Starring (В главных ролях)

— Ты следил за моим сыном? Как подло. И как поздно. Три года прошло, всё давно забыто, Антон. Арсений говорит это так спокойно и безразлично, что Антон вдруг верит ему. Поздно. Он опоздал. Всё бессмысленно. Его мысли тут же отражаются на лице смутной тенью. — Правда? — насмешливо приподнимает бровь Арсений. — Ты правда думал, что просто приедешь и построишь мне глазки, и я упаду в твои объятия? Ты стал ещё самоувереннее за эти годы? Антон примерно на это и рассчитывал, и да, он растерян, но насмешка рождает в нём обычное злое упрямство. — Я приехал кое-что отдать. Конечно, всё давно забыто. Поэтому ты можешь больше не прятаться. Возвращайся в свой любимый Питер, я никогда тебя не побеспокою, — Антон протягивает ему связку ключей, Арсений осторожно берёт её и рассматривает сначала с удивлением, а потом с горькой улыбкой, и засовывает в карман. — Спасибо, что вернул мне свой комплект ключей, вот только мой уже давно у нового хозяина. — Да, и его я тебе тоже верну, — Шастун достаёт вторую такую же связку, — раз нет больше никаких шансов, что мы окажемся там вдвоём. — Что?! Что это значит, Антон? — у Арсения идёт кругом голова. Как, как он это делает, чёртов мальчишка, как он всегда ухитряется выбивать землю из-под ног, выбирать из миллиона сценариев тот один, которого меньше всего ожидаешь? — Покупать тоже можно через подставных лиц, не только продавать. Документы оформлены так, что ты сможешь опротестовать сделку в любом суде, и она снова будет твоя. Не стоит терять любимую квартиру только из-за того, что какой-то мудак сломал тебе жизнь. Забирай ключи, — Арсений не шевелится. — Только одна просьба — не продавай больше чужим людям. Иначе мне придётся купить её ещё раз — она мне слишком дорога. — Ты сумасшедший. Абсолютно. И это не комплимент, это диагноз. «Да! Называй меня сумасшедшим, как раньше, вспоминай же меня! Вспоминай нас, Арс!» — Если тебе не нужна, отдашь Мирону. Ему скоро пригодится квартира — он совсем взрослый уже. И очень красивый. — Вы до сих пор общаетесь? — понимает Арсений. — Ты не следил за ним. Он сам тебе сказал. — Да. Только не злись на него. Он просто ошибся. Почему-то решил, что ты до сих пор меня любишь. — Этого мало. — Чего мало? — Знать только о моих чувствах — мало, чтобы раскрыть секрет. — Конечно, мало. Но это не имеет значения. Я пообещал, что больше не побеспокою тебя, если ты не захочешь, и я сдержу слово. Возьми ключи, Арс. — Ты сказал, что всё давно забыто. — Я не сказал, что мной. Я просто повторил твои слова. Ключи. Арсений не может забрать эту связку, как будто она — последнее звено почти порванной цепи, уже разогнутое от натяжения, но ещё цепляющееся концами за соседние звенья. Одно неловкое движение, один рывок — и оно соскользнёт, и цепь порвётся. Навсегда. Арсений и сам чувствует себя так же — разорванным, надломленным, цепляющимся за нормальный, понятный, с такой болью выстроенный заново мир из последних сил. И он не выдерживает напряжения, и яростно шипит, задыхаясь от ненависти: — Я не переступлю порога этой квартиры, я не прикоснусь больше ни к чему, связанному с тобой! Никогда больше! Мне не нужны твои ключи! И эти забери! — он выхватывает из кармана связку и засовывает в ладонь замершему Антону. — Кем ты возомнил себя?! Какое ты имеешь право врываться в мою жизнь, втираться в доверие к моему сыну, покупать мою квартиру и швырять мне потом в лицо своё мнимое благородство?! Ты можешь купить за свои проклятые деньги каждую из квартир, где мы были вместе, но ты правда думаешь, что купишь воспоминания и любовь, купишь меня?! Какое право ты имеешь даже думать так?! Тебе удобно верить в то, что квартира — самое большее, чем мне пришлось пожертвовать? А как насчёт невозможности работать ни на телевидении, ни в кино, потому что мне нельзя показывать ни лицо, ни