Starring (В главных ролях)

Утром Арсений просыпается от того, что ему безумно жарко. Шаст привалился к его боку своим всё ещё слишком горячим телом и разглядывает его лицо, положив голову на согнутую в локте руку. — Значит, это был не сон? Ты прилетел? — Как видишь. — Как ты вошёл? — Открыл дверь и вошёл, — удивляется вопросу Арсений. — Ты что, не видел, что я ошибся и отдал тебе другие ключи? — Нет, я сунул их в сумку не глядя, а здесь достал первую попавшуюся связку. — Понятно, — Арсений старается не подавать виду, что он слегка задет. Выходит, Антон уехал в Питер по каким-то своим причинам, а не потому, что рассчитывал на его незаконное проникновение? — Ты поил меня лекарствами, Арс? Я что-то смутно помню. — Угу. И опять надо, ты слишком горячий. — Я прекрасно себя чувствую. — Рад за тебя. Отодвинься, мне жарко. — Нет. — Что значит нет? — Мне холодно. Грей меня, раз прилетел. Или так, или как-то иначе, — полыхает своими глазищами Антон. — Лучше как-то иначе, — коварно улыбается Арсений, переворачивает Антона на спину и нависает над ним, сжимая его бёдра коленями через одеяло. Шаст пытается освободить из-под одеяла руки, но Арсений отрицательно качает головой и сам гладит его лицо и шею, ныряет пальцами в горячие впадинки за ушами, во влажные от пота ложбинки возле ключиц, и ещё ниже, на жалкий сантиметр не доходя до сосков. Он уже чувствует под ладонями учащённое дыхание, бережно отодвигает прилипшие ко лбу русые пряди, придвигается ближе, и когда губы Шаста тянутся к нему и открываются навстречу его губам, встаёт, стряхивая с себя одеяло. — Полежи под двумя одеялами, а я пока сделаю тебе чай с мёдом. Ему в спину летят миллионы злых молний из глаз Антона, и сам Антон тоже прилетает следом за ним на кухню. — Зачем ты приехал, Арсений? — Ключи тебе отдать. — Отдай и уходи. — На полочке в прихожей. — Прекрасно. Уходи. — Кофе попью и уйду. — Вот и хорошо, — злобно цедит Антон. — Оденься, замёрзнешь. И вообще, ты совсем отощал, смотреть страшно. — Твой французский ёбарь красивее? В ответ на этот дерзкий вопрос Арсений откровенно разглядывает его, ласкает глазами всё, на что ему действительно страшно было смотреть вчера после слишком реалистичных флешбэков, перед вынужденным совместным сном в одной кровати, так страшно, что пришлось пожертвовать обтираниями и компрессами. Смешно, что со всех сторон осыпанный комплиментами и признаниями, он всё равно до сих пор комплексует из-за худобы, совершенно не понимая, насколько его тело соблазнительно в своей неидеальности. И лицо — как назло, ещё красивее, когда он в гневе, и лёгкая небритость его ничуть не портит. И — чёрт бы его побрал совсем, даже это не изменилось — его разгон от нуля до ста по-прежнему пять секунд и пара ласковых касаний, и узкие плавки этого совершенно не скрывают. Только девять лет форы спасают Арсения от немедленного разоблачения, но если он будет пялиться и дальше, то его ответ станет слишком очевиден. Но Шаст же не спросил, кто сексуальнее или кто больше нравится лично Арсу. А его французский любовник похож на Джуда Лоу в лучшие годы, только с зелёными глазами. — Да, он красивее, — честно отвечает Арсений и со смехом уворачивается от какого-то летящего в него девайса. — Электронная сигарета? — Пей кофе скорее, Арс, пока я не бросил в тебя чем-то потяжелее! Арсений берёт с подоконника плед и накидывает ему на плечи. — Не злись на мою шутку в спальне. Но стрелять глазками правда не нужно, я же говорил тебе неделю назад. И не потому, что кто-то красивее. Оденься или ложись в кровать, и температуру померь, градусник на столе. Антон послушно надевает футболку, берёт ноутбук и термометр и садится на подоконник, укрываясь пледом. — Работаешь даже больной? Чего ты Диме не отвечал три дня? — Он задолбал меня своим нытьём, пусть напряжётся немножко, — бритва Оккама, думает Арсений. Самое простое объяснение — самое вероятное. А не всякие там страхи. И молчащему телефону тоже наверняка найдётся объяснение. — Только я могу по четырнадцать часов в сутки работать, что ли? — Нет, но только тебе это нравится. — Чем ты занимаешься во Франции, Арс? — Тем, что можно делать