Город лицемеров

      Это было начало мая. Тёплое время. Сестрица весна одаривает красавицу природу обновками. Птицы щебечут так радостно, так приветливо, так светло. На земле быстро прорастает изумрудная трава. Из почек на деревьях рождаются молодые листья. Они ещё так нежны, ласковы. Всего неделя и голые деревья станут шумящим лесом. Май – месяц роста травы и зелени. Называют его в народе Травень.       Пожалуй, конец весны – единственный сезон, когда Старый Сокол – город на берегах двух рек Сокол и Соколец – кажется непривычно ярким. Обычно серый и неприветливый, он встречал своих гостей вечным свинцово-серым небом, затхлой атмосферой и хмурым выражением лиц поселенцев, готовых избить тебя где-то в грязной, такой вонючей, подворотне, если не посреди улицы за малейшее отклонение от каких-либо норм, принятых с ещё глубокой древности.       Один юноша благополучно избежал встречи с подобного рода лицами, когда шёл к себе домой. Не то чтобы он был трусливым и забитым, совсем напротив, в какой-то степени очень наглым, до глупости гордым и упрямым. Он был задавлен бедностью, из которой всю жизнь мечтал выбраться. Мечтал покинуть это серое дно. Мечтал добраться до вершины этого мира и засесть там, поглядывая с насмешкой на тех, кто так и остался копаться в грязи. Своими обыденными делами он совершенно перестал заниматься, да и не хотел совсем. Всё искал лёгких путей. Тенью он проскользнул в свою маленькую обшарпанную квартирку, осторожно озираясь по сторонам в поисках того, кого, пожалуй, действительно не хотел видеть. Того, с кем совершенно не хотелось пересекаться. Ему так надоели эти приставания, угрозы, жалобы. Так надоело вечно идти на конфликт, вечно изворачиваться, вечно извиняться, вечно лгать. Хотелось просто пройти в свою комнатку, закрыться там и спрятаться от внешнего мира. – Снова где-то шлялся, – слышится хриплый недовольный бас. – Я буду весьма рад узнать, если ты в коем-то веке решился взяться за голову и начать работать. – Какое тебе дело? – в ответ шепчет юноша, искоса глядя на того, кто назывался его отцом.       Александр, так звали мужчину, был крепкого телосложения. Воспитан в духе человека работящего. В свои сорок шесть он – бывший вояка– уже находился на пенсии. Жил за счёт выплат и труда на шабашках. Будучи хромым на одну ногу, он умудрялся достаточно шустро передвигаться на своих двоих, да и силы у него не поубавилось. Сына своего он старался воспитать по своему подобию – трудолюбивым, стремящимся к службе своей родине. – Яков! – по-медвежьи рычит Александр, сжимая руки в кулаки. – Думаешь так годится?! Думаешь так жить надо?! Разве так я тебя воспитывал?! Думаешь, мать была бы рада, что её сын полный бездарь и тунеядец?! Думаешь, получил образование и годик послужил, так всё, хватит?! – Не смей говорить о ней, – шипит юноша, злобно прищуривая свои серо-зелёные глаза.       Как же Якова злило это всё. Он проучился несколько лет в техникуме, получил поварской разряд, а после по прихоти отца ушёл служить родной стране, как говорится, долг отдавать. Как ему всё это остачортело. Лишь при одном только упоминании о матери, что почила ещё при рождении юноши, его сковывала лютая злость, сильнейшая ненависть. Как этот человек смеет говорить о ней при нём?! Как смеет он давить ей на него?! – Я тебя спрашиваю! – Александр весьма быстро оказывается подле сына, хватая того за грудки. – Ты жить-то нормально хочешь?! Начинай работать, а не деньги транжирить! Или ты, как те прошмандовки с трасс?! – А если и так? – Яков с вызовом смотрит на родного отца, прямо в его налитые кровью голубые глаза. – Что, если я жигало? Захочешь воспользоваться моими услугами? Степану Михайловичу из соседнего дома понравилось.       То-ли от злости, то-ли ещё от чего, юноша с тёмными короткими волосами решил поддразнить отца. Горячим дыханием он опалил ему шею, а рукой провёл вниз по животу, задерживаясь на области паха. Нежно он сжал её, прикусывая тонкие обветренные губы. – Ты совсем ошалел?! – взревел Александр, отталкивая от себя своё чадо и с широко раскрытыми злыми глазами смотря на него. – Что, не нравится?! Думаешь мне нрав…– парень с глазами цвета молодой травы не успевает договорить.       В его челюсть прилетает мощный удар фирменного хука левой от его отца. Не удержавшись на ногах, Яков падает на пол. Мужчина налегает на него сверху, начиная со всей своей силушки бить сына. Крепкие кулаки били по лицу, которое сразу же покраснело. Губы Якова были разбиты, глаз уже распухал в сине-фиолетовый наплыв. Он старался отбиваться, хоть как-то защищаться, но всё было тщетно. Александр встал с юноши и снял со своего пояса кожаный ремень с металлической блестящей пряжкой. Хлёсткие удары наносились по рукам, по ногам, по рёбрам, оставляя на них жуткие синие полосы. К ремню подключается и здоровая нога бывшего вояки. Он не стеснялся избивать родную кровь, как сидорову козу, если даже не хуже. – Хватит, – сплёвывает кровь Яков, смято прося о пощаде. – Сука ты такая, – Александр не слышит сына, захлёбываясь в своей ярости. – Позорник. Сука! Вот тебе! Мало я тебя в детстве порол!       