Солнце для феникса

"И в день, когда пламя дьявольских птиц вспыхнуло в последний раз, люди доказали свою силу и флаг, алый от крови, был поставлен на первом камне будущего замка. Не было больше ни криков испепеленных, ни света, затмевающего солнце. Королевство Феникса расцвело из плоти врага, доказав своё могущество перед другими народами. Лишь стойкие духом и храбрые до безумств могли совершить такой великий подвиг" Минхо знал эту легенду наизусть. Читал в фамильной библиотеке в детстве, рассматривая красочные картинки, где страшных чудовищ с острыми перьями и хвостами-пилами убивали его предки, ставшие приближенными Королей. Не слишком детские истории рассказывались ежедневно, о подвигах слагались песни, историю победы над монстрами он не раз видел в театре, даже герб страны гордо носил символ феникса на своём щите. Но как время стёрло ужас из этой истории, так и заставило забыть о её правде. Шло уже не первое столетие, как люди слышали о фениксах только из сказок. Отец говорил, что это их заслуга, они подарили мир своей Родине, они — род героев и имя Ли будет славиться, пока стоит королевский замок и существует герб с фениксами. Так и было, Минхо всегда помнил и богатство родителей, и благосклонность предыдущего Короля, даже юного принца помнил, столкнувшись с этим неприятным типом на балу. Невежественный мальчишка вырос в глупого Короля. В семье не без реформатора, но иногда нововведения Правителя вызывали у привыкшего быть приближенным Минхо искреннее недоумение. Ко всему прочему, многовековая крепкая дружба поколений сломалась именно на нём. Король его ненавидел. Возможно, потому что Минхо считался женихом даже престижнее Короля. Возможно, потому что они были сверстниками и вечно сравнивали друг друга. Возможно, потому что юный Ли терпеть не мог подчиняться и быть удобным кому-то. Этот важный для аристократа навык обошёл его стороной, прекрасно заменившись редкостным упрямством. Минхо отказывался носить выбеленные парики, его тошнило от королевской моды на бантики, а словесное вылизывание Короля раздражало даже сильнее, чем сам Его Величество. Однажды они вступили в словесную перепалку и закончили тем, что Минхо очень показательно закатил глаза и покинул зал, не попрощавшись. Получив такой удар по своей чести, Король решил проверить честность самого Ли. — Ах, эта отвратительно красивая легенда, — протягивал юноша с лицом, белым от мук и жутким от тонких, нарисованных бровей, — век бы мечтал её не слышать. Мой преданный Лорд, Вы ведь лучше всех знаете эту историю? У Минхо дёргается щека, но он сдерживает себя от гримасы. То, что его позвали для личной встречи, совершенно не сулило ничего хорошего. Если когда-то Короли и приглашали Ли к себе для дружеских бесед, то теперь это значило лишь проблемы. — Конечно. Но эта история о двух семьях, победивших зло, одна из них правит, а вторая защищает. Странно, что Вы испытываете неприязнь к своим корням, — холодно отвечает Ли, делая акцент на том, что Король ведёт себя неуважительно к истории. Правитель пропускает эту иголку мимо ушей, явно задумав нечто поважнее перепалки о предках. — Хм? Мне всегда было кое-что любопытно. Мой род сражался со многими врагами и отличился лидерскими качествами и благородными представителями. Но Ваша семья в истории фигурирует только при упоминании тех жутких птиц. Не кажется ли это слегка...странным? Словно кто-то вписал эту часть, приукрасив всё для возвышения одной единственной фамилии. — Вы намекаете на то, что фениксы — выдумка? — Нет, что Вы. Я напрямую говорю это Вам, Лорд Ли. Что Вы делаете в истории страны, если таких животных даже не существует? Минхо становится всё сложнее держаться отстранённо. Он не разозлился бы, услышав такое от кого-то далёкого от политики, от кого-то, не знающего историю, страну, в конце концов. Но сейчас именно Король унизил целую династию, не пришедшую к власти только из-за того, что ни один член семьи Ли не любил править. — Вы не в себе, Господин. — Я так не думаю. В итоге мы имеем, — объект ненависти Минхо вальяжно переместился к окну, выглядывая наружу и явно наслаждаясь беззвучным бешенством гостя, — переписанную Вашими предками историю, отсутствие хоть единого доказательства существования фениксов и Вас, как последнего дееспособного представителя семьи. Это можно приравнивать к госизмене... Его слова отдают слабым эхом под высоким потолком, а грохот упавшего в пятки сердца Минхо разносится среди колонн, отражаясь и возвращаясь болезненным звоном в ушах. — ...но не смею забывать все возможные заслуги Ваших предков, Ли. Если к концу этого года Вам удастся достать хоть одно вещественное доказательство того, что фениксы действительно были и именно такими, как описано в истории, то я оставляю все Ваши привилегии. — А если я не успею? — Минхо даже мысли не допускает, что легенда семьи ложна. — Тогда Вас казнят как изменника, а любые родственники лишатся статуса и собственности. — Ждите вестей о моём возвращении. — Я пришлю Вам приглашение на казнь.