абсолютно анонимно. Переводами. Мои любимые книжки. — Нравится? — Когда книги хорошие — да, — улыбается Арсений. — Твой чай. — А можно кофе? — Только после чая. Сколько там? — кивает на попискивающий термометр Арсений. — Тридцать семь и два. — Лечился ты, как я понимаю, так же, как ел? То есть никак? — Считай это лечебной голодовкой. Нет, я ел на самом деле, до того, как заболел. — И что же? Холодильник пустой. — Доставку заказывал. И шаурму возле метро покупал. Шаверму то есть. Не привыкну к этому конченному слову никогда, — морщится Антон. — Будешь пить бульон. — Ты сварил мне бульон? — Антон почти роняет ноутбук от удивления. — Размечтался, — фыркает Арсений. — Я всего лишь оставил тебе в наследство хороших соседей. Допив кофе, Арсений одевается и идёт к двери. — Арс, куда ты? Постой! Я же не серьёзно говорил. Ты просто меня выбесил. — Я в аптеку схожу. И в магазин. Надо как-то отблагодарить соседку, она меня вчера очень выручила лекарствами. — Давай закажем доставку, не ходи. — Не будь эгоистом, Шаст. Я хочу пройтись по городу хоть немного, пока ты себя нормально чувствуешь. Вечером будет хуже наверняка. Карты зарубежные везде принимают, или мне нужна наличка? — Арс, зачем ты приехал? — Ты задаёшь этот вопрос во второй раз. — Я серьёзно. Зачем тебе срочно ходить по городу? Ты собираешься уезжать завтра? Послезавтра? — Я не знаю, Антон. — Что нам нужно, Арс? — Еды какой-то, желательно полезной, лекарства тебе, что-нибудь для… — Я не про покупки. Ты сказал, что глазами стрелять не нужно. А что нужно? — Ничего. Мне давно ничего не нужно, Шаст. Бывают истории без счастливого конца. — Но ты же приехал, значит, это не конец? — Это ничего не значит. Нужна наличка? — Нет, не нужна, — ворчит Антон, утыкаясь в экран. Вернувшийся Арсений был тих и печален, после прогулки его накрыла глухая тоска. Он всегда завидовал тем, кто писал или рассказывал о светлой ностальгии, у него такой не бывало. Его ностальгия обычно была мрачной, с оттенком злости — на несправедливость собственной судьбы, которая в очередной раз разлучает его с любимым городом. Он тысячу раз бежал в Питер — на неделю, на выходные, на короткую передышку, на молниеносный пит-стоп. Но когда ему приходилось бежать из Питера — это всегда были годы, невыносимо долгие, бесконечные годы — сначала учёба в Екате, потом работа в Москве и, наконец, Марсель. Тринадцать лет. Треть всей его жизни. Виновник последнего бегства Арсения притих на подоконнике, понимая, что для разговоров и новых вопросов сейчас не время. Он без возражений выпил разогретый всё ещё молчащим Арсением бульон и россыпь разноцветных таблеток, и вернулся к работе, тихо надиктовывая комментарии и голосовые сообщения. — Что с твоим телефоном, Шаст? — вдруг спросил Арсений, когда Антон прервался и закурил свою слегка пострадавшую от неудавшегося броска сигарету. — Всё в порядке, вот, я же по нему общаюсь. — Я не мог до тебя дозвониться. — Не может быть. А, тебе Мирон дал номер? — Да. — Это другой телефон. Он выключен. И больше не нужен. — В смысле? Это отдельный телефон для Мирона? — Для Мирона и для тех, кто три года тебя искал, — откровенно говорит Антон, глядя на Арсения в упор, задирая подбородок, бросая ему вызов своим признанием. Арсений растерян — глупо спрашивать зачем, бесполезно опять обвинять в желании кроить чужую жизнь по своему усмотрению, и бессмысленно объяснять, что лучше хранить то, что имеешь, чем искать то, что потерял. А признаваться в ответ, что иногда он и сам отчаянно хотел найтись, Арсений не намерен. Он решает увести разговор о поисках в более нейтральное русло. — А почему тебя никто не ищет? Ира, Макар, Дима, Виктор? Теперь Антон не знает, что ответить. Все, кого назвал Арсений, знают, где он — кроме Димы. И с каждым из них Антон говорил не раз, и готовился к новым разговорам — морально, физически и юридически. Но сказать об этом Арсению сейчас — значит выложить на стол все карты, озвучить всё то, что он собирался рассказать в Марселе, и рассказал бы, если б не услышал жёсткую отповедь, — что он более чем готов менять свою жизнь. Отказ Арсения никак не повлиял на его планы, Антон редко