Кошачьи рефлексы

***

Кацуки стаскивает нарукавники и морщится из-за противного ощущения в саднящих царапинах, заполученных во внезапном обвале. Задетое по касательной плечо было некогда подлатать по окончанию операции, теперь на это вряд ли хватит времени — разве что он еще как-то посерьезнее повредится на тренировках или стажировке и все же сходит к врачам. Геройский костюм летит в стирку, уже забитую давно сброшенными чужими, даже более драными, чем его собственный — дебильный костюмчик Тодороки вообще стоило просто бросить в урну, потому что восстановлению эти ошметки, в которых от геройского костюма одно название, явно не подлежат. В засранном зеркале над раковиной отражается уже успевшая снова побледнеть до обычного состояния морда с шлюшачье потекшей, нихуя, как выяснилось, не водостойкой подводкой. Кацуки, недовольно морщась, с минуту пытается промыть неглубокую, больше просто-напросто обожженную рану под проточной водой, сгорбившись над пиздецки низкой раковиной, но потом до него доходит, что один хер идти в душ — проще покорчиться те же пару минут под холодной водой, чем терпеть столь же отвратительно мерзко ноющую, явно потянутую в ходе спасательных работ поясницу. А еще Мордастая его уронила, и вот это явно стало последней каплей для адекватной жизнеспособности несчастной спины. Белье и поддоспешник летят сразу в стиралку на пятнадцать минут — как раз столько должно хватить на промыть раны и привести себя в порядок. Может, немного вздремнуть. Громкая тупая сигналка один хер разбудит и намертво сдохшего — а чуткий сон Кацуки зачастую не выдерживает даже шороха простыней. Влажная плитка холодит пятки до самой душевой кабины, а слегка подвернутый в ходе операции голеностоп уже почти перестал противно ныть. Холодная вода обжигает кожу, неприятно врезается в обожженные участки, а член на прохладу отзывается лишь парой подергиваний — опадать, сука, не планирует ни разу. Ну это похуй, все уже сто лет как разошлись по своим комнатам, и ничто (и никто), в принципе, не мешает Кацу подрочить прям тут — разве что здравые опасения собственноручно подорвать собственный член, не удержав под контролем квирк даже под постоянно текущей водой — после того, как надрочил в лагере навык его использования в воде, этот лайфхак перестал быть лайфхаком. Злобно нахмурившись и растрепав волосы, чтоб те получше намочились, Кацуки упирается левой в стенку и с осуждением смотрит вниз. Какого вообще хера? Мог ради приличия и не вставать на кругломордую. Ей-то на тебя похуй. Кацуки тоже так-то похуй, но уже реально походу как псина ебучая выдрессировался, по первости-то было вообще поебать, нихуя не вставало. А щас чето. Привык походу. Стокгольмский синдром, ага. — Сука, блядь, — раздраженно ругается, выискивая на полке что-нибудь, хотя бы отдаленно напоминающее шампунь. Шампунь благополучно находится, поэтому спустя пару тщательных промывок вода с него течет, слава богу нахуй, не серая. Член упасть за это время так и не надумал. Не то чтобы Кацуки сильно ждал. Если он не упал, пока они полчаса всей гурьбой толклись в джете, то схуяли бы он упал сейчас. Но дрочить в ебучем душе под сраной ледяной водой все равно впадлу и стремно. А идти через всю общагу и светить стояком, чтобы нарыть в комнате привычную дрочилку, тоже как-то не комильфо. — Сука-а, сдохни уже нахуй, бля-ядь, — ругается, налив все того же шампуня на губку и от души ее вспенив. — Ты там кому угрожаешь, Каччан? — удивленный, но как обычно добродушный голосок резаком проходится по безмолвию огромной душевой и тем же самым резаком со всей дури хуярит и так неспокойного Кацуки прямо в башку. — Какого хуя ты тут забыл, Деку? — рявкает, принявшись грубо натирать губкой шею и плечи. — Да так, и правда забыл кое-что, а ты? — Ты