➿

Фениксы вымерли ещё до рождения отца Минхо. Сам юноша видел их лишь на картинках старых книг, но изображения были сильно приукрашены, а описания разнились в зависимости от автора произведения. Прежде, чем идти на такое дело, стоило узнать всё о существах, которых предстояло найти впервые за, как минимум, столетие. Библиотека могла дать ему теорию, размытые описания местности обитания и ни слова о том, где их искать теперь. Ко всему прочему, пришлось изменить свои тренировки, ведь верховая езда и стрельба из лука не могли помочь Минхо быть готовым к долгому путешествию. Слуги сочувственно перешептывались, наблюдая за тем, как истязает себя молодой Господин, решивший, что честь и имя важнее самого себя. Днём он тренировался, брал уроки по выживанию у знакомого путешественника, а ночью читал в библиотеке о фениксах, ставших его навязчивой идеей. Юноша прикрывал глаза, прислонившись к книжным стеллажам и под закрытыми веками ему чудились острые, как лезвия, перья, пламя и нечеловеческий рёв. В дорогу он отправился, когда немолодой наставник сообщил, что ему больше нечему научить Минхо. Он может только проверить себя на прочность в деле, покинув родной дом и из богатого наследника став безымянным охотником. Собрав с собой оружие, пару книг и деньги с провизией, он отправляется в первое место, где появились когда-то огненные птицы.

➿

В пути Минхо понимает, что половина известных ему фактов — выдумка. Страшные бедствия то ли стёрлись из памяти потомков, то ли вообще никогда не существовали. Лишь самые древние старички реагировали на его вопросы, кивая, когда он говорил про огромных птиц из пламени с длинными хвостами. Одна женщина рассказала ему, что о таких слышала только от своего деда, и то он сам их не видел, только пересказывал то, как мимо их деревни пролетала дивная Жар-птица, опалившая верхушки деревьев своим хвостом-кометой. — Она должна была где-то приземлиться, нет ли рядом странных полей или буреломов? — Минхо не унимался, верил, что найдет зацепку. Но бабушка только почесала подбородок, пожав плечами. — Поле есть, но там травой уже сто лет как всё заросло. Забудь, нету таких птиц у нас и не было, сам Ли их добил, неужто не слышал про такого? Юноша вздохнул, сказав, что прекрасно знает историю, но бабушка не унималась, порываясь рассказать путешественнику старую, избитую легенду. Её рассказ был настолько обросшим додумками местных жителей, что Ли не выдержал долго. Покинул свою первую зацепку, даже не зная, сколько таких историй ещё услышит.