менял принятые решения. Но как Арс воспримет эту информацию сейчас — как признание, или как очередное давление, очередную попытку влезть в его жизнь? Хотя бы слово, одно слово о том, что не всё между ними мертво — и тогда можно будет рассказать обо всём. — Мы с ними переписываемся. — Ясно. Арсений заставляет Антона переместиться в гостиную, беззлобно поругивая за то, что он прожил неделю на подоконнике, как обычно, не замечая дискомфорта за своей бесконечной работой. Но Арсу и самому давно пора вернуться к работе, чтобы не срывать сроки, и следующие часы проходят в умиротворяющей тишине под тихий шелест двух клавиатур и лёгкие постукивания по сенсорным экранам. Потягиваясь, чтобы размять спину, Антон нарушает тишину. — Мы превратились из актёров в офисных крыс, Арс. — Это же был твой план. Скучаешь? — Нет. Точнее, скучаю иногда, но не по сцене и камерам — скорее, по самой атмосфере. По молодости, если совсем точно. — Вот это да. Если ты скучаешь по своей молодости, что мне тогда говорить? — Да брось. Ты охренительно выглядишь, Арс. Правда. А в очках — вообще секс. — Не охренительно, а сногсшибательно. — И сногсшибательно тоже. — Не разглядывай меня. — Не могу. Ты стал ещё красивее… чем в молодости, — хохочет Антон. Арсений делает злобную гримасу, но потом смеётся вместе с ним. — Знаешь, ты вполне бы мог вернуться на сцену, или на телевидение, или в своё кино. — Перестань, Шаст. Если это подкат — то ещё более топорный, чем утром. — Нет, это не подкат, — протестует Антон, но замолкает. Ему не хочется портить спорами их хрупкое перемирие и эту такую домашнюю атмосферу. Он давно выключил все звуковые оповещения на всех устройствах и сбрасывает вызовы, потому что в этой только их тишине так неожиданно уютно, и он надеется, что Арсений тоже это почувствует. Арсений чувствует, что чёртов мальчишка опять хочет вывернуть его жизнь наизнанку. И в этот раз особенно коварно. Потому что Арс дома, и чувствует себя так, как будто никуда не уезжал. Всё, что изменилось — отдельные детали вида из окна и модель ноутбука на его коленях. Ну и сигарета Шаста теперь не так воняет. А больше не изменилось ничего. Даже сам Шаст, задумчиво курящий эту новую сигарету, как обычно сидящий на диване с ногами, обнимающий согнутые острые колени. Кажется, что они не виделись всего пару дней, и что Шаст несколько часов назад прилетел из Москвы, но только — да, вот это изменилось — теперь у него нет билета на вечерний рейс. Арсений хотел бы спросить, почему Антон так долго в Питере и когда собирается в Москву, но молчит, чтобы не спровоцировать ответных вопросов о цели своего визита. И ещё потому, что он не готов внезапно услышать о наличии билета пусть и не на вечерний рейс, но даже на ближайшие дни. «Ты больной на голову, Арсений? Он улетит — к своей работе, к своей Ире — и ты улетишь. Это неизбежно. И это единственно верный вариант!» — Слушай, — всё-таки заговаривает ещё раз Антон, не меняя задумчивой позы, — актёрство — такое… это действительно пройденный этап. А вот контент… Это же золотое дно сейчас, Арс! Экономика внимания, всё такое. Ты переводишь чужое, но ты же круто писал сам… эмм… раньше? — В молодости? — с улыбкой уточняет Арсений. — Перестань, я не это имел в виду. Ну а серьёзно? Ты же вечно что-то придумывал, сценки наши, Шеминов всегда бегал к тебе за идеями, я же помню. Скинь мне что-то почитать. — Отстань, Шаст. Не буду я тебе кидать свою писанину в стол. — Ага, значит ты всё-таки что-то пишешь? Покажи. — Тебе кто-то говорил, что ты слишком настойчивый? Слишком нескромный? Слишком самоуверенный? — Антон с прищуром смотрит на Арсения, но не находит в его лице ни упрёка, ни подкола. Звучит просто как констатация факта, поэтому он улыбается и пожимает плечами. — Мне это говорят каждый день, Арсений. Только теперь это мои должностные обязанности. — Да, я читал. Самый молодой генеральный продюсер в истории российского телевидения. Поздравляю, кстати. — Спасибо. Давай, пришли мне что-то. Как странно, думает Арсений, передавая файл на ноут Антона, что этот давно уже чужой человек по-прежнему единственный, кому он готов показать что-то из своего