имя? Как насчёт семьи, друзей, города, страны, языка? Это всё можно купить?! Какое право ты имеешь приезжать сюда, после того как вынудил меня бросить всё, сам не пожертвовав ничем, ничем, чтобы быть со мной?! Ни одним своим блядским съёмочным днём, я не говорю уже о чём-то большем! Да, ты сломал мне жизнь, и ты не остановишься, пока не доломаешь её — и меня?! Наивный ребёнок сказал тебе, что я всё ещё что-то чувствую, и ты тут же решил воспользоваться этим, чтобы добить меня! Три года назад волновали тебя мои чувства?! Ты на моих глазах готовился к своей свадьбе, чтобы не дай бог не рискнуть своей карьерой, своей пресловутой репутацией! Говоря мне при этом о любви! Я знаю цену и твоим словам, и твоей любви! Поэтому не смей мне больше никогда о ней говорить!!! Ты сделал свой выбор, так живи с ним! И выполни своё обещание, слышишь? Хоть раз в жизни — выполни своё обещание! Сделай так, чтобы я больше никогда тебя не видел! Антон чувствует себя раздавленным лавиной этой горькой, жестокой правды, от которой он прятался так долго, что сегодня она накрыла его дважды. Каждое слово Арсения — как нож по свежей ране — режет его ещё сильнее от того, что всё то же он сам говорил себе сегодня — в аэропорту, в такси, во время ожидания у подъезда. С той лишь разницей, что он самонадеянно решил, что всё это ещё можно исправить. Как глупо. Арс абсолютно справедлив — он не имел права приезжать сюда. Он может теперь сколько угодно быть готов чем-то жертвовать — но он опоздал. На много лет. Он фатально, катастрофически опоздал. — Прости меня, Арс. Ты прав. Прости за всё. Ты больше меня не увидишь, обещаю. Арсений злобно смотрит ему вслед. У него всё ещё кипит кровь от адреналина, и уход Антона кажется ему очередным предательством — он бы хотел, чтобы Шаст возражал, спорил, оправдывался, чтобы можно было выплеснуть на него ещё больше боли, но даже этой малости проклятый призрак из прошлого не захотел ему дать! Арсений в бешенстве меряет шагами двор, чёртовы французы, тут даже нечего пнуть ногой, кроме чужих велосипедов! Арсений идёт к подъезду, достаёт ключи из кармана и понимает, что связка — не та. Он перепутал карманы. В его руке ключи от питерской квартиры, а те, что нужны ему, чтобы попасть домой, он сунул в руку Антону, но в разгаре ссоры ни один из них этого не заметил. — Merde! Вот же дерьмо! Ладно, думает Арсений, эта проблема легко решается. Уж конечно, он не будет гнаться за Антоном по ночному городу, ни за что. Сейчас слишком поздно, но завтра он скажет домовладельцу, что потерял ключи, и тот даст дубликат. А потом заменит замки. А сегодня можно порадовать того, кто просил его остаться на ночь. Его любовник действительно рад. Он охотно верит в романтичную ложь о том, что Арсений соскучился, едва доехав до дома, и покорно терпит всё, что Арс с ним творит. А Арсений понимает, что он чрезмерно груб, но трахает его — стройного, светленького, зеленоглазого — так, как будто хочет убить. — Арс, проснись! Слышишь? — Арсений непонимающе, сонно смотрит в тревожные зелёные глаза. — Кошмар? Тише, это всего лишь сон. Ты кричал во сне. — Разбудил? Прости. Не знаю, не помню, что мне снилось. У тебя есть сигареты? — Ты же не куришь. — Нет. Но сейчас хочу. — Я поищу, — зеленоглазый тоже не курит постоянно, но находит оставшиеся с какой-то вечеринки половину пачки и зажигалку, подкуривает одну сигарету для Арса, вторую берёт себе. Он совсем не хочет курить, и затягивается лишь для того, чтобы молчать и ни о чём не спрашивать. Он действительно любит этого холодного мужчину с ледяными глазами и прекрасно чувствует его настроение, а ещё понимает, что если бы Арс не помнил своего сна, он бы не курил сейчас с таким странным и страшным лицом. Арсений помнит свой сон. На этот раз никаких нежных видений. Только призрак из прошлого. Он действительно выглядел как