Кажется, что скоро от тела молодого человека ничего не останется. Туловище немеет. Из ран, оставленных металлом, сочится кровь. Кожа, даже будучи под слоем одежды, не выдерживает такого и лопается. Рвётся, словно бумага. Яков не слышит уже себя, кажется, даже не чувствует. Он просто кричит, захлёбываясь в собственных слезах и крови. Пытается хоть как-то закрыться, спастись. Скоро удары прекращаются. Ремень отца падает рядом. Темноволосый едва может открыть свои опухшие глаза. Он пытается как-то встать, но у него ничего не выходит. Так больно. Будто это не живое тело, а один сплошной комок боли, что от малейшего движения впадает в агонию. Сыну помогает встать Александр. Он берёт его за волосы, чуть ли не выдирая их с корнем, и волочет за собой. Яков цепляется за крепкую мужскую руку в надежде, что его отпустят. Но вместо этого Александр переворачивает сына на живот и начинает бить его лицом о каменный пол. Слышится хлюпанье. От лица Якова почти ничего не остаётся. С презреньем и грубым фырканьем, мужчина швыряет зеленоглазого от себя. Уходит в другую комнату, оставляя сына один на один с самим собой. Яков всхлипывает с бульканьем. Сплёвывает кровь вперемешку со слюной. Из-за своей вязкости жидкость никак не хотела сплёвываться, задерживаясь на языке, на зубах и на разбитых губах.       Дрожащими руками юноша пытается вытереть свой рот, но только больше пачкает своё разбитое лицо. Горячие слёзы льются с его щёк, сопли ручьём текут из сломанного носа, только усугубляя ситуацию на его лике. Кое-как он доползает до своей коморки, что пропахла дымом сигарет. Опираясь о стену, зелёноглазый пытается встать, но тут же падает. Ноги дрожат, ноют от сильнейшей боли, совсем не держат. Собрав осколки своей воли в кулак, Якову удаётся добраться до своей кровати, на которой попытался принять удобное положение. В его ситуации это было невозможно. Любое телодвижение причиняло боль. Дышать было трудно. Дальше так продолжаться не может. Нужно делать хоть что-то. Но что юноша может сделать сейчас в таком состоянии? Один раз он уже сбежал из дома. Вот только бежать ему было некуда. Пришлось с неделю ползать в грязи Старого Сокола, выпрашивая деньги на пропитание. Грязный, промокший, избитый он вернулся обратно домой к отцу, который смерил его взглядом, полным презрения и разочарования. « – Я тебе говорю, Володя, Лицград – это город возможностей! – говорит один из мужиков на улице. – Дороги там открыты всем! Вот взять меня, уехал из нашей деревни никем, а вернулся при деньгах и со статусом. – Ну, не знаю, Серёг, – чесал голову второй мужик, поглядывая на своего друга. – Возможности возможностями, но не бывает же лёгкой жизни.» Яркой вспышкой проносятся эти воспоминания в голове Якова. Он широко открывает свои очи и подскакивает на кровати. Тело ещё ломит, но юноша не обращает на это своего внимания. – Лицград, – в озарении шепчет он, поправляя тёмные волосы. – Точно…Вот моё спасение. Лицград – город на юге. Градская область по размерам была самой обширной. Обустроен город был выше всяких похвал. Знаменит был своими церковными архитектурными ансамблями, изобилием полезных ископаемых и, несомненно, красотой. Там жила бабушка Якова – Зинаида Степановна. Он не видел её ещё с детства. Женщина не смогла выдержать смерти своей дочери, не смогла ужиться с зятем, а по сему уехала в родной город, где ей было спокойнее, где она могла спокойно дожить свои лета. Внука она не смогла забрать с собой, да и не хотела по всей видимости. Яков понял, что нужно немедленно собираться и ехать. Времени ждать нет. Но сил у юноши совсем нет. Он не способен даже дышать нормально, не то что встать. Беззвучно хныча, он сжимает челюсть и закрывает глаза, не замечая, как проваливается в тягучую тьму своих сновидений. Просыпается он не по своей воле. На него толстой струёй выливается ледяная вода, мгновенно вырывающая из лап сна. Яков подскакивает. Тело болит, но уже не так сильно, как вчера. На него смотрит пара голубых глаз. – Вставай и иди на работу, – бросает Александр, направляясь к двери. – Я договорился с Павлом Владимировичем. Будешь у него работать.       Глаза цвета ненависти смотрят в спину мужчины. Разбитые губы плотно сжаты. Стоит только двери открыться, как юноша бросает в неё подушку. Словами невозможно передать всю его злость, что заполняла каждую клеточку его существа. Нужно срочно уходить. Яков надевает водолазку, джинсы, свою кепку, грязные жёлтые очки. Собирает огромный зелёный рюкзак. Вещей у него не так много. Очень скоро кошкой худощавый молодой человек юркнул за входную дверь. Ни на какую работу он не собирается идти. Поедет автостопом. Лицград поможет ему. Это отец будет ползать в ногах Якова, молить о прощении и пощаде. Это отец будет просить у сына поднять его с серого дна.