творчества. Антон читает рассказ, или, скорее, небольшой набросок романа, и в очередной раз очаровывается талантом Арсения. Шаст прекрасно знает, что у него по-прежнему нет рафинированного художественного вкуса, этот пробел с детства, похоже, уже не компенсировать. Но у него в подчинении достаточно людей с хорошим вкусом. А у него самого есть много других полезных качеств — безошибочное чутьё, понимание аудитории, опыт в создании уже давно не только развлекательного контента и насмотренность — он просматривает терабайты видео, читает синопсисы и сценарии сотнями и легко отличает золото от шлака. Это — золото. Почуяв хорошую идею, он настолько переключается в рабочий режим, что по привычке делает сноски, пометки и комментарии и, скорее тоже по привычке, чем с определённым умыслом, отправляет своему лучшему сценаристу с коротким указанием посмотреть, что из этого можно сделать. — Круто, Арс, это круто. Почему ты пишешь только в стол? Арсений понимает, что никогда не объяснит этого Антону, который ни разу в жизни ни на минуту не засомневался, что безо всякой подготовки может быть актёром, ведущим, продюсером — и ни разу не ошибся. — Мне казалось, ты работаешь, а не читаешь. — Читаю и работаю. Если б ещё голова не трещала… Болезнь всё-таки побеждает Антона, и он откладывает ноутбук, сворачивается клубком и засыпает. Арсений укрывает его покрепче, щупает умеренно горячий лоб и говорит себе, что завтра надо бежать отсюда куда угодно, хотя бы на первую половину дня, лишь бы вырваться из этого ложного ощущения дома, из кокона обманчивого тепла, которое незаметно захватывает его, расслабляет, притупляет инстинкт самосохранения. Чтобы не оставить себе пути обратно, он сразу же пишет родителям и Мирону, что он в Питере и хочет увидеться с ними завтра. Антон просыпается под вечер и выглядит не очень. — Ужинать будешь, Шаст? — Нет, не хочу. — Тебе плохо? — Так себе. Ты купил мне что-то вкусное? — Что-то купил. — Тогда я буду вкусное. И чай. Арсений закатывает глаза, с трудом удерживаясь от того, чтобы прокомментировать полезность такой диеты при болезни, но всё-таки приносит чай и сладкое, и лекарства, и термометр. — Померь температуру, чтобы знать, давать тебе жаропонижающее или нет. — Ладно, — Антон берёт термометр, смотрит на столик с чашкой и сладостями и просит жалобным голосом. — Почитай мне книжку. Настоящую, бумажную. — Тебе совсем плохо, Шаст? — ухмыляется Арсений. — Что за дивные желания? — Ну тебе что, жалко? Почитай свою любимую, по которой больше всего соскучился. Полные шкафы же. — О господи, ну ладно. Сейчас что-то найду. Как только Арсений выходит из комнаты, Антон с совершенно хулиганской улыбкой на долю секунды макает носик электронного термометра в горячий чай. — Вот блин! — шепчет он, глядя на цифры 42 и 7. Со второй попытки у него получается лучше. Он с умирающим лицом протягивает термометр вернувшемуся Арсению. — Ну что там? — Тридцать девять и три?! Почти как вчера, ничего себе. Странно. Давай-ка, пей таблетки, и пойдём в кровать, не надо тебе уже никаких книжек. — Пойдём в кровать. Ой… как всё болит. Помоги мне раздеться. Нежнее, Арс, больно, — капризничает Антон, когда Арсений стягивает за резинку вниз его спортивные брюки, и отвечает милой улыбкой на укоризненный взгляд. — Спасибо. Ты же со мной будешь спать? — Нет, я буду спать на диване. Позовёшь, если что. — Ну Арс… Мне так плохо. А вдруг я не смогу тебя позвать? Арсений смотрит в несчастное лицо и запускает руки под футболку Антона: — Что-то ты не настолько горячий. И гораздо разговорчивее, чем вчера. Что ты сделал с термометром? — Окунул в чай, — виновато поднимает брови Антон и сжимает губы, борясь со смехом. — Боже, сколько тебе лет, чудовище? — и ситуация, и лицо Шаста комичны настолько, что Арсений против воли смеётся тоже, и этот смех, и ладони Арса на его груди обнадёживают Антона. Он прижимает Арсения к себе, не давая ему даже вынуть руки из-под своей футболки и опрокидывает на кровать, покрывая поцелуями. — Арс, любимый мой… Пожалуйста… Того, что происходит дальше, не ожидает ни Антон, ни сам Арсений, который взвивается с кровати так, как будто