белые пушистые призраки

июль, тяжело волочащий за собой кусачие дожди, медленно утопает; вечера, холодные и злые, упрямо лезут в рукава; отчего солнцеликая дворняжка дрожит, скрипя сточенными песьими зубами. феликс, всего лишь крохотная фигура под дышащим древом; перебирает сердцецветы и прижимает налитые бутоны к стареющим корням. поклонение древним титанам. колющие капли бежали за шиворот, солнцеликий судорожно припадал к древу, почти плакал: оно что-то ему говорило. — феликс, дождь. сынмин тянет отчаявшегося на себя, безвольное бумажное тело поддается. сад шумит в одноголосой молитве мокрой листвы, и мальчики растворяются в свежеющей зелени. — сильва сказал мне. дворняжка бежит, задыхаясь, мокрые пряди цепляются к нижним ветвям, теряют алмазные заколки, липнут к звездному лицу. — что? у сынмина морские волны в глазницах, легкие почти припадают к ребрам, страх лезет выше к гортани, надкусывая юную кожу. он чувствует лишь феликсову ледяную руку, которая вцепилась в запястье до краснеющих крапинок. феликс держится, боится, словно отпустив, потеряется в густой траве, рассеется в ее почвах. — что он сказал? мутный дождь бьет в асфальт остервенело и злобно, чьей-то волей не позволяя слышать мальчикам друг друга. — феликс! — пожалуйста, не отпускай! он снова плачет и сквозь режущие струи не видно даже стеклянных глаз. до хруста вжимается пальцами в чужую руку, кричит почти до рези в глотке. — почему я умираю. сынмин мгновенно цепенеет, и его волочит слабеющий солнцеликий сквозь густую водяную стену. жидкость заливает глаза и мальчик даже не понимает, что это детские щиплющие слезы, лишь уныло вглядывается в мокрый рыжий затылок, в хрупкого фарфорового феликса. который умирает. когда городская хищная молитва закончилась, они вышли к страшному поклонному дому. усыпанный мертвыми птицами и серой отравой, он убого прижимался к земле, распластавшись перед кем-то. — здесь живем. сынмин всматривается в мрачные экраны, и в одном мелькает едва знакомое лицо. лунное, почти журавлиное. ветхие облезлые двери сурово скрипнули и мальчиков обдало холодящим волшебством, но тем, что пахнет кровью. курево тяжело прилипло к потолку, на стене висел самодельный плакат "выпускайте птиц в лес". за бумагой сквозила настоящая червоточина, из нее будто лились сожранные тени. "—болит, феликс? —болит? ноет, свербит и кусается. да,болит определенно." нечто, разверзгнутое в пластмассовой стене, смотрит чернотой отобранного. от "генезис отчаянных" 7.7.08 сейкацу, сейкацу, полосует пространство, раскрывает свои кровожадные истекающие чрева, плачет густой мазутой. зверята прячут под мокрыми каракулями леденеющие метаморфозы. болеют от инородной темноты, скулят и стучат конфетами. "бедные, бедные, прячьтесь" *** заповеди генезиса льются из-под влажной краски. часы не шли пару лет примерно: стрелка заплесневела и вросла в циферблат, который расплылся бесформенными лужами, а сейчас искажался мелкими следами чрева. маятник двигался и без них; в чужих бледных ладонях кости били ритм. пятнистые кубики светили меж пальцев, звонко сталкивались и исчезали. так здесь создавалось время. — ты кого привел? капающий водой феликс усмехается, сладко поглаживая шумящий плакат и размазывая детскую гуашь; кротовая нора перестает рычать. — ты сахарно-белый сегодня, умойся. звездноглазый мальчик скалится и кидает кубики прочь, они исчезают в простынях. его чуть кудрявые волосы отливают орехом, мягким и теплым, очаровательным. небесные тела и пыль в одной комнате, поистине чарующе. она кишит чудесами и клопами. треснутые зеркала моргают и истекают кровью, чужой и из носа; залепленные стены дышат и вздыхают, сыпятся, то ли от ребячества внутри, то ли от старости. — милый, милый джисон. солнцеликий хлопает ладонями, умилительно и нежно, присаживается на пол, размывая чудеса мокрым телом, выискивая что-то под слоями пыли. у джисона мутное оседает вглубь радужки, и остроконечный взгляд становится чище, шоколадные горькие глаза смотрят проницательно, оценивающе. он молча выуживает помятую пачку из заваленых магическим кроватей, что стояли почти в обнимку, протягивает феликсу. тот сверкает зрачками и любовно прикусывает сигарету. глаза сами фокусируются на тлеющей обертке. табако ... нечто бумажное и знакомое испарилось в густом дыме. как же звали его...того, что режет червоточины?