Кошачьи рефлексы

***

Деку едва удерживает себя от воплощения давнего желания — с остервенением вцепиться Каччану в шею укусом, когда тот внезапно громко, пронзительно и глубоко стонет, вслед за этим ослабевает, буквально обвиснув на нем, тем не менее продолжив слабо цепляться руками за спину. Разве что нога скользит вниз и с громким хлюпом ударяется об остатки мыльной воды, так и не стекшей в слив. Чуть ослабший член из руки все же приходится неохотно выпустить. — Каччан?.. Ты живой? Никакой Каччан, ожидаемо, не отзывается, и Деку разочарованно вздыхает, осторожно отстраняясь и скользя руками на местами лиловые ребра (последствия спаррингов с Киришимой), чтобы взглянуть на ситуацию со стороны. На розоватом лице застывший румянец вперемешку с какими-то черными разводами (наверное, следы от маски и сажи, или еще что-нибудь). В тенях перегородок душевой явно теряется весь спектр цветов, но на самом деле лоб и подбородок у Каччана удивительно белые (наверное, перенапрягся слишком, хмурясь и скалясь), а вот скулы и губы словно обмазали перечным порошком — сияют даже в легком полумраке как два проблесковых маячка. По шее ползут ленивые капли. По плечам и груди тоже. Изуку выныривает из марева задумчивости, напрягается и чуть взволнованно смотрит вниз — по животам насыщенным белым растекается сперма; ладонь тоже ею обильно покрыта, но как следует прощупать никак не удастся, пока не освободятся руки. Что-то подсказывает, что не мастурбировал Каччан уже давненько, потому что в этом перформансе Деку не замешан ну никак. Он вообще едва успел поймать момент и лишь начал возбуждаться, поэтому теперь немного на взводе и подрагивает от всё нарастающего напряжения — типичное последствие силовых причуд накопительного и воздействующего класса. Тело непроизвольно получает энергию из ниоткуда (возбуждается) и не может понять, почему же счастливый обладатель причуды ее не использует. — Вот же блин, — чуть растерянно бормочет Деку, осторожно придвигается ближе к Каччану, укладывает безвольно свисающую голову себе на плечо, левой рукой принимается удерживать спину, правой же с осторожностью подхватывает мощную задницу и приподнимает все еще пребывающего в отрубе одноклассника над полом. — Так не честно, Каччан. Тело — хотя скорее уж почти безжизненную тушу — Изуку с осторожностью сгружает на небольшую лавку уже в раздевалке слева от раковин, усаживает поустойчивее и с резким выдохом выпрямляется, устремляя чуть укоризненный взгляд в зеркало. Так, ладно. Не вечно же Каччан в отключке будет валяться. Когда-нибудь точно включится. И вот тогда Изуку сполна… Ладно, не то чтобы он это планировал, окей? Не планировал. Кто такое вообще планирует? Он просто хотел немного поприкалываться над Каччаном, ничего, ну, ничего такого. Как-то своим чередом так получилось. Так — в смысле, что он вдруг решил, что зажать Каччана у стены душевой после изнурительной многочасовой операции, идейка — вообще найс. Может, дело в том, что он тоже слишком истощен — настолько, что даже решился вслух припомнить их с Каччаном давний, так сказать, секретный грешок, включающий в себя далеко не обмен коллекционными наклейками Всемогущего. Решился, пусть и обещал себе когда-то об этом даже не вспоминать. Хотя в последние месяцы сложно было не вспоминать. Слишком уж Каччан… Возмужал. Повзрослел. Стал куда интереснее в сексуальном плане. Если раньше Деку шёл на многое скорее в тщетной борьбе за право дружбы, то сейчас мотивация приобретает вполне себе характерные очертания. Изуку хмурится, отчего и так укоризненный взгляд превращается в конкретно осуждающий, глубоко вздыхает — раз, три, пять, — и включает кран, настраивая теплую воду, попутно на ощупь нашаривая под раковиной небольшое полотенце. Надо бы вытереться и вытереть Каччана, а то, окажись тот сразу в дискомфортных ощущениях, вероятность благоприятного продолжения банкета снизится с процентов двадцати до радикально низких «катись к хуям и на глаза не попадайся» и нешуточно потрескивающих нитроглицериновых вспыхов в широких подрагивающих ладонях. Второй раз такие проводы Изуку так легко не переживет — нет такой фиксации, которая с лёгкостью перетянет всë внимание с Каччана на себя. Тогда на руку сыграл Всемогущий и усердные тренировки, но теперь, когда Деку уже влился в колею и