под ним горячая лава. — Пожалуйста что, Антон?! Пожалуйста переспать с тобой? Или пожалуйста остаться в Питере, чтобы тебе было удобно и дальше трахать меня раз в две недели? Или пожалуйста вернуться в Москву, чтобы тебе было ещё удобнее? — Арс, я совсем не этого хотел… — А мне плевать, чего хотел ТЫ!!! Когда ты это поймёшь? К счастью, мне давно безразлично, чего ты хочешь, Антон! Арсений выходит из спальни, захлопнув дверь с ужасным грохотом. Антон не шевелясь ждёт второго хлопка — входной двери — но его, слава богу, нет. Он откидывается на кровати и больно прикусывает губу. Какой же болван, зачем он опять всё испортил, зачем разломал всю тихую магию сегодняшнего дня? Слабое оправдание, но он правда не хотел ничего дурного, и о сексе даже не думал. Почти. Просто хотел, чтобы Арсений был рядом. Просто не удержался, когда он был так близко, такой красивый, такой домашний, так счастливо смеющийся, совсем как когда-то давно. Ох, как же давно. И сколько же в нём до сих пор боли и обиды! И, кажется, больше и вправду ни капли любви. Антон готов поверить в это ещё раз, только одно мешает — почему-то же он всё-таки прилетел и остаётся здесь? Арсений кипит на кухне, зашвыривая в аптечку упаковки лекарств, а на полки — открытые пакеты со сладостями. Какой же болван, он чуть не поддался, чуть не растаял сегодня — от этих тихих часов вдвоём, от мнимой слабости Антона, и даже от его детской шалости с термометром. Но у этого мерзкого скорпиона не бывает шалостей, пора бы уже запомнить, бывают только маскирующиеся под шалости манипуляции. Он готов играть даже на сочувствии и беспокойстве Арсения. Сколько же в нём подлости и коварства! И, что бы он там ни говорил, ни капли любви. Арсений готов поверить в это ещё раз, только одно мешает — его забота о Мироне, за которую Арс так и не успел его поблагодарить. Вот завтра поблагодарит, и уедет отсюда к чёрту! В последний раз.

***

Антон просыпается поздно, бредёт в сторону кухни и понимает, что ему опять хуже, и что Арсения в квартире нет. Только замеченный им в гостиной ноутбук, лежащий на зарядке, успокаивающе посверкивает крышкой — он ещё не уехал насовсем. В кухне он находит ещё один след Арсения — стопку коробок с лекарствами и записку, что по одной таблетке из каждой упаковки нужно выпить после завтрака и после обеда. Антон довольно хмыкает — про ужин ничего не написано, значит, к ужину он вернётся. Без Арсения он не собирается хлопотать над завтраком, и уж тем более над обедом. Всё, что ему нужно — побольше кофе и обезболивающее, оно же жаропонижающее, чтобы голова перестала раскалываться после беспокойной, полубессонной ночи. Не привыкший ни болеть, ни лечиться, он бы с радостью пренебрёг остальными лекарствами, но не хочет злить Арсения ещё и этим, поэтому, следуя его инструкциям, сооружает небольшую горку из таблеток, добавляет к ней обезболивающее и честно выпивает весь набор препаратов. Под кофе он бездумно смотрит какой-то туповатый сериал их конкурентов в интернете. Лекарство начинает действовать, и Антон постепенно включается в происходящее, что-то анализирует в чужом контенте, надиктовывает какие-то мысли и замечания. Потом начинаются рабочие звонки. Один из звонящих — его лучший сценарист. — Антон, я посмотрел то, что ты прислал вчера — это огонёк! Запилим из этого отличный сериальчик! Я уже накидал… — Лёш, притормози, я, кажется, слегка поторопился. И никому больше не показывай. — А что там, с авторскими проблемы? И кстати, чьё это? ГГ как будто с тебя списан. — Правда? Да нет, никаких проблем, просто… Лёха, я часто решаю что-то за других, не интересуясь их мнением? Только честно. — Так это… работа у тебя такая, Антон Андреич, — осторожно отвечает сценарист. — А не по работе? — Ну, бывает… Но наши недостатки — продолжение наших достоинств, правда же? — Трепло ты, Лёш. Просил же честно. Ладно, спишемся, — Антон наливает себе ещё кофе, игнорируя стучащие в висках молоточки, запивает им ещё одну таблетку обезболивающего и занимает своё привычное рабочее место — подоконник. Арсений возвращается почти вечером, но в хорошем настроении. Даже встреча с родителями сегодня была