призрак, когда просил прощения и уходил, просто разъярённый Арсений не хотел обращать на это внимания. И таким же он был во сне. Абсолютно белое лицо, даже губы почти белые, отчего свежие ранки на них казались совсем кроваво-красными, и огромные тёмные глаза без единого отблеска нежной зелени. «Выполни своё обещание! Сделай так, чтобы я больше никогда тебя не видел!» — во сне это звучало как зловещее заклинание, произнесённое кем-то другим, не Арсением. Белое лицо отдалялось, растворялось в ночной темноте, и Арс пытался его поймать, вытащить из темноты в пятно света — пусть отвратительного, тоже слишком белого, света от уличной светодиодной лампы — но всё-таки света, бытия. Но темнота смыкалась всё плотнее, становилась твёрдой, как стена, закрывала собой всё, оставляя только глухое эхо ответа — «Ты больше меня не увидишь». — Арс, отдай, ты уже почти фильтр куришь и сейчас обожжёшь пальцы. Возьми мою, если ещё не накурился. Больше заснуть в эту ночь Арсений не может. Под утро ему приходит в голову, что Антон тоже наверняка обнаружил ошибку с ключами и мог вернуться, чтобы отдать ему ключи от дома. Арсений жалеет, что не подождал хоть немного и сразу уехал, потом спохватывается и линчует себя за то, что об этом жалеет. Наоборот, правильно сделал, что уехал, и вообще, самым худшим вариантом будет, если Антон решит, что он специально дал ему другие ключи. Не просто другие — ключи от своего дома. От этих мыслей и от количества выкуренных с непривычки сигарет Арсения подташнивает. Он с трудом дожидается того времени, когда уже прилично звонить домовладельцу, договаривается, что зайдёт за дубликатом ключей и едет домой, отказавшись от заботливо приготовленного для него завтрака. Он презирает себя за это, но, заходя сначала во двор, потом в подъезд, а потом и в квартиру, он надеется увидеть там Антона. Он пытается рационализировать и эту надежду, и своё разочарование от того, что Антона нет. Просто они не договорили. Просто Арсений сказал много несправедливых вещей. Правдивых, но несправедливых. Было тупо упрекать Шаста за свой собственный выбор, за то, что Арсению никогда не хватало силы воли ему противостоять, и что бегство оказалось единственным возможным способом это сделать. Было бесчувственно обвинять его в том, что не отдал чужим людям действительно любимую квартиру, как и в том, что для этого пришлось использовать деньги — ведь это тоже был единственный возможный способ. Эти мысли обрывает звонок домовладельца, который предлагает прислать рабочих для замены замка прямо сегодня. Арсений опять презирает себя, но просит прислать рабочих в конце недели, потому что он очень занят, и охотно подтверждает, что берёт на себя все риски в случае незаконного проникновения в его квартиру до замены замка. «Зачем я отказываюсь? Что я творю? Как это будет по-русски? Вторжение или проникновение? На какое и чьё, блядь, незаконное проникновение я надеюсь? Господи, какой же я идиот…» Несколько дней проходит в дурацком тумане, каждую ночь ему снятся тревожные сны, но, к счастью, уже без всяких призраков. Уже заменили замок, и Арсений чуть реже думает о том, что был не до конца справедлив. На пятый день по видеосвязи звонит Мирон: — Папа, это нечестно, так нельзя! — Привет? Доброе утро? Чего тебе не спится на каникулах? — Привет, — бурчит подросток, — у меня уже не утро. Зачем ты запретил Антону общаться со мной? Я понял, что у вас ничего не получилось, но это ваши отношения! А я здесь при чём? — Я ничего никому не запрещал. А ты сам влез в наши отношения, Мирон. И я, если честно, был бы не против услышать извинения. — Ну папа! Ладно, извини. Я как лучше хотел, честно. Но всё равно — почему я не могу с ним общаться? — Можешь, я не запрещал, правда, разве что немного погорячился. Это Антон тебе сказал, что я запретил? — Ничего он мне не сказал! Написал