уверенно двигается вперёд, Каччан тоже медленно, но верно занимает прежнее место на его внутреннем пьедестале жизни, не размениваясь на «статистов», а сразу целясь в первый пункт. Изуку кривится, стирая с лица это стремное выражение, и промачивает полотенце в воде, тут же принявшись стирать с кожи живота засохшие подтеки. Каччан за ту почти минуту, что он психически готовился к этому действию, так в себя и не пришёл, да и вряд ли придет, если уж на то пошло. Скорее всего, Изуку поймал Каччана уже на пределе возможностей, выжал (или скорее выдрочил) из него последние силы, и теперь вот сталкивается с последствиями. Его на самом деле тоже уже немного рубит, но надо хотя бы дотащить Каччана до комнаты. Со вздохом натянув трусы с шортами, Изу хорошенько проходится полотенцем по волосам и надевает еще и снятую всего несколько минут назад олимпийку на все еще немного влажное тело. Серьезно, такими темпами можно было просто дождаться Каччана тут, или даже не ждать, а просто пораздражать прямо отсюда, наслаждаясь недовольным рычанием, доносящимся из душевых. Хотя узнал бы он тогда о весьма и весьма интересном положении Каччана? Вдруг тот втихушку подрочил бы себе там, пока Изуку распинается, или вообще не возбудился, если катализатором вдруг оказался не адреналин после напряженной операции, а он? Мысль, что Каччан способен возбудиться от одного его присутствия и голоса, всколыхнула уже начавший приходить к спокойствию поток энергии внутри и опалила щеки, заставив взволнованно пожевать губу. Нет, не стоит давать подобной мысли обосноваться в мозгу. Раздраженно фыркнув на себя, Деку отходит, вытягивает из шкафчика Каччана большое махровое полотенце и принимается приводить его в порядок, едва не забыв перед этим другим, влажным, стереть с живота и бедер следы спермы. А потом уже с осторожностью проходится сухим полотенцем по мокрым волосам, просушивая. Секунду пораздумав над дальнейшими действиями, Изуку с сомнением оглядывает расслабленно привалившегося к стене не-совсем-друга и приходит к решению, что, прежде чем тащить в комнату, тоже надо хотя бы надеть на него трусы. Время далеко не ночь, и хоть все и должны уже, развалившись по кроватям, досыпать украденное заданием время, нельзя с уверенностью заявить, что в коридоре они кого-нибудь не встретят. А голый Каччан у него на руках будет выглядеть куда страннее, чем хоть чуточку одетый. Трусы, что вполне ожидаемо, находятся в шкафчике — несколько аккуратно сложенных пар притаились на верхней полке. Коридоры на удивление пусты, лифт тоже, поэтому до комнаты Каччана с ним же наперевес Деку добирается без свидетелей, за каждого из которых потом мог заплатить жизнью. Руки заняты, но тут приходится как раз кстати Черный Хлыст, поэтому внутрь они попадают без каких-либо затруднений и неприятностей в лице, например, внезапно проснувшегося Каччана или там вынырнувшего из комнаты на подозрительный шум у соседской двери Киришимы — а там Деку с практически голым Кацуки на руках взламывает дверь. Библейская, блядь, картина. Знает Киришима — знает вся бакубанда, и вот за это Деку точно бы прилетело по первое число. За закрытой дверью обнаруживается почти идеально убранная комната — за исключением разворошенной постели, но это легко понять, их ведь спозаранку выдернули прям из кроватей, дав пять минут на все про все, включая время, потраченное на дорогу к аэродрому Юэй. Каччан, уложенный в кровать, очнуться даже не думает, а Изуку, лениво зевая (до организма наконец дошло, что можно расслабиться и нагнать упущенные часы сна), смотрит на донельзя спокойного Каччана, с трудом представляя, как такое милое и флегматичное личико может отрицательными эмоциями доводить людей до истерики. Грубый и громкий голос тут тоже, конечно, не последнюю роль играет, но сам факт… В очередной раз зевнув, Изуку было разворачивается к выходу, но вдруг замирает и, с интересом хмыкнув, присаживается на кровать, а потом и вовсе ложится подле Каччана, уставившись в потолок. Нельзя же просто сбежать после такого… Интимного момента. Это как минимум некультурно. Но, слабо улыбнувшись, уже засыпая, Изуку признает, что посмотреть на реакцию проснувшегося подле него Каччана тоже до безумия интересно. Ничего страшного же в том, что он завалится прикорнуть рядом? Ну не убьют же его?