тупой? Что я могу забыть в душе? Жопу мою. А ты свою уноси отсюда уже, бесишь, блядь, — фыркает, оттирая с предплечья пятна сажи. — Знаешь, Каччан, я уже мылся, но ты так убедительно просишь составить тебе компанию, — и ржет, уебок, издевательски. Кацуки в этот спич не верит нихуя, но звук расстегивающейся молнии, втиснувшийся в небольшую группку звуков, заставит поверить не то что в Деку — в Бога заставит поверить. — Слышь, пиздуй отсюда нахуй, — волнение в голосе, наверное, слышно и так прекрасно, но Кацуки похуй; чтоб удостовериться в реальности происходящего, он делает пару шагов назад и выглядывает из кабинки прямо в открытую дверь раздевалки — стоит, ублюдок, реально раздевается. — Та-ак просишь остаться, даже не верится, что это говоришь ты, — ирония не то что сквозит, ее из голоса Деку можно черпать тазами, а в них топиться. Сука, и говорить что-то бесполезно, уебку как че взбредет в голову — хуй вытащишь. — Только попробуй подойти, башку оторву, усек? — сдается и ныряет обратно под душ, сменив темп натирания сразу на спидранерский 3х. Кожа потом спасибо не скажет, но лучше потом увлажняющим кремиком помазаться, чем терпеть Деку, который целенаправленно пиздит где-то в соседней кабинке. Для относительного спокойствия Кацуки нужна всего лишь тишина, а Деку едва ли не антоним слов «тишина» и «спокойствие». Ебучие черти в ебучем омуте. Недаром с кругломордой они сраные липкие подружки. Биба и Боба два долбаеба, блядь. А с виду приличные подростки, две зайки. Друг для друга тоже, наверное, комедию ломают. По крайней мере на людях уж точно да. Какого хуя вообще они посчитали, что Кацуки хочет знать об их ебнутых сторонах. И если Деку с ним с самого пиздючества, и оно как-то само, то Урарака… Просто охуела. — Да, да, да, — напевает Деку, с каждым словом звуча все ближе и ближе — Кацуки этот факт старается игнорировать точно так же, как и стоящий член — с трудом, короче, но игнорирует. Пизда, — не говорит он, хотя очень хочется. Очень. Хочется. — Как дела, Каччан? — звучит прямо за спиной, а спустя пару секунд в соседней кабинке врубается вода — ступни тут же омывает смесь теплой воды с холодной, и Кацуки обжигает завистью — ему сейчас показана только холодная, а всё сраные ожоги. — Охуенно, — отвечает коротко, мысленно моля всех богов, чтоб однажды утром Деку проснулся с зашитым ртом. Тогда он станет пиздеть дактилем, но это хотя бы бесшумно. — Знаешь, а… — Завались нахуй, Деку. Кацуки наконец вырубает воду, и почти (самую капельку) счастливо разворачивается на выход из душа — лучше уж прогуляться со стояком по общаге, чем слушать бесконечный треп задрота за стеной. Несчастная капелька счастья испаряется мгновенно — выход сразу же перегораживает ебучий Деку, возникший словно из ниоткуда. Такой же голый, как и он. Разве что без стояка наперевес. — Давно не виделись, кстати… Три, два… — Оу… Так сильно скучал, Каччан? — озорная ухмылка рассекает веснушчатое лицо, а вкупе с опавшими на него влажными кудрями — реально черт какой-то с портативным омутом. — Идите нахуй, черти ебучие, — хмурится, с удовольствием посылая нахуй Деку вместе с его ебучей подружкой — заебали уже, и шагает вперед, планируя задрота просто-напросто оттолкнуть — планирует до тех пор, пока тот, прищурившись, не отодвигает его прямо в стенку — буквально отодвигает: Кацуки неустойчиво скользит ступнями по мокрому полу, пока не врезается лопатками, затылком и жопой прямо в холодный кафель. — Какого?! — Да ладно, Каччан, — нагло хихикает Деку, скользя пальцами по животу одной рукой, пока вторая благополучно припирает его к стенке за больное плечо. — Я же знаю, как работает твоя причуда, давай помогу, э… Не по-дружески. Дружить же ты со мной не хочешь, — проникновенно произносит уебок, зависнув на пару секунд