Сплетение

      Раздражение.       Единственное чувство, что был способен вызвать Малфой — раздражение.       Где бы он ни находился и что бы ни делал, — статус эгоиста навек прирос к его физиономии, словно репейник.       Она упрямо поджала губы, сдерживая гневные комментарии, что рвались наружу, намереваясь обрушиться тому прямиком в лицо. Вывести из строя — вот чего он добивался. И самое интересное то, что у него это выходило.       — Сегодня мы собрались, чтобы… — наконец заговорил Перси, но его голос потонул в гуле перебранок, сопровождающихся разговорами, возбужденных выходными мужчин, отчего попытки расслышать хотя бы что-то из его бредни, обрели провальный результат. — Все вы отлично осознаёте важность и секретность данного мероприятия, — он был заядлым любителем делового стиля, — поэтому проработать каждую деталь до мелочей — наша прямая обязанность…       — Перси, — Малфой внезапно поднялся со своего места, намеренно задев Грейнджер локтем. Гермиона тихо процедила что-то вроде: «Сядь на место…», однако ему вернее всего было наплевать. — Насколько могу судить, я — не идиот, да и все остальные, присутствующие здесь — тоже, — видно, каждый затаил дыхание. — Перестань мусолить ничем не отличающуюся от других дней нудятину. Не пора ли, наконец, перейти к делу? Зачем мы здесь, Перси? Чего вы ждёте от нас? Убийств? Грабежей? Мы будем делать то же, что делали соратники Темного Лорда пару лет назад? Или великое Английское Министерство придумало что-то получше? Какова цена спасения вашего ценнейшего Кингсли от ответственности? — все будто бы замерли, завороженно слушая речь. Поражённые, испуганные лица Авроров, включая Гермиону, уставились на парня, с вызовом взирающего на пыхтящего Уизли.       — Не забывайся, Малфой. Ты разговариваешь со…       — С кем, Уизли? Со старостой? Быть может, в прошлом, но не сейчас, когда на кону стоят жизни.       — Ты закончил? Я…       — Вообще-то… — неуверенно начал Гарри, словно по щелчку привлекая, до этого обращённые к Малфою, головы. — Думаю, Малфой прав, — несколько пар обескураженных глаз уставились на Поттера, в поисках здравого смысла, — Перси, — начал тот более мягко, заметив чуждую обстановку, — все мы понимаем ту ответственность, с которой ты подходишь ко всему порученному тебе Министром, но… тебе не кажется, что все эти объяснения слегка… затянулись? Не пора ли начинать действовать? По крайней мере, совершать тренировочные операции? — он умолк, проглатывая застрявший в горле ком.       Перси негодующе взирал то на Гарри, то на Драко, буквально проклиная обоих за проявленную дерзость. Но, небрежно бросив папку, полную бумаг, конспектов и тактик на стол позади себя, объявил:       — Что ж, раз все здесь такие просвещённые… Приступим к делу, — Рон облегченно застонал, вскидывая руки вверх, улавливая со стороны остальных ободряющие, даже счастливые, возгласы поддержки.       Малфой обернулся, всматриваясь в лицо бывшего однокурсника, словно рассматривал впервые за семь лет. Будто маленький мост вражды дал трещину. Гарри поднял глаза, уставившись на парня сквозь стеклышки очков. Подождал секунду, будто бы нарочно, гордо кивнул, не оторвав взгляда, и Малфой благодарно кивнул ему в ответ.