***

Просыпается Изуку от удушья. Кашляет, старается втянуть побольше воздуха в легкие, но получается, мягко говоря с трудом. Глаза распахиваются, и первое, что видят — сосредоточенное, раздраженное лицо Каччана, сведённые к носу брови и руки, тянущиеся к его, Изуку, шее. Но сжимают не сильно. Спустя пару секунд до мозга доходит, что вдохнуть он не может не от удушья, а скорее от невозможности вдохнуть — Каччан всем весом, не стесняясь, восседает прямо у него на животе. — Кха-кхаччан… — пальцы оцарапывают напряжённые руки, но теперь остаются к его жалким потугам безучастными. — Какого черта ты забыл в моей кровати, Деку? — руки на секунду сжимают горло чуть сильнее, а потом всё же немного расслабляются, позволяя Изуку сделать короткий вдох. Волосы Каччана уже полностью сухие и бледно-оранжевый свет, разлитый по стенам, моментально позволяет понять, что провалялись в отключке они далеко не один час. — Спал, пока ты не решил вдруг меня прям в ней прикончить, Каччан, — в хриплом голосе сквозит напускная обида, но по факту Изуку не обидно вовсе — проснуться от удушения, конечно, не предел мечты, но от Каччана такой финт ушами вроде как ожидаем. — И какого хера ты спал в моей блядской кровати?! — Каччан, раздраженно рыкнув, напрягается и, вновь рефлекторно сжав руки на горле Изуку, склоняется вперёд, нависнув над ним. Явно пытаясь показать агрессию и превосходство. Только вот когда перед глазами маячит порядочный такой тренированный живот, с которого даже при глубоком наклоне вперёд не стираются "кубики", глаза вдруг становятся самонаводящимися и абсолютно неподконтрольными. А ещё массивные бёдра, почти до боли сжимающие бока — рёбра едва не хрустят. А ещё Каччан в одних только трусах (между прочим, они там только благодаря совести Изуку). Изуку же до сих пор в наброшенной на голое тело олимпийке, которая больно впивается молнией в живот под давлением веса Кацуки, трусах и шортах, во сне сбившихся и теперь доставляющих некий дискомфорт — но не настолько, чтобы перебить дискомфорт от удушения и прочего. — Я-я, — он пытается ответить, но воздуха не хватает, да и мыслей, впрочем, тоже — у него даже оправданий толковых нет. Что сказать? Что решил покемарить рядышком, ради вот этого момента? Ради реакции? — Вы-вырубился просто, — выталкивает из глотки, еле ворочая языком, но тем не менее судорожно и жадно облизывая взглядом лицо и тело Кацуки. — Пиздишь? — в тоне нет и капли недоверия или хотя бы вопроса, звучит как голая констатация факта. Пальцы снова чуть ослабевают хватку, но всё равно держат на коротком поводке — а ещё руки такие горячие и влажные, что не покидает ощущение, что Изуку на волоске от взрыва — на волоске от смерти. Бум — и всё. А ещё прямо сейчас он на волоске от самого нереального кайфа — едва проснувшийся Каччан, который поступает так, как того желает — это тот Каччан, которого Изуку хочет до дрожи в ногах. Кто-то зависим от наркотиков, для кого-то заменой наркотику становятся чувства, а главная зависимость Изуку — эмоциональная отдача Каччана. Голые эмоции. Эмоции, адресованные лично ему, Деку. И будь они реальным наркотиком, Изуку с уверенностью бы заявил, что подсел уже давно и надолго. И слезать не хочет и не планирует. — Н-нет, — уверяет он, заставив себя расслабиться и перестать сопротивляться — Каччан щурится и тоже автоматически снижает снижает напор. И в этом его ошибка. Ухмыльнувшись, Изуку за доли секунды сбивает все намеченные координаты и меняет их местами — Каччан пронзительно ахает (не хотелось бы признавать, но это, пожалуй, находит отклик в Изуку, но далеко не в душе) и оказывается лежащим на спине прямо под ним, с удерживаемыми над головой руками и, как и был, с разведенными ногами. Положение поменялось и возник, так сказать, один нюанс. — Разве что немного… — виновато продолжает вполголоса, глядя в ошарашенные красные не омуты — тлеющие угли, ставшие лишь ярче на заалевшем лице. — Деку, ты, — их счастливый обладатель рычит, а Изуку, прижатый к его груди своей, чувствует это всем телом — и начинает понемногу возбуждаться, очень надеясь, что в этом окажется не одинок. Попыток оттолкнуть точно нет — да захоти Каччан этого, Изуку бы уже давно стену спиной пропахал, — а это уже хороший знак. Очень даже