и, снова ухмыльнувшись, утвердительно кивает — словно за пару мгновений обсудил что-то между собой в своей собственной задротской башке. — Отъебись, Деку, мне это нахуй не уперлось. Отпусти. — Как раз уперлось, — и вновь хихикает. Уебок. Сколько раз Кацуки нужно назвать его уебком, чтоб он наконец уебал отсюда? Желательно куда подальше. — Хули надо? Без тебя разберусь, — раздраженно шипит, пытаясь сбросить с плеча чужую ладонь, но тщетно. — Вау, как ты в этом уверен, — тихо нараспев выговаривает уебок-Деку. — А если вот…— и, сука, хватает его прям за хуй — с ебучими предисловиями, с такими же ебучими разговорами, но без ебучего предупреждения. «Ебучий» и «уебок» отличные слова Дня. Кацуки жмурится и протяжно мычит, с трудом удерживая себя метафорически в руках и вертикально на ногах. — …так? Кацуки от души бьется башкой о стену, чтобы освежиться, но помогает как-то слабо. — Жопой об косяк. Какого хера, блядь, Деку? — в голове все же немного светлеет, хоть и член, зажатый в чужой руке, посылает по телу характерные сигналы. — Ха-а, ну что ты, вспомним молодость, — улыбается тот в ответ, кокетливо склонив голову вбок, и чуть оглаживает пальцами основание шеи. — Нихуя не вспо… — договорить ему не предоставляют возможности — скорчив на секунду обиженную моську, Деку взволнованно облизывается и решительно проводит рукой вниз. Горло когтями раздирает стон, но Кацуки держится — снова жмурится, наугад цепляется зубами куда-то Деку в плечо, в другое рефлекторно вцепившись пальцами. — Воу-воу, не вспомним, ага, — Деку тихо смеется, скользнув по спине рукой вниз, а по члену вверх. — У Каччана всегда была хорошая память. Кацуки, глухо простонав, ослабевает хватку и снова падает спиной на стену, с трудом по ней не скатившись вниз. Поздравляем с днем дрочки у стены. Комбо. Дважды в день. Дважды в час. По акции, блядь, отхватил. — Осторожно, сложно будет потом объяснить, где ты взял сотрясение уже после медосмотра. — Ну ты ж мастер по пиздежу, как-нибудь организуе-ах, — уебок, не жалея сил, стал надрачивать сильнее, к такому хуй привыкнешь — в башку хуячит электричеством, тело подрагивает, что означает, что он уже вот-вот с позором кончит. — Знаешь, Каччан, — приближается вдруг задрот и нависает прямо над ухом. — Все тебя с собакой сравнивают, ну это за то, что ты такой громкий и типа злобный, но по-моему ты больше похож на кота. Знаешь, котята, когда играют, никогда не ранят друг друга. А ты меня никогда не ранишь, когда мы играем, — шепчет задрот в ухо, мстительно пережимая член у основания. Кацуки рычит, жмурится до посинения и дает волю квирку, производя слабый взрыв, и одновременно с тем уже разочарованно стонет. Ебучий задрот как всегда дохуя прав. Интересно, в какой из его плешивых тетрадок записан этот фанфакт? — Ну, не учитывая пары неприятных исключений, пожалуй. Ну да неважно. Кацуки всхлипывает, цепляясь обеими руками Деку за спину, наверняка еще и царапая ногтями. Тот, явно осознав желешность состояния Кацуки, самой незанятой рукой ведет от задницы вниз и тянет ногу выше, позволяя обхватить себя за талию, примкнуть ближе и со стоном ткнуться в изгиб плеча. — Давай, помурчи для меня, Каччан, — и Кацуки с готовностью стонет, даже не пытаясь и дальше держать себя в руках — у него, нахуй, лапки. Уязвленно рыкнув, Кацуки мстительно царапает ногтями спину, действительно стараясь оставить следы. — Мур, блядь. Деку снова смеется, целует куда-то в шею, кусает слабо и снова целует, параллельно надрачивая — а в глазах Кацуки стремительно светлеет, тело внезапно напрягается, а горло раздирает что-то, чего он уже не слышит, просто чувствует это всё вместе скопом. А следом в глазах темнеет, в голове мутнеет и последнее, что он запоминает — саднящее горло и очередный слабый укус в шею.