на удивление приятной — похоже, за три года они наконец-то успели соскучиться по сыну. А встреча с Мироном была приятной ожидаемо. После проведённого с сыном дня ему особенно страшно представить, что их общение могло когда-то оборваться навсегда, и он укрепляется в мысли, что какими бы — никакими — ни были их отношения с Антоном, поблагодарить его Арсений обязан. Да и Мирону он ещё раз пообещал поговорить с Антоном, чтобы тот вышел на связь. — Привет. — Привет, Арс. Извини за вчерашнее, это всё температура, я ничего не соображаю. — Понятно. Как ты себя чувствуешь? — Не очень. — Почему не ляжешь? — Не хочу. — Ел что-то? — Кофе. — Ооо… Антон, ну что ты как маленький? А таблетки пил? — Пил. — На голодный желудок, отлично. Арсений инспектирует упаковки, и недовольно поворачивается к Антону, показывая коробку с жаропонижающим. — Сколько ты их выпил? — Штуки три, от головы. — Штук пять минимум. Шаст, ты идиот? — Мне нужно было работать, разговаривать с людьми, голова болела, я не считал. — «Какая тебе разница, Арсений? Почему ты здесь? Почему пересчитываешь эти грёбаные таблетки?» — Скажешь, зачем приехал? — Да что ж ты никак не успокоишься, Шаст? — смеётся Арсений. — Ладно, скажу, конечно, я всё равно обещал с тобой поговорить. — Кому обещал? — Мирону. Он очень переживает, что я запретил тебе с ним общаться. Прости, это было ужасно с моей стороны. Вы дружите так давно, и это ваши отношения, я не должен был в них вторгаться. Напиши ему, пожалуйста. — Хорошо, конечно, раз ты не против. — Я не против. И ещё, — Арсений присаживается на подоконник рядом с коленями Шаста и снимает его руку с клавиатуры, сжимая ладонь. Антон опускает крышку ноута, чтобы лучше его видеть. — Мирон рассказал мне после поездки, благодаря кому мы с ним до сих пор общаемся. Я не знал. Я бы сказал спасибо, но этого мало, Антон, слишком мало. Я не знаю даже, как тебя за это благодарить, правда. У меня нет таких слов. «Всё понятно теперь, ты прилетел ради расстроенного сына и возишься со мной, лечишь меня только из своей грёбаной интеллигентской благодарности!» — Шастун вырывает свою ладонь, открывает ноутбук с такой силой, что крышка издаёт тихий хруст, отгораживается экраном и грубо бросает: — Отсоси мне, Арсений, раз нет слов! — Ого. Я что-то не то сказал, Шаст? — Не то, зато честно. Не стоит благодарности. Я делал это не для тебя, а для Мирона. Я напишу ему. Я занят. — Антон затыкает уши наушниками и строчит что-то в текстовой заметке, не разбирая букв. Он чувствует, как от злости, обиды и разочарования у него начинает гореть лицо, а и без того не сильно свежая даже после таблеток голова теперь гудит нещадно. Негромкая музыка кажется оглушительной. Он снова вытаскивает наушники и не глядя бросает куда-то в сторону стола. Арсений удивлённо смотрит на него и трогает его лоб. — Шаст, ты в каком-то холодном поту. Ложись, пожалуйста. — Отстань от меня, я работаю! — резко дёргает головой Антон, сбрасывая его ладонь и морщится от взорвавшейся в висках и затылке боли. — Мне не нужна нянька! И мне не нужна твоя жалость! Возвращайся в свой Марсель! Тебя там ждут! — Уеду с удовольствием — только не тогда, когда ты прикажешь. Можно подумать, я к тебе прилетел! — Можно подумать, я тебя ждал! Встань, выпусти меня! Арсений раздражённо встаёт. Антон швыряет ноутбук куда-то в ноги и поднимается так резко, что в глазах рассыпаются крохотные звёздочки. Он уже не чувствует, как начинает падать, как Арсений подхватывает его, опуская обратно на подоконник и тормошит, пытаясь привести в сознание. Он только слышит откуда-то издалека, за секунду до того, как проваливается в полный мрак, совершенно не понимая, что это — сон, слуховая галлюцинация, фантазия или реальность: — Антон, если это твой очередной спектакль, я убью тебя, клянусь! Шаст, пожалуйста, это плохая шутка! Слышишь меня? Что с тобой? — Арсений понимает, что это не шутки, вспоминает про количество выпитых лекарств и его голос меняется. — Услышь меня, пожалуйста! Открой глаза! Ну очнись же, любимый, слышишь! Конечно, я к тебе прилетел, сумасшедший, к кому же ещё? Очнись, пожалуйста! Шаст! Антон приходит в сознание от