хороший. — Каччан, — бормочет на выдохе, рефлекторно облизываясь — губы вдруг стали ощущать чужое дыхание — резкое, порывистое и такое тяжелое, что в окружающей тишине звучало как гонг. — Можно тебя поцеловать?.. — Нет, — раздраженно отзывается мгновенно, а Изуку на это обиженно вздыхает и поджимает губы. — Ну почему сразу «нет»? — А че, много надо? Для начала: ты уже заебал, — он хмурится и отворачивается к окну. — Неправда, хотя мог бы, — мечтательно вздыхает, но с решением Каччана соглашается и опускается к шее — губы территория слишком личная, к ним его никогда не подпускали, а вот всё остальное уже проще. Найти губами любимое местечко Каччана — проще простого, вряд ли за пару лет что-то в его чувствительных точках кардинально поменялось. И по странному вздоху и ощутимому вздрогу тела под собой понимает — таки да, на месте. Бедра до боли стискивают бока, а Изуку с упоением лижет судорожно трепыхающуюся сонную артерию. Даже подсчитать пульс будет сложно — настолько скоро бьется та под языком. Зубы невольно оцарапывают нежную кожу, но ничего лишнего — Изуку совсем не намерен кусать. Он сделает это нежно и доведет Каччана до ручки — так, как никогда не позволяли. Тогда не очень-то и надо было — зато теперь Изуку, пожалуй, тем самым исполнит очередную мечту всей жизни, после которой придется в срочном порядке искать новую. Каччан под ним быстро твердеет, и Деку чувствует это максимально ярко, буквально лежа на его члене своим — тоже не оставшимся безучастным. Внимание рассредотачивается, и у Изуку впереди лишь одна цель — довести Каччана до разжижения мозга, поэтому игнорировать эрекцию проще простого. — Деку, ты как псина, блядь, лижешь. По мне уже течет, — жалуется тот срывающимся голосом, и следом стонет, стоит Изуку слегка прикусить нежную кожу шеи в ответ на реплику. — А ты царапаешься как кот, у меня до сих пор спина саднит. — Охуенно. «В мире животных» прям. Сука, собаки котов не чпокают. — Ну ты же не хочешь, чтобы я прекратил, так ведь? — Изуку отрывается от ароматной, облюбованной и от души облобызанной шеи и, с трудом фокусируясь на лице, подбирает ноги ближе, прекратив всем весом наваливаться на Каччана, и сидя устраивается между его разведенных ног, отпустив из цепкой хватки напряженные запястья. Ощутив свободу, Каччан не вырывается, не лезет в драку, не взрывает всё вокруг — он судорожно цепляется пальцами за подушку, лежащую за головой, и гулко сглатывает, впиваясь взглядом Деку в лицо. — Жарко что-то, — тот, словно запыхавшись после многокилометровой пробежки, судорожно вздыхает и махом расстегивает молнию, выдерживая пронзительный, наполненный гаммой эмоций взгляд, судорожно подтягивает рукава по самые локти и, непринужденно улыбнувшись, скользит ладонями по массивным, просто восхитительным бедрам — такими можно задушить, и Изуку уверен, что умереть от удушения ими — далеко не самая худшая перспектива. — Как думаешь, Кацуки, правда стоит прекратить? — тянет, наигранно задумчиво закусив губу. — Или, — рука подбирается к набухшему органу, — может, мне, — касается для себя едва ощутимо кончиками пальцев, но Каччан резко выдыхает и жмурится, пытается свести ноги, но бессмысленно (кто ему позволит?), — стоит оставить тебя так, — ведет пальцем вдоль пульсирующего ствола, — справляться самому? Каччан не отвечает — стискивает зубы, сглатывает и жмурится, вздергивая таз в погоне за насыщенностью ощущений — одного маленького прикосновения пальчика после долгих, томящих минут тяжелого давления целого тела явно недостаточно. Наверняка теперь ему мало. Ладонь наконец накрывает пышущий жаром даже сквозь слой ткани член, и реакция на это не заставляет себя ждать — Каччан, успев заткнуть рот ладошкой, глухо стонет, даже закатив глаза от остроты ощущений. Почти что ахегао. Изуку бездействует. Не убирает руку, но и не продолжает. А когда Кацуки приходит в себя и, вернув руки на прежнее место, выжидающе на него смотрит, напоминает: — Ты не ответил. Так рьяно хотел, чтобы я перестал, а в итоге что? Лежишь и стонешь тут, как какая-то течная… — Пошел… — обрывает его Каччан посреди фразы, глядя в никуда над собой, но внезапно прерывается — Изуку с ухмылкой продолжает неторопливо ласкать. — Ты… Нахуй… Взгляд делается донельзя красноречивым и