачивается к нему, ее щеки пылают алым. — Ты чего! Хуа Чен вскидывает бровь. Секунда. Две. Он смотрит на Эмина внимательно, словно специально растягивая момент и вызывая у мальчика очередной сердечный приступ, и наконец улыбается. — А вот это, — говорит он наконец и усмехается. — Уже аргумент. Жое расплывается в широченной победной улыбке, совершенно не скрывая торжества. Эмин выдыхает так шумно, будто только что пережил тяжелый допрос с пристрастием. — Но, — добавляет Хуа Чен, — в следующий раз ты мне звонишь. — Да, сэр, — автоматически отвечает Эмин. — И если ты приводишь мою дочь позже положенного- — Ну папа! — возмущённо вмешивается Жое. — …то ты хотя бы делаешь это с уверенным видом, — спокойно заканчивает Хуа Чен. Се Лянь давится смехом. И ровно в этот момент входная дверь беспомощно распахивается. — Хуа Чен, не бей моего ребенка! — торжественно объявляет Ши Цинсюань, буквально вваливаясь в дом с пакетами, зонтом и полным отсутствием сомнений, что её здесь ждали. Следом за ней заходит спокойно Хэ Сюань, деловито стряхивая капли дождя с пальто. Она бросает быстрый взгляд на кухню, мгновенно считывая обстановку. — О, — говорит она. — И правда, семейный суд в разгаре. — Это что, перевалочный пункт? — хмыкает Хуа Чен и качает головой. — Тогда не оставляйте ключ под кустиком, — пожимает плечами Ши Цинсюань. — Это прямое приглашение. — Я поставлю чайник! — припевает довольный Се Лянь, тут же вскакивая с дивана. Жое радостно подпрыгивает на месте и тут же бросается в объятия к Ши Цинсюань и Хэ Сюань. — А вот папа даже почти не отругал! — гордо объявляет она и вздергивает носик. — Горжусь, — с серьёзным видом кивает Ши Цинсюань, прижимая ладони к ее щекам. После она заглядывает ей за спину и хихикает, завидев все еще чуть бледного Эмина: — Даже ты еще живой, как вы так выкрутились, малышня? — Чудом, — отвечает Эмин и расплывается в довольной улыбке. Он смотрит на неё с Хэ Сюань с благодарностью, словно на спасательный круг. — Ну что, пошли домой? — спрашивает Хэ Сюань. — А можно.... чуть-чуть остаться? — осторожно отвечает Эмин, с опаской оглядываясь на Хуа Чена. — Отлично, — живо кивает Ши Цинсюань и хватает обоих детей под руки, держа курс прямо на опешившего Хуа Чена. — Господин Хуа, с дороги, мы идем мыть руки. Кухня постепенно наполняется тем самым шумом, который невозможно спланировать заранее. Ши Цинсюань активно жалуется на некомпетентных моделей и организаторов, которых ей отправили для показа, и болтает чашкой с чаем так, будто это не горячий напиток, а реквизит для ее тирады. Хэ Сюань сидит напротив, спиной к столешнице, лениво покачивая ногой и тихо болтая с Се Лянем о скучнейшей книге, которую они оба принялись читать одновременно для расширения литературного познания и сразу же пожалели. Се Лянь параллельно режет фрукты слишком большими дольками, как обычно, и только Хуа Чен, опершись локтями о стол, слушает Ши Цинсюань с абсолютным вниманием, и возмущается громче нее на особо раздражающих моментах. А сразу после, как и всегда, разговор смещается на детей. — Жое стала есть овощи, — торжественно говорит Хуа Чен. — Это ведь победа? — Временно, — вздыхает Хэ Сюань. — До первого подросткового бунта. Эмин тоже глаз радовал любовью к супам, а теперь исхудал, потому что кроме чипсов и двух картошек фри ничего не ест. — Они уже влюблены, — философски замечает Ши Цинсюань. — Бунт дальше только по расписанию. Все дружно фыркает в кружку. — Вы слышали, как они оправдываются? — возмущается Хуа Чен. — Это же театр одного акта. — Эмин очень старается быть вежливым, — улыбается Се Лянь. — Даже когда паникует. — А Жое вообще не старается, — добавляет Хуа Чен и обреченно откидывается на спинку стула. — Вырастил свою точную копию себе же на голову. — Ты был не таким страшным, как хотел, — замечает Се Лянь с улыбкой. — Я растерялся, — признаётся Хуа Чен. — Он сказал правильные слова. Они громко смеются, а после почти синхронно вздыхают. — Они выросли, — тихо говорит Ши Цинсюань. — Да, — отвечает Хэ Сюань и легко улыбается. — И у них есть место, куда можно вернуться. — У нас тоже, — добавляет Се Лянь. Хуа Чен берет его за руку и кивает. Они не успевают предаться сентиментам, ведь тут сверху раздаётся звук. Глухой. Характерный. Короткая пауза. А потом - сразу, почти хором: — ЭТО НЕ Я! — Я ПРОСТО СТОЯЛ! — ОНО САМО УПАЛО! Хуа Чен медленно закрывает глаза. — Я считаю до трёх, — говорит он опасно спокойно. — А я считаю до одного, — добавляет Хэ Сюань, уже вставая. Сверху слышится паника, торопливые шаги и сдавленные шёпоты: — Я же говорил не трогать- — Тихо, папа услышит! — А если тетя? Это же еще хуже! — Да мы сейчас всё уберём! Се Лянь смеётся первый и хватается за бока. — Они даже не понимают, что вы всё равно пойдёте смотреть, — говорит он сквозь смех. — Это воспитательный процесс, — бурчит Хуа Чен, направляясь к лестнице. — Пусть нервничают. — Я с тобой, — спокойно говорит Хэ Сюань. Сверху снова раздаётся возня и уже более уверенное: — Мы почти закончили! — НИЧЕГО БОЛЬШЕ НЕ ТРОГАЕМ! — КРОМЕ ТРЯПКИ! — Я ТОЛЬКО ХОТЕЛ ПОМОЧЬ! Хуа Чен задумчиво моет кружки, а Се Лянь стоит рядом, опершись бедром о стол. Семь лет назад всё казалось сложнее, страшнее, болезненнее. Сейчас совершенно нет. Хуа Чен качает головой и всё же улыбается. — Знаешь, — говорит он тихо, — Тогда я был уверен, что так и помру злым врединой, которого только дочь и может любить. Се Лянь склоняется к нему и целует в висок. — А теперь у нас полный дом нашей семьи. Хуа Чен смотрит на него долгим взглядом, потом отворачивается обратно к раковине и прячет улыбку. И всё на своих местах.
Примечания:
Вот и все! Отчасти потому, что я так долго тянула с последней главой, мне так тяжело отпускать эту работу. Но необходимо, чтобы мои детишки обрели свой счастливый конец!
Надеюсь вам понравилось, и спасибо безмерно за то, что следили за этой работой! Ваша поддержка помогла мне увидеть в этом смысл.
Я выпущу еще одну главу с серией зарисовок из жизни наших ребят (использую это как оправдание и дальше писать про моих сладких Эмина и Жое хихи), обещаю с этим не пропадать.
Ну, как обычно, спасибо за прочтение ♡
