белые пушистые призраки

*** прозрачные ладони по привычке ловят комнатную пыль, сверкающую в лучах небесного; освещающее ее, оно скромно ползет по дрожащим плечам, щекоча шею и уши, но на кровать забраться не может, уныло растекаясь под ней рассеяными лужами. теплый солнечный блеск не имеет никакого смысла, ведь она все равно его не видит. совсем беззвучный вздох, страшный сухой кашель, и лучи разбегаются, как испуганные золотые жуки; небесное боится чего-то в бледном женском лике, устало глядящем вникуда. завядающий голос словно с кассетной пленки скрипит вместе с дощатыми половицами под ее ногами. — сынок, иди сюда. дрожащие руки ощупывают грубый пол; фигурка, жалко сгибающаяся, тянется к мальчику почти наугад. или она еще помнит, где лягушонок играет с блестящей пылью. закостенелые пальцы ласково пробегают по юношескому лицу, оглаживают слегка мокрые щеки. — ну чего же ты. женщина хочет улыбнуться, но белое лицо морщится, что-то ужасное из белесых глазниц стекает по щекам, отчего кажется, что фарфоровый лик трескается и вот-вот рассыпется на бесцветные лепестки. — тебе все хуже. мне так жаль.. она наощупь ищет чужие ладони, крепко сжимает, словно доказывая самой себе, что еще не уснула. — я еще помню, как красива твоя улыбка. даже запах и цвет морской воды не могу забыть. значит оно не зря прошло. совсем не зря. кожа бледнеет и скоро морские ветви сосудов раскрашивают тощую шею, прекрасная сиалия угасает. — ты не можешь уйти. горло разрывается изнутри, кажется будто гортань вырвана наживую или проколота столовым ножом, иначе почему так сложно говорить о смерти. — мое время закончилось; остановилось. всем птицам пора на ласковый покой. — мы можем его продлить, должны. почти неживые слепые глаза сверкнули испуганно, из последних сил. холодные пальцы снова впились в чужие, и пелена шепота окутала грубо выструганный пол. — никогда не пытайся обогнать время. оно не прощает. никогда. обещай мне. стеклянная фигура содрогнулась в приступе боли, мгновенно сжалась, словно бумага. последний выдох ее оказался таким же беззвучным, но эта тишина трясла и ломала все живущее в мальчике, пока он смотрел на мучительно пустой фарфоровый лик. правда перед глазами стоял запах и цвет моря, такого далекого и любимого потухшей сиалией. тяжелее разговоров о смерти — только наблюдать за полетом птицы с переломанными крыльями, чей ласковый покой никогда не наступит. ведь ... не прощает оступившихся. *** обещаю. феликс случайно мажет гуашью по щеке, когда любовно отогревшись в родных мышиных стенах, прилип к сынмину намертво, пока тот рассматривал цветастое лесное месиво. — что там, феликс? солнцеликий сильнее жмется к нему, толкаясь жгучей макушкой прямо в подбородок, тянет мокрую рубашку до треска, грубо ласкается, вымалчивая каждую упавшую каплю с чужих волос. страшная тайна вибрирует в затхлых стенах. — говори ему. джисон отсекает резко, сжимает до белесого кулаки, напряженное дыхание разбредается по кроваво-волшебной комнате. — говори! звездноглазый почти вскакивает, опаляя воздух вокруг леденящей злобой; феликс комкается и прячется в угол, будто запуганный лис, пачкая рыжие пряди краской. глаза скачут между сынмином и скрытой червоточиной, губы бессознательно шепчут что-то. перешитое призраком сердце пропускает ровно удар, когда в неразборчивой бредной болтовне слышится: "он не прощает. тех, кто оступился". рычащая нора разверзлась вновь и вечный генезис взмолился к создателю. "сейкацу ждет заблудших и отчаянных, ведь одно время властно над судьбой; для покорившихся — после земной смерти только витражи патриархов — вечность, дарованная им, позади — кости ушедших отступников. вечная смерть пробудившимся!" усыпленная сиалия не смогла вернуться в лес. она умерла.