тут же опускается вниз — на собственную руку и, соответственно, ближайший и единственный не свой потенциальный «нахуй» в комнате. — Не на тот, уебок. — Как я могу отказаться от подобного предложения — даже не представляю, — воодушевленно выдыхает Изуку, игнорируя последнюю фразу, покинувшую грязный рот Каччана, и махом, без особого труда стягивает с него трусы, на которых уже расплывается небольшое пятно предэякулята. Переводит взгляд с насыщенно малинового члена на аналогичного цвета смущенное, отвернутое к стене лицо, и хмыкает, начав неторопливо менять положение, по итогу оказавшись у Каччана как раз между ног — на волоске от одной из самых желанных смертей в своем шорт-списке, но сейчас Каччан вряд ли способен его придушить. Дрожать, ругаться, с трудом дышать и изредка постанывать — остальной функционал Каччана взял отпуск неопределенный срок еще минут пятнадцать назад. Не размениваясь по мелочам, Деку размашисто лижет бархатистый член, оставшись довольным реакцией, прозвучавшей сверху, а после неторопливо размазывает смазку, которой вдоволь натекло, пока он был занят тем, что дразнил и заводил Каччана. Уткнутый в жесткий матрас собственный член, пережатый ставшими вдруг узкими боксерами, лишь добавляет остроты ощущений и мотивации действовать. Приходится старательно зачесать непослушные кудри, постоянно намеревающиеся упасть на лоб и закрыть обзор, прежде чем обхватить основание тут же отозвавшегося кратким вздрогом члена и, нависнув над ним, юрко лизнуть и мгновение спустя ощутить головку корнем языка. Горло Каччана, наконец, покидает давно сдерживаемый, нормальный стон — глубокий, протяжный, тяжким грузом опустившийся на с трудом поддерживаемую иллюзию самоконтроля Изуку. Руки чешутся подрочить и себе, но сейчас главный герой тут не он — поэтому Изуку с силой вжимается в матрас, ерзает и, коротко вздохнув, посасывает Каччана и проталкивает глубже, с трудом успев не дать сильным бедрам рефлекторно сжать голову в тиски. Каччан, кажется, рвет наволочку, потому что звук вполне характерный, словно множество микровзрывов, а горелым не пахнет, поэтому вывод напрашивается сам собой. Изуку отдается делу самозабвенно — надрачивает, не прекращая сосать, и, кажется, и сам близится к краю — стимуляция есть стимуляция, даже от трения можно при желании кончить. А в нем желания хоть отбавляй. — Хва… Хва-тит, — Каччан хрипит, крупно вздрагивая, но Изуку и без этого предупреждения прекрасно понял бы, что тот вот-вот кончит, но ни за что бы не подумал, что постесняется сделать это прямо ему в рот. Ускоряясь и усиливая напор, Деку и сам начинает несдержанно постанывать, создавая неповторимый микс голосов, в пространстве полупустой комнаты звучащих лишь громче — им очень повезет, если никто не услышит, а если услышит, то не отдифференцирует. — Деку, блядь, — чужие пальцы вплетаются за волосы, и Деку срывается — вжимается в кровать и, ощутив разлившуюся в белье влагу, с гортанным стоном кончает, утягивая за собой и Кацуки — рот наполняется почти до предела, и он бы подавился и к черту захлебнулся, если бы не старался держать себя в руках с самого начала и не очухался практически мгновенно, тут же выпустив Каччана изо рта. Деку коротко кашляет, едва не выкашляв все обратно на член, но за секунду до в голову ударяет мысль, достойная реализации, поэтому рот удается удержать закрытым. Приподнявшись, он лениво движется вперед и быстро оказывается над лицом опьяненного оргазмом, с трудом моргающего Каччана. Ждет несколько секунд, растягивает губы в улыбке и, едва случайно не сглотнув, открывает рот. — Какого, бля?.. — Каччан даже позлиться не может как следует — просто растерянно моргает, выглядя скорее как ребенок, которому вместо конфетки подсунули таблетку. — Каччан, ты что, не читал десять правил правильного минета? — живенько отзывается Деку. — Я даже чуточку огорчен. Десятое правило, между прочим. «Когда он кончит, выплюнь сперму ему в лицо». Учись, пока жив. Основы основ. — Деку, ты такой долбаеб. Убирай теперь эту хуету всю, — Каччан старательно косится вниз, наверное, пытаясь что-то разглядеть. — Как прикажете, — Изуку со смешком приближается и размашисто и довольно слизывает с губ белесый подтек. Тот горчит, но и Каччан далеко не сладкий сахар.