белые пушистые призраки

— у птиц были железные крылья; они скрипели и сыпали ржавчиной в глаза. от этого хотелось расплакаться кровью. на липкие щеки оседал ветер, кусал за веки, под которыми гнил июль. дождь монотонно бил в макушку, исчезал в волосах, бегал в ресницах. все вокруг незаметно жило. телефон молчал в мокрых руках, на крошечном дисплее погасло короткое "я приехал". святая тишина начала ткаться перед глазами, только плачущее небо безбожно лаяло в уши. взгляд бегал по мелким цифрам и названиям в сообщении. он получил всего-то адрес. да пошел ты к черту. ноги тяжело вдавливали сырой песок, город притаился, будто готовясь напасть и растерзать теплое тело. впрочем, это не казалось чем-то ужасным. пустующие улицы дышали затхлостью, старые металлические вывески пели на ветру, отвлекая от всепожирающей тиши. здесь неплохо, так хотелось себя успокоить, но даже такая мысль выглядела скользкой и фальшивой. за стеклянными дверьми горел свет, кое-где сновали призрачные лица, и вся эта картина больше походила на экран телевизора, чем на настоящих людей. дождь уснул и только уныло продолжал течь по стокам, когда прохожие наконец стали выходить с дисплеев. кто-то шел по-людски бодро, звонко отбивая туфлями, другие бесшумно ползли по дорогам, не оставляя теней, и казалось, моргнешь — и фигуры под одеждой расплывутся во что-то бесформенное и исчезнут в канализации. чужая обувь стучала сзади так громко, что невольно подумалось, будто какой-то чудак решил станцевать чечетку, чтобы заработать на хлеб или прослыть здоровским уличным артистом. рядом возникает юноша, который сошел бы за этого самого чудака, однако лаковые сандалии, совсем не по погоде, мягко плыли по замшелому асфальту, не создавая ни звука. на счастье, человеческая тень медленно волоклась за ним. в руках мальчик крутил банку леденцов кажется, и при каждом повороте они глухо ударялись об стенку. маятник раз, маятник два. время здесь измеряется апельсиновыми конфетами. они шли, и ползущие без-тени оставались позади, а потом и вовсе исчезали. юноша наконец заговорил, ни на секунду не переставая отбивать леденцовый ритм: — раньше тебя не видел. проследив за чужим взглядом, со вздохом добавил: —не оглядывайся, они просто потерялись. шум рассеивался при каждом глухом стуке о жестянку, и экраны в окнах замирали. всякая тень подчиняется времени. а ползущие бродят под апельсиновые звуки, исчезают и снова уныло вылазят из дисплеев. для них его не существует. так и не услышав шагов рядом, сынмин бросает с неким подозрением смущённо: — давно здесь живешь? — не знаю. — пробегает взглядом по мокрой траве. — лет тридцать наверное. темные тени пятнят на загорелых щеках, и незнакомец улыбается, прикусывая кончик языка. сынмин мысленно хмыкает и давит ногой мутную лужу. над ним забавно шутят или это бредный сон? — да шучу я. всё-таки около сорока. странный мальчик даже не глядит в витрины, все шерстит глазами в сырой почве и грязи. курчавые рыжие волосы стелются ему на лоб, а блеклая тень ластится к ногам сынмина. леденцы считают время. — нашел. по истине удача. — поднимает мокрый пятак, проржавевший до самой сердцевины и заботливо-нежно топит в кармане. коробка в руках замолкает, и время хищного города останавливается. маятник три, маятник четыре. — разве он теперь имеет какую-то ценность? солнцеликий завилисто смеется, слегка клацнув зубами, снимает упавшую ресницу со своей щеки и снова прячет в джинсовый заботливый карман. — для воробья и крошка — сокровище. но мы привыкли видеть человеческими глазами. вернее сказать: не смотреть вовсе. если мы слепы, то как видеть потерявшимся? они прыгали по улицам, и мальчик, словно зная, куда идет второй, неизменно ступал рядом. временна́я банка из рук испарилась. всюду сновали люди и без-тени, яркие макушки, подобные солнцеликому, мешались в толпе и растворялись среди пестрой массы. кто-то снова завел городские часы, но это был не мальчик рядом. подле сынмина шёл кто-то, и разглядеть в юношеском лице хоть что-то нечеловеческое не получалось. солнцеликий выудил пачку сигарет из кармана ползущего мимо и через минуту с огромной сытостью втянул дым. — куришь? вышло сухо и незаинтересованно, хотя и не сказать, что сынмина что-либо привлекало в этом чудаке. вопрос очевидный. — я? совсем нет. тело мое — да. а я ему подчиняюсь. по позвонкам пробежала чужая тень или просто капля с крыши пролезла за шиворот. детское грубоватое предположение: — ты занял чье-то тело? думать о таком казалось смешным, говорить же — по-странному ненормально. хотя ни мальчик, ни свет вокруг не вписывались в это не странно нормальное понятие. новый знакомый помолчал, сжал окурок в небольшой ладони и недобро прыснул. — не глупи. это что-то занимает наши тела. и мы болеем. будто посчитав собственные слова несусветным бредом, солнцеликий заливается смехом и протягивает ладонь, вымазанную в пепел. — я феликс. благополучие, как на латинском. сейчас несу чушь, но мой рот совсем меня не слушается, представляешь? он озирается по сторонам и взгляд цепляется за что-то яркое под гнилой лавкой. — котенок. — нет, не он. феликс оседает на мокрый асфальт и белесое тело оказывается в солнечных руках. зверь послушно ластится и мурлычет. — он славный. ты сможешь присмотреть? мальчик смотрит на сынмина снизу, тяжело опускает веки, под которыми исчезает что-то волшебное, и хмурится так сильно, словно его голову пронзает острая боль. — феликс, ты в порядке? сынмин подхватывает солнцеликого за плечи, когда он почти валится вместе с пушистым котенком. тот вздыхает измученно и улыбается через силу, пока тень боязливо подползает к хозяину и исчезает в штанинах. — болею. болеем. маятник пять, маятник шесть. на зубах хрустят таблетки и из глазниц стал сыпаться жемчуг, когда темнота льется из карманов и расплывается в бесформенное пятно под ногами феликса. — я живой. дрожащий голос солнцеликого сквозил мольбой и страхом, словно он сам не верил в то, что произнес. в небольших руках снова появилась коробочка и маятник начал свой счет. раз..,два... белесый играл с сынминовой тенью, пока исчезающий феликс жевал горькоту и беспомощно ворочал банку. — ты хотел бы со мной дружить? получилось довольно беспечно, за что солнцеликий мысленно ударил себя по губам, но в ответ получил слегка испуганную, но настоящую улыбку. когда леденец звонко ударил по стенке, феликс вскочил безумно. — захочешь увидеться еще, приноси букет сердцецветов. иначе не приходи совсем, я буду злиться. в ботаническом саду, идёт? где же сейчас взяться цветам? феликс не слушает его мысли, только подбирает выпавшие из джинсов темные монетки и все шепчет: — сердцецвет раз, сердцецвет два.. до встречи, сынмин. стук леденцов растворился за поворотом. но время все бежит и льется, только потерявшиеся — по ту сторону его грани.