***

      Становилось поздно.       Вытянутые фонари, забавно скрючившись, встали по краям замедленных улиц, отражаясь в мутных лужах.       Мне нравилось избегать автомобилей в такие часы. Джазовые музыканты запевали у входов в рестораны, раскрашивая неоновые вывески. Разнообразные танцоры радовали прихожан незамысловатыми движениями и счастливыми улыбками на лицах, а запах чего-то пряного, похожего на перец, искушал остаться здесь ещё ненадолго. Однако усталость давала сбой, вынуждая ноги тащиться до тех пор, пока не наткнёшься на дверь собственной квартиры.       На ходу стянув туфли и скинув сумку, я бросилась бежать в комнату, в мечтах завалиться на перинную кровать и спать, спать, спать… В крайнем случае, до нового рабочего дня.       Внезапно бросив взгляд на яркую полосу под дверью, Гермиона резко затормозила, вздрогнув.       Внутри горел свет.       Липкий страх окатил с головой. Мерзкая чёрная субстанция обволакивала тело, не позволяя ступить и шага.       Она схватилась за горловину блузки, оттягивая ткань, словно та душила горло. Вдохнула и выдохнула пару сотен раз, будто весь доступный кислород вот-вот кончится и она задохнётся. Душевное равновесие трещало по швам, грозясь выпалить какое-нибудь страшно опасное заклинание с целью обезвредить противника.       Застыла.       Случайный прохожий, вероятно, решил бы, что она — некая статуя, либо же просто окаменела от холода. Гермиона начала медленно заламывать длинные пальцы, лихорадочно вспоминая о местонахождении волшебной палочки.       Решившись, она набрала в грудь побольше воздуха и, с грохотом толкнув дверь ногой, пробралась внутрь.       Подавляя страх, она зажмурилась от яркого света, мгновенно застыв в немом изумлении. Оцепенении. Испуге. В настоящем ужасе, холодящем душу. И наконец… В облегчении.       Таинственным незнакомцем оказалась Джинни Уизли.       Она сладко улыбнулась, прожигая взглядом её, покрасневшую словно помидор девчушку.       — Джиневра Уизли! — завопила она, после минутной передышки.       — Гермиона Грейнджер?       Уизли настояла на том, чтобы переодеть Гермиону в пижаму (она сопротивлялась, честно) и напоить кружкой чая. Девушка сидела послушно и с трепетом наблюдала за движениями женских рук.       Джинни доставала лучшие чашки, намазывала тост жирным слоем масла, накладывая маленький ломтик сыра. Она поднималась наверх, заглядывала в зал, возвращалась назад, и, кажется, ей приносило удовольствие собирательство всего, что может и не может пригодиться сегодня.       — Итак, — на выдохе начала она, приземлившись на свободный и единственный пуфик у телевизора, — рассказывай, — Гермиона сделала глоток, смакуя приятную щекотку во рту, вопросительно рассматривая ее личико. — Что на работе? Гарри сейчас так встревожен, что и рассказать толком нечего. «Ничего интересного, расскажу позже» — вот, что я слышу от своего мужа каждый Мерлинов день, — она фыркнула.       — На самом деле, Гарри прав, — Джинни разочарованно закатила глаза. — Ничего толком не происходит. Мы изучаем бесконечные тактики, которые, я уверена, каждый уже вызубрил наизусть.       — Даже мой братец?       — Даже твой братец, — с улыбкой произнесла она.       Гермиона притихла, вспомнив отличающееся от предыдущих утро, которое отнюдь не сопровождалось изучением тактик.       — Сегодня Гарри вступился за Драко, — шепотом проговорила она, в замешательстве рассматривая ворсинки нового ковра.       — Что это значит? — показалось, Джинни была абсолютно не удивлена.       — Драко начал спорись с Перси о том, как нужно освещать материал сотрудникам, и что он больше не староста, поэтому не смеет ему перечить, а Гарри… — она тараторила, не останавливаясь: боялась, что времени объяснить не хватит, и подруга вот-вот начнёт поглядывать на часы.       — Нет, постой, — Джинни коснулась колена подруги, заставляя обратить на себя внимание, — Что значит «Драко»?       — О чём ты?       — Ты уже два раза обозвала Малфоя «Драко». В этом есть скрытый подкол? Или, я повторю вопрос для невразумительных, что это значит, Грейнджер? Что-то ещё произошло сегодня?       Гермиона молчала с минуту, тревожно хмурившись. По-прежнему ощущая тепло ее ладони на своей коже, она постаралась впитать этот момент в кровь.       — О чем ты? — переспросила она. — Нет, я просто… Постой, какая вообще разница, как я называю его? — отодвинулась дальше.       — Не знаю. Это ты мне скажи, — волшебница улыбнулась, проглатывая кусочек бутерброда.       — Знаешь, в моменты, когда Малфой включает добродетеля всех отбросов и чинов общества — заставляет меня нервничать.       — Значит было несколько «моментов»? Неужели он настолько тебя волнует?       — Перестань, — предупреждающе запротестовала она.       Гермиона серьёзно исподлобья посматривала на Уизли, но стоило одной нелепо фыркнуть, и обе засмеялись, хватаясь за плечи друг друга. А комната растворилась в звонком хохоте давних подруг…