позавчера прощальное сообщение и не отвечает на мои теперь! Они даже не прочитаны! — Какое прощальное сообщение, Мироша, что за ерунда? — Да это я так ляпнул, ну не прощальное, просто, что мы были хорошими друзьями, но это было неправильно с его стороны — общаться со мной без твоего разрешения. — Мирон, но это так, это действительно было не очень красиво. — Папа! Не будь как мама, прошу! — Арсений видит, что в глазах сына закипают слёзы. — Если бы всё было правильно, мы бы с тобой уже четыре года не общались! — О чём ты, сынок? — О том, что мама мне запрещала даже писать тебе после того интервью, и очень подробно объясняла почему, гораздо подробнее, чем мне хотелось в девять лет знать! — Арсений закрывает глаза от боли. Как может женщина быть настолько слепа в своей ненависти, чтобы терзать и мучить собственного ребёнка, лишь бы досадить бывшему мужу? — Как ты думаешь, почему я её не послушался? — Хотелось бы надеяться, что из-за большой любви ко мне, — грустно улыбается Арсений. — Папа, не манипулируй! Из-за любви тоже, но ещё потому, что кто-то другой терпеливо объяснял твоему ребёнку, что мама не совсем права! И что совсем не правы друзья, которые говорят, что это «зашквар»! Думаешь, мама была такая одна? О, если бы! Разве что ленивый мне ничего об этом не сказал! — это совсем удар под дых. Бедный Мирон, можно только представить, что он пережил. Дремучая, жестокая страна! Интересно, хоть что-то в ней поменялось за прошедшие годы? Арсений уже понимает, кто единственный говорил об этом с Мироном. Кто нашёл на это время в своём сумасшедшем графике, пока Алёна была занята своей войной, а Арсений — своими страданиями. Кто нашёл на это силы, даже считая, что Арс предал его своим интервью. Кто нашёл на это смелость, больше всего на свете боясь разоблачения. И чьё мнение единственное могло перевесить для девятилетнего мальчика мнение матери, друзей и доброжелателей. Мнение его кумира, конечно же. «Какое ты имеешь право втираться в доверие к моему сыну?! …твоё мнимое благородство?!» — вспоминает Арсений свой злой, полный ненависти голос. А ведь Антон не просто сохранил ему сына, он сохранил его сыну нормальную самооценку и здоровую психику. И никогда ему об этом не говорил. Подлый, не умеющий любить, пытающийся его купить Антон. Боже, что за вздор он тогда нёс?! Арсений бледнеет настолько, что Мирон замечает это даже по видеосвязи. — Пап, пап, прости, я не хотел этого говорить, никогда не рассказывал и не надо было. — Надо было, Мирош. И прощения должен я просить, а не ты. Я понял тебя, сынок. Он тебе напишет. Скинь мне его контакты, пожалуйста. — Хорошо, пап. Только его телефон вне зоны или он меня заблокировал. — Ну меня-то не заблокировал. Ты же не давал ему мой телефон? — Нет, только адрес. У тебя же там какие-то скрытые номера… — Вот и славно. Но телефон действительно вне зоны доступа. Арсений звонит с разных виртуальных номеров, чтобы не светить свой настоящий — этой невинной хитростью за последние три года он овладел в совершенстве — но результат всё тот же. Сообщения, отправленные в мессенджеры, остаются непрочитанными. На следующий день Арсений мечется по квартире, понимая, что он в патовой ситуации. Он хочет выполнить своё обещание сыну, но совершенно непонятно, как это сделать. У него давно нет номеров ни Димы, ни Иры, никого из их прошлой жизни. Все аккаунты Антона в соцсетях, о которых он знает — публичные, писать туда бесполезно, это прочтут только SMM-щики, а не сам Антон. Все личные переписки он ведет с других аккаунтов, которых Арсений уже не знает тоже. Сергей может знать номер Позова и поддерживать с ним связь, даже несмотря на то, что он давно переехал в Штаты, но Арсению стыдно признаваться другу, что он сам разыскивает Антона после трёх лет серьёзных, настоящих пряток, из-за которых они так и не встретились ни разу