прикосновений чужих рук, от резких медицинских запахов, от незнакомых голосов. — …интоксикация. — …в больницу. — Нет! — Антон орёт так громко, что медики вздрагивают, и резко садится на кровати. — Я останусь дома. Я хорошо себя чувствую. Просто пропишите лекарства. Я напишу отказ от госпитализации, давайте, где подписать? Начальственные интонации Антона действуют на врачей, даже несмотря на то, что они сейчас меньше всего вяжутся с его внешностью — худой, растрёпанный, бледный, небритый, выглядящий максимум лет на двадцать пять. Они выписывают лекарства, дают Арсению какие-то инструкции и уходят. Уже в дверях девушка-врач оборачивается и, дождавшись, пока спустится на полэтажа её серьёзный пожилой напарник, говорит Арсению: — Я была фанаткой Закулисья в юности. Круто, что вы всё-таки вместе. По её будничному тону, по тому, как сильно отличается её интонация от прежних пикантных вопросов, Арсений понимает, что всё-таки что-то поменялось в России за эти годы. Как вовремя. И как «круто» — две изломанные бесконечной игрой жизни. — Мы просто друзья. — Так не переживают за друзей, — улыбается врач. — С ним всё будет хорошо, обычный грипп. Только жаропонижающих столько не нужно, даже при высокой температуре. А вы выпейте чего-то успокоительного, Арсений. — Спасибо. Просроченный глицин подойдёт? — Лучше, чем ничего, — кивает девушка и мысленно вздыхает. Вот что за жизнь — в кои-то веки вызов к симпатичному парню, а он спит с другим парнем. Правда, тоже очень симпатичным. Закрыв за врачом дверь, Арсений поворачивается и видит стоящего в дверном проёме Антона. — Ты хочешь опять в обморок? Ты понимаешь вообще, что ты болеешь? То работаешь, то скачешь. Ляг, ради бога, Антон. — Не лягу. Пока ты не скажешь мне, зачем приехал. Арсений начинает всерьёз опасаться, что зря не настоял на больнице. Он подходит поближе, чтобы не дать Антону упасть, если ему опять станет плохо. — Шаст, мы говорили об этом как раз перед твоим обмороком. Ты что, не помнишь? — Я всё помню. Мы друзья, Арсений? — Друзья?! О нет, точно нет! У меня даже нет номера твоего телефона. — Поэтому ты переживаешь за меня не как за друга? — Подслушивать некрасиво. — А в обмороке можно подслушивать? Я ничего не мог с этим сделать. По тому, как метнулись в сторону глаза Арсения, Антон понимает, что это была не галлюцинация. — Арс… Послушай меня. Я знаю, что проебался везде, где только можно, но… я люблю тебя, и ты любишь меня. Дима обещал мне когда-то, что это скоро пройдёт. Но это не проходит — ни у одного из нас. И вряд ли пройдёт. Хватит игр — мы и так потеряли слишком много времени. Давай останемся здесь, вместе… — На сколько, Антон? — перебивает его Арсений. — На неделю? На две? Это же, кажется, был наш рекордный срок? А потом ты вернёшься к своей обычной, ой нет, к своей НОРМАЛЬНОЙ жизни? — Навсегда. Навсегда останемся. Нормальная жизнь, надеюсь, впереди. А моей обычной жизни больше нет, Арс. Совсем нет. Ни обратного билета, ни обратной дороги. Арсений абсолютно уверен, что Антон не в себе от интоксикации, он тревожно поднимает бледное лицо ладонями, вглядывается в него, щупает виски. Но глаза Антона ясные и совершенно серьёзные, и лишь при виде оторопевшего лица Арса в них появляется тень улыбки: — Это не горячечный бред и не приступ безумия. — Вот как? А звучит похоже. — Не веришь? Я хотел тебе сказать ещё во Франции. И увезти тебя. Ну, то есть, попросить тебя уехать со мной. Предложить тебе… Вернее, спросить тебя… О, чёрт. — В общем, не решить за меня, как обычно? — с насмешкой подсказывает ему Арсений, но потом его лицо становится холодным и жёстким. — Шаст, я никогда не говорил, что ничего к тебе не чувствую. Но я действительно давно тебе не верю. — Пойдём. Где мой ноут? Арсений медленно пролистывает сообщения и документы, открытые Антоном. Это развод. Однозначно — по его инициативе. Очень щедрые отступные, чересчур щедрые, что неудивительно — это же Шаст. Через несколько минут Арсений перестаёт фокусироваться на буквах, но продолжает скользить пальцем по сенсорному экрану, делая вид, что читает, чтобы немного подумать в тишине. Он абсолютно не понимает, что чувствует