***

             Утро того же дня.       — Всё в порядке? — я насторожился. Не видел, чтобы мама вела себя… так. Теперь она поправляла складки на чёрном, совершенно непышном, платье, изредка поглядывая на меня и улыбаясь. Так тепло. Так нежно. Захотелось не идти на работу.       Остаться в этой комнате, с ней, слушать её голос и пить сладкий лимонный чай. В точности, как в детстве.       — Всё отлично, не беспокойся, — мама наконец выпрямилась, сжимая руки в замок перед собой. — Блейз прислал письмо, — она умолкла, — для тебя.       — Что? — было плевать. Я сделал шаг в сторону и, потупив взгляд, даже прислушался к чувствам в налитым кровью сердце, однако оно преимущественно молчало. Победно улыбнувшись, я вновь посмотрел на мать. — Меня это не интересует.       Она жалостливо покосилась на стол, осторожно дотрагиваясь подушечками пальцев чашки с темной каймой и того же цвета жидкостью в ней.       Прежде, я глушил навязчивые мысли, без спроса залезавшие в мою голову и вот так, бестактно, любовался ею. Мне было лет десять, когда я впервые увидел, как она рисует. В тот день я не отходил от неё ни на шаг, стараясь углядеть за каждым мазком, каждой деталью, проделанными тончайшей рукой. Это успокаивало.       Жаль, что теперь успокоению способствовало совершенное иное.       — Неужели тебя ни чуточку не волнует цель его визита? — вновь попытала удачу она. — Ни капли?       — Ни чуть, мама, — я приоткрыл ящик. Он отварился со скрипом, раскрывая ассортимент брюк разных оттенков чёрного и коричневого цветов.       — И всё же, — она улыбнулась, — я оставила его на твоем столе, — закончив, мама вышла из комнаты, желая заварить второй чайничек (как оказалось) имбирного чая. Терпеть его не могу, этот чай. И Блейза, в целом, тоже.       Она прикусила большой палец руки, сдерживая лукавый смех. Находясь в настоящем нервозе, я закатил глаза, попутно вытаскивая отличный комплект: пиджак и, выглаженные эльфами, брюки. Превосходно.       Всё же справившись с запонками и, последний раз глянув в помутневшее зеркало, я остановился. Глаза пали на стол. Письмо на месте. Лежало, такое одинокое, притягивало. На вид обычная, слегка потрёпанная, бумага, словно вынуждала дотронуться пальцами, однако я не стал, сдержался. Развернулся, вторично прокручивая виртуозный план Поттера, услышанный вчера вечером на собрании. Обернулся. Письмо лежало на столе. Злобно кряхтя под нос проклятия, я преодолел расстояние «от и до» в три шага, яростно схватил кусок бумаги, сунул в карман и пулей вылетел из залы.

***

             Я не спеша шёл домой, шаркая ботинками о каменную кладку.       Тусклый свет причудливых фонарей обрамлял улицы, добавляя некой таинственности, как в глупых детективных романах. Заходя в неприметный магазинчик, я, не знаемо зачем, оглянулся. Словно верил, что это заставит передумать.       Мягкость и тепло летней ночи окутывало моё тело. Вот, за что я любил чувство, называемое умиротворением. Оно — доказательство того, что когда-то, пусть даже на мгновение, всё было идеально.       Остановившись около двери своей квартиры, я достал сигареты. Фирменный табак дома Забини — самый лучший во всем Соединённом Королевстве. Маленький огонёк на кончике папиросы освещал моё лицо. Я выдохнул мерзкий дым. Холодало. Руки продрогли от зябкой погоды, и я убрал их в карманы брюк.       Каждый раз, достань я сигару, задавался вопросом: «Зачем я это делаю?» Ответ был прост. Когда вдыхаешь эту смесь, внутри всё словно замирает. Сердце учащает удары, кровь гонит по организму, а я выдыхаю смердящий дым, поражающий мои лёгкие.       Всё словно в тумане. Это прочищает мозг, заставляет забыться на секунду. Не бежать, сломя голову, лишь стоять и взирать на прозрачных прохожих.       Сейчас можно не быть. Сейчас, здесь, с сигаретой меж пальцев, возможно стать одним из пустых контуров, куда-то вечно торопящихся, людей.       Прошло слишком много времени с тех пор, как я был честен в определении себя.       И я снова начал курить.