после расставания в Пулково. Ещё больше не хочется признаваться Сергею в том, что цель поисков за ночь немного трансформировалась — Арсений уже не просто хочет успокоить Мирона, он хочет успокоиться сам и убедиться, что с Антоном всё в порядке. После дня мучительных раздумий Арсению снится тот же сон, до мельчайшей детали тот же сон, что в первую ночь после визита Антона. Он просыпается в холодном поту и в его ушах отдаётся злорадным эхом — «Ты больше меня не увидишь». Теперь Арсений готов узнать номер у Матвиенко, вот только в Штатах ещё глубокая ночь, а у Серёжи беременная жена, за которую он так трогательно переживает. Остаётся последний вариант. Арсению жутко не хочется этого делать, но придётся позвонить в студию. Номер приёмной можно найти в интернете. Конечно, Арсений уже знает из новостей о новой должности Антона, как и о том, что Виктор после пятнадцати лет на посту генерального ушёл работать в министерство, в команду к какой-то новой женщине-министру, Ольге, кажется. Арсений снова подключает виртуальный номер. Бессменный Светин голос с отработанным радушием-равнодушием приветствует его. — Мне нужно поговорить с Антоном Андреевичем. — По какому вопросу? — Я от Виктора Сергеевича, из министерства. — Ярослав, это вы? — Да, — осторожно подтверждает Арсений. — Не узнала, будете богатым, — кокетливо смеётся Света. — Антон Андреевич в командировке, и мы пока не знаем, когда он сможет вернуться в Москву. Соединить с Дмитрием? Неделя, думает Арсений. Прошла неделя. Почему он до сих пор не в Москве? — Да, Света, пожалуйста. Света прощается, и через какое-то время в трубке раздаётся Димин голос: — Ярик, какие люди! — Это не Ярик, Дима. Мне нужно поговорить с Антоном. Позов зависает на несколько долгих-долгих секунд и очень медленно, почти по слогам спрашивает: — Арсений? — Да, это я. — Ой, я чуть не упал, подожди, Арс. Знаешь, странное совпадение, но мне тоже нужно поговорить с Антоном. — Он что, не выходит на связь? — Отвечает на сообщения, но чем дальше, тем реже. Я заебался уже тут. — Дима, я очень тебе сочувствую, но давай по делу, ладно? Когда он писал тебе в последний раз? — Дня два-три назад. И то какую-то ерунду, типа «учитесь справляться без меня». Что происходит, Арсений? — Ты знаешь, где он? — Я был уверен, что у тебя. — Нет, — отвечает Попов и вдруг добавляет, — у меня. Да, наверное, он у меня. Спасибо, Поз. — Блядь, вы там обдолбались или перетрахались, Арс? Что за шутки? — вскипает Дима, но трубка отвечает ему только коротким сигналом отбоя. Арсений смотрит на связку ключей и понимает, что упрямое звено почти порванной цепи никак не желает разогнуться до конца. «Не езди туда, Арс. Не езди, нет. Ты уже ездил однажды поговорить с ним, когда сказал много лишних слов и думал, что он что-то с собой сделает. И чем хорошим это закончилось? Ничем. И что бы он сделал? Ничего. Подулся бы и успокоился. И сейчас успокоится. Но неделя, блин, целая неделя. Но ты же сам всегда был уверен, что он не сломается, что бы ни случилось? Но я был уверен, что он будет утешаться своей работой, а его нет на работе. Неделю. Такого не было никогда. Ты не знаешь, что было, ты не видел его три года. Сука, и ещё б сто лет не видел! Если бы такое было, Поз бы не удивлялся. Арс, не езди туда. Неделя, Арс. Он третий день не отвечает Диме. И мне. И Мирону. Прощальное сообщение. Блядь. Это просто образное выражение, Арсений. Да это же просто манипуляция! Он специально натравливает на меня Мирона! Что за бред, Арс? А работа? Нет, не сходится. Тогда он отвечал бы Диме. Блядь. Учитесь справляться без меня. Ты больше меня не увидишь. Этот сон ужасный. Блядь, блядь, блядь! Я не поеду туда. Пусть Мирон съездит на квартиру. А если там что-то?.. Ты больше меня не увидишь. Нет, нет. Что за глупости? Всё равно нельзя, мало ли. Я прилечу вечером, если я увижу свет в окнах, я не буду даже заходить, просто побуду денёк в Питере, повидаюсь с Мироном и родителями и улечу обратно. Да, это нормальный план».