сейчас. Последние десять дней опять слишком, как всегда всё с Шастуном. Нет, даже слишком слишком. Антон курит, делая вид, что верит, что Арсений читает настолько медленно. — Ты ведь не знал, что я приеду, — вдруг говорит Арсений. — Нет, не знал. Даже был уверен, что не приедешь. — Значит, это не ради меня? — Ты же хотел, чтобы я не решал за тебя. Я решил за себя. Это ради неё — и ещё одного человека. — Могу полюбопытствовать, кого? — Можешь. Ради Макара. Арсений вспыхивает багровым румянцем и отодвигает от себя ноутбук, вставая из-за стола: — Спасибо за откровенность. Знаешь, меня действительно ждут в Марселе. Я переночую у родителей и улечу завтра утром. — Арс, — лукаво прищуривается Антон, — я пять минут назад признался тебе в любви и просил остаться. Не тупи. — О… о… — доходит до Арсения, — серьёзно? Макар и Ира? — Угу. Ты такой милый, когда меня ревнуешь. — Шаст! — предупреждающе рычит Арсений. — Молчу, молчу, — смеётся Антон и открывает ещё несколько окон и вкладок. — Присядь, это не всё. Только это тоже не ради тебя, не обижайся. Это ради меня. Но такому новому мне ты, может быть, поверишь немножко больше. Арсений садится, снова разворачивая ноутбук к себе. Билеты. Из Марселя Шаст улетел в Москву, уже понятно зачем, но и из Москвы он полетел не в Питер, а в Воронеж. К родителям? Скорее всего, ведь больше там никого не осталось. — Ты им что-то рассказал? — Правду. Не хотел, чтобы они узнали о разводе из интернета. Но и врать о причинах тоже не хотел. — Есть простая и честная причина — Ира любит другого. — И я люблю другого. — Сумасшедший. Как прошло? — Тяжело. Очень. Расставаться с образом идеального успешного сына было для них безумно болезненно. — Значит, мне повезло, что мои задолго до того интервью уже считали меня пропащим? — Сомнительное везение. Смотри дальше. Арсений отводит глаза, открывая следующие вкладки. А это увольнение и переезд. Совсем не сиюминутный приступ, а обстоятельная, скрупулёзная подготовка. — Виктор в бешенстве? — Нет, знаешь, как ни странно — нет. Он вообще помягче стал, у него там даже личная жизнь появилась в министерстве на старости лет, — хихикает Антон. — Зачем, Шаст? Зачем ты бросаешь всё, что строил так долго? И… такой ценой? — Я думал, что строю дом, а оказалось, что тюрьму. Меня давно должны были насторожить решётки на окнах, видимо, но… лучше поздно, чем никогда, правда? — Ну, дом ты не строил, скорее замок. Уверен, что сможешь обойтись без своей челяди и золотых тарелок? — Пора проверить, на что я способен без челяди. И без соглядатаев. У меня уже достаточно предложений новой работы. Действительно, глупо было бы рассчитывать, что Шаст позволит себе медовый месяц безделья, думает Арсений и собирается привычно отругать себя за дурацкие фантазии, но вместо этого слегка улыбается — не Антону, а буквам на экране. Он не будет себя ругать, в самом деле, хватит уже игр. Антон замечает эту полуулыбку, потому что смотрит на него неотрывно. — И ещё кое-что хочу тебе показать… Последнее. Подожди секунду, — он ненадолго выходит и возвращается, сжимая что-то в кулаке. — Можешь довериться мне ещё один, последний, раз? Дай руку, Арс. Арсений протягивает руку ладонью вверх, ожидая, что Антон положит в неё какой-то предмет. Но Антон переворачивает руку обратной стороной и быстро, как будто боясь, что Арсений захочет её отдёрнуть, надевает ему на палец одно из тех самых давних парных колец. — Ты забыл его, когда сбежал в свой Марсель. — Не забыл, а оставил. — Спасибо за откровенность, — поддразнивает его Антон. Арсений сдерживает очередную улыбку. На открытой ладони Антона лежит его кольцо. — Второе надо надеть тоже. — Ну так надень сам. А мне нужно подумать. Мне нужно ещё немного времени. — Вот зануда! То есть не будет вот этого всего — поцелуи, объятия, «любимый, как я счастлив, как я долго этого ждал»? — Только в твоих мечтах, Шаст. — А если я стану на колено? — Всё равно нет. — А если на оба? — Арсений смотрит в его лицо — невинно приподнятые брови, игриво вздёрнутый уголок рта, неисправимо-зелёные глаза — и смеётся, и смех получается настоящим, живым, искренним. Таким, как когда-то давно.