***

Полёт до Питера — как в тумане. Арсений покупает первые попавшиеся билеты, толком не помнит ни одного из двух рейсов, как и пересадку. В Пулково он берёт первого же таксиста, готового везти его не за рубли, прекрасно зная, что переплатит в пять раз — но возиться сейчас с приложениями такси, привязывать карты, менять валюту или идти к банкомату кажется непростительной тратой времени. Поездку в такси он не помнит тоже. Окна темны. Арсений поднимается, открывает дверь, рука машинально нащупывает выключатель, но он не включает свет. Такое странное чувство — он знает здесь каждый уголок, он может пройти по квартире с закрытыми глазами, это то, чего нельзя забыть — но он чувствует себя преступником. Незаконное проникновение? Или всё-таки вторжение? Некоторые слова уже проще говорить по-французски. Не включая свет, он проходит в гостиную. Иллюминация большого города и серые сумерки летнего вечера наполняют её мягким рассеянным светом, и глаза Арсения уже привыкли к темноте. Ничего не изменилось. Вообще ничего не изменилось. Оглушённый воспоминаниями, он на минуту забыл, зачем приехал, но теперь он делает вывод — тут никого нет. Похоже, и не было. Не бывает такого порядка в квартире, где живёт хоть один человек. И запахов нет. Сигареты, кофе, еда, алкоголь — нет, ни одного запаха. Похоже, здесь просто нормально убирают раз в месяц, и всё. Пустой столик, идеально ровный диван, ни один провод не торчит из розеток, ни один прибор не замер в режиме ожидания, посвечивая крохотной лампочкой. Прибор. Холодильник. Вот по холодильнику можно точно понять, есть ли кто-то в квартире или хотя бы был ли не так давно. Ещё не переступив порог кухни, он понимает, что здесь жизнь есть. Если можно назвать жизнью происходящее в кабине беспилотного космического корабля. Лампочки, зарядки, проводочки, очень тихое гудение то ли холодильника, то ли лежащего на столе ноутбука. И тишина. И никаких запахов. Арсений хочет включить свет, чтобы понять, что происходит, но цепляется взглядом за своё любимое огромное окно. За эти годы вид стал ещё лучше, вечерний Питер потрясающе хорош. Только подоконник какой-то странный. Он вглядывается в тёмный контур и понимает, что на подоконнике кто-то лежит. Арсения догоняют все страхи, заставившие его прилететь сюда. Почти стерильная квартира, темнота и тишина в ещё совсем не поздний вечер, неподвижная фигура на фоне окна, и даже брошенные в безмолвном ожидании девайсы — всё кажется ему зловещим подтверждением самых дурацких опасений. Он решительно включает свет, рефлекторно зажмуривается на несколько секунд, а когда открывает глаза, ему становится ещё страшнее. Это точно Антон, достаточно торчащей из-под пледа макушки, чтобы узнать, но почему он не реагирует на свет? Разве можно так крепко спать? Почему он вообще спит здесь, на подоконнике, пусть длинном и широком, но твёрдом и не особо тёплом? Арсений понимает, что если прямо сейчас не узнает, в чём дело, то свалится в обморок. Он подходит к подоконнику, берёт Шаста за плечо, аккуратно разворачивая к себе, и понимает, что есть две новости — хорошая и плохая. Антон настолько горячий, что он абсолютно точно живой. И настолько горячий, что это абсолютно точно ненормально. Он приоткрывает глаза, смотрит на Арсения, еле заметно улыбается, шепчет «Ты мне снишься», и проваливается обратно в сон. — Да если бы, — бормочет Арсений с облегчением, — ну что ты за вечная напасть, Шастун? Жар действительно очень сильный, по ощущениям, как минимум тридцать девять. Арсений не видит в кухне ничего похожего на лекарства, проверяет тот ящик, который когда-то был аптечкой, но там почти пусто — небольшая открытая упаковка пластыря, высохший йод, давно просроченные пачки глицина и чего-то для желудка. — Успокоиться и не обделаться, — язвит Арс, доставая из аптечки единственную полезную в его ситуации вещь — термометр. Пока термометр делает свою работу, Арсений моет руки и быстро инспектирует холодильник. Действительно быстро — он не просто пуст, он даже не включён. Всё, что есть в кухне — чай, кофе, сок и открытая пачка печенья. Ничего не изменилось. Арсений хотел бы что-то съязвить и по этому поводу, но слышит слишком резкий сигнал термометра. Тридцать девять и пять. Нужно бы вызвать скорую, но Арса охватывает иррациональный страх, что Антона заберут в больницу. Больница, а ещё скорее всего какая-то инфекционная, значит, что Арсений никак не сможет туда войти, ведь он не родственник. Он вообще никто. И даже позвонить не сможет, потому что телефон вне зоны. Проклятье. Нужно в аптеку и в магазин, но, похоже, сегодня все иррациональные страхи слетелись в питерскую квартиру следом за Арсением. Надо хотя бы сбить жар, прежде чем можно будет оставить его одного. Арсений делает то, чего не делал никогда в жизни — идёт к соседям за лекарствами. В квартире напротив жила бабушкина подруга, но вряд ли она ещё… живёт. Арс нажимает на кнопку звонка. Ему открывает женщина возраста его матери, похоже, дочь той самой бабушкиной подруги: — Арсений! Ты вернулся? — приветствует его соседка так, как будто они дружат домами, и Арсению, которого обычно коробило от такого панибратства, вдруг почему-то становится приятно — он не один в этом уже не совсем родном городе. И очень стыдно, потому что он её имени не только не помнит, но, скорее всего, даже не знает. — Добрый вечер. Простите за беспокойство, у вас не найдётся несколько таблеток парацетамола? Я занесу завтра. — Непременно. Хорошо хоть ты мне денег не предложил за две таблетки парацетамола, — смеётся женщина. Арсений радуется, что вовремя замолчал — это была бы следующая фраза. — Мы же не в Америке. Сейчас найду, пройди на секунду. Кто заболел? Кто-то. Кто он ему? Экс-бойфренд? В России этого не поймут, и совсем не из-за английского языка. Даже в гораздо лучшие периоды их жизни было сложно подобрать определение, и выручало только слово «коллеги». — Друг, — останавливается Арсений на наиболее нейтральном варианте. — Мы только приехали, а лекарств совсем нет. — Конечно, не живёт же никто давно, — говорит соседка, возвращаясь в прихожую с блистером таблеток. — Я думала, ты продал квартиру. — Сложная история, — уходит от ответа Арсений. — Спасибо вам большое. — Может ещё какие-то лекарства нужны? Что у него? — Сильный жар. Причины не знаю. — Обтереть нужно. Есть водка или уксус? — Не знаю. Скорее всего, ничего нет. Я правда только с самолёта, завтра всё куплю. Я пойду, спасибо вам ещё раз. Доброй ночи. — Не за что, Арсений. Арс аккуратно тормошит Антона, понимая, что спящему он таблетку не даст. Шаст приоткрывает глаза и вдруг вскидывается, резко садясь на подоконнике, чуть не врезавшись лбом в Арсения. — Арс, почему ты здесь? — Попов понимает, что в первый раз Антон действительно подумал, что это всего лишь сон. — Выпей таблетки, у тебя очень высокая температура. — Не буду. Скажи почему? — Антон, не глупи. Давай собьём жар, а потом поругаемся, хорошо? Арсений видит, что он хочет ещё что-то сказать, но от резкого движения и пары фраз ему уже опять плохо, глаза закрываются, на лбу блестят капли пота. — Шаст, не выключайся. Выпей лекарство, слышишь? Он выпивает две таблетки, жадно глотая воду, и со стоном сползает обратно в лежачее положение, кутаясь в плед и моментально отключаясь. Арсений идёт в спальню, в которой тоже всё чисто и пусто, но, к счастью, есть и чистое бельё, и начинает застилать кровать, когда его прерывает звонок в дверь. На пороге всё та же соседка, а в руках у неё достаточно увесистый пакет. — Арсений, я так понимаю, нет не только лекарств. Тут еды немножко, бульон как раз внучке готовила, лимон, мёд, молоко, всякое от простуды и водка, для компрессов. — Я… ну что вы… мне неудобно совсем. Я куплю всё завтра. Не стоит, правда. — Ну уже собрала, куда его обратно? Бери. Лечи своего друга, — Арсений думает, видела ли она то давнишнее интервью и какой смысл она вкладывает в это слово. — Знаешь, твоя бабушка была очень хорошей подругой и всегда маме помогала, когда я болела ребёнком. Так что это, считай, возврат долга. — Спасибо. Простите меня, я совершенно не помню вашего имени. — Всё в порядке. Я — Валентина. Можно Валя. — Спасибо, Валя, правда, огромное спасибо, — от души благодарит Арсений. Разыскивая в шкафах одеяла, доставая их из герметичных пакетов, заправляя в пододеяльники, Арсений думает о том, какой странный этот мир. Строгая бабушка не только оставила прекрасную квартиру не самому любящему и послушному внуку, но ещё и была доброй подругой, которую до сих пор помнит чужая дочь, а ведь бабушки уже так давно нет. Женщина, чьего имени он не знал, принесла ему пакет домашней еды, потому что заболел неизвестный ей друг, а его собственная мать, приезжая навестить болеющего маленького Мирона, никогда так не делала. Генеральный продюсер известного телеканала, к услугам которого все лучшие клиники и все нужные знакомства Москвы, болеет в одиночестве на подоконнике пустой питерской квартиры. Арсений, который неделю назад клялся не переступать порога этой квартиры, стелет в ней постель для человека, которого не видел и ненавидел три года. Определённо, мир сошёл с ума. Арсений берёт спящего Антона на руки, чтобы отнести на кровать, и чуть не теряет равновесие — он приложил слишком большое усилие, а Шаст, кажется, весит меньше тринадцатилетнего Мирона. Понятно, почему в квартире не пахло едой. Но он хотя бы уже чуть менее горячий, значит, лекарства действуют. Антон стонет от резкой смены положения тела, выгибается и опять обмякает в руках Арса, голова свисает с локтя. Арсений готов застонать тоже. Ни искреннее беспокойство за его здоровье, ни усталость от долгого перелёта с неудобной стыковкой, ни прошедшие три года со всей вместившейся в них болью — ничто не спасает от беспощадных воспоминаний. В этой квартире, в каждой комнате, в кухне, из которой Арсений выходит, на кровати, куда он несёт Антона — сколько раз этот пересохший рот шептал ему то трогательные признания, то пошлые глупости, сколько раз это хрупкое горячее тело выгибалось в его руках с исступлённым стоном. Сколько раз Антон так запрокидывал голову, специально подставляя свою белую шею и бесстыдно торчащие ключицы под губы Арса, зная, что завтра придётся искать шарфы и водолазки, что синяки не сойдут неделю, что будут ругаться гримёры, а Шаст будет нежно смеяться им в ответ, и Арсений будет пьянеть от его смеха, и будут снисходительно качать головами друзья, отводя глаза, чтобы не видеть, как они обмениваются в зеркалах гримёрки безумными от любви взглядами. — Перестань подставлять мне свою развратную шею, Шаст! Очень странная секретность, когда ты весь в засосах. — На них же не стоит твоё имя, Арс. Пусть все думают, что это Ира такая страстная. А мне нравится, что ты хочешь меня ТАК. — Я не хочу тебя ТАК, дурачок, я люблю тебя ТАК. — Я люблю тебя больше. — Это невозможно. — Зануда! Ничто не может спасти Арсения от этой немилосердной химии, ничто, кроме тысяч километров между ними. Но сегодня, обрекая себя на беспокойную ночь, он ложится рядом с Антоном — сегодня безопасность важнее и его комфорта, и глупых условностей. Ворочаясь с боку на бок, Арсений повторяет себе нехитрые мантры: «Арс, очнись, какая любовь? Ты вспоминаешь только хорошее, а как насчёт плохого? Тебе ещё не хватило этой любви? Хочешь опять быть самым любимым запасным вариантом в конспиративной квартире в перерывах между работой?!»