➿

В седьмом по счёту городе он, наконец, слышит о том, что чья-то семья когда-то лишилась своего члена из-за продолжительных пожаров. Отличать последствия пожаров во время засухи от тех, что вызывали огненные монстры, Минхо научился быстро. Фениксы выбирали поселения людей, кружа по окрестностям и тем самым поджигая все прилегающие территории, питались они, судя по всему, мелким зверьём, а наличие водоёмов не играло в их перемещениях никакой роли. Правда, оставалось загадкой, зачем же эти существа тянулись к людям, при этом официально не охотившись на них. Возможно, их привлекали огни поселений, но тогда неясно, в какой момент фениксы покидали город. Что же до семьи, то у них остались письма, в которых пра-прабабушка горевала о гибели своего брата, ушедшего вместе с другими мужчинами тушить пожары. Поля невозможно было вспахать, а охотиться было не на кого, ведь животные покинули землю вместе с приходом огненной стихии. Минхо едва сдерживал слёзы, читая о тех несчастьях, что пришлось пережить бедной женщине и её семье, его сердце разрывалось от её мольб к богам. "...если герои, о которых говорят на Севере, действительно есть, то умоляю, избавьте нас от Ада на Земле. Я хочу показать своим детям леса и реки, а не выженные пустыни, усеянные крестами погибших отцов" Ему приходится задержаться в городе, чтобы опросить как можно больше жителей. Переписанные им вручную письма теперь покоились в сумке, послужив если не доказательством, то хотя бы напоминанием, во имя чего боролись праотцы его рода. И чью память он сохранит, доказав реальность истории. Не обходилось и без трудностей, в которых Минхо то не имел провизии по несколько дней, то терялся на распутьях, не учитывая, что мир может меняться, в отличие от давно нарисованных карт. Его даже попытались пару раз ограбить, но наследник пришёл в такую ярость, что последствия той ночи до сих пор аукаются ему свежими шрамами на теле, незнавшем ранее ни единой царапины. Спасало только то, что, несмотря на богатство, растили Минхо с духом воина. Бесстрашие и гордость делали из него человека, который за короткий срок научится любому делу, если посчитает это необходимым. За ночлег и горячий ужин он не считал постыдным помочь людям с охотой, разбирался с разбойниками на дорогах, чинил старикам дома и загоны для животных, как-то даже искал сбежавших котов для маленькой девочки, в доме которой оказался гостем. Помимо ужасов прошлого Минхо познакомился и с простым, народным бытом. Он с интересом слушал истории старших, делился знаниями с малышами, чувствующими, что дяденька в плаще неплохой человек, и лишь сильнее убеждался в том, что исчезновение фениксов принесло счастье в людские дома. Не было никого, кто бы не верил в них и не считал семью Ли великой.

➿

— Да чтоб тебе хорошо было, вернись, кому говорят!! — Я свободный человек, можно хоть каплю уважения?! — Да тут целая бочка этого уважения! Настоятель сжимает ладонь в кулак, пока фигура в длинном, явно непредназначенном для бега, одеянии неуклюже пытается сбежать. Когда-то белоснежные рукава волочились по светлой плитке внутреннего дворика, и даже ежедневная уборка не спасла концы одежды, перепачканные в пыли и траве. Юноша, не теряя времени, постарался забраться по лестнице на верхний этаж храма-крепости, спасая себя от самой страшной процедуры в мире. Монашеские одежды всегда делались многослойными и изящными, старшие словно плыли над землёй в длиннополых накидках и широких штанах, скрывающих обувь. Их прославленные рукава-карманы были созданы для того, чтобы аккуратно прятать там светлые ладони и небольшие книги, но вся эта красота внезапно столкнулась с самой большой проблемой местного святилища. — Хаан Джисоон! - вопит монахиня, потому что никаких сил уже не осталось. Они битый час ловят этого мальчишку по всей территории храма, пытаясь засунуть его если не в баню, то хотя бы просто в чан с водой. О ненависти Джисона к водным процедурам ходили легенды. Ещё пару лет назад он понял, что мочить свою светлую голову — дело неблагородное, и решил превратить жизнь своих наставников в сущий Ад, подобный тому, что он видел в других религиях. Он втихаря проделывал дырки в ванной, красил воду для купания или же прятался так искусно, что даже другие ребята не знали, куда он мог запропаститься. Став постарше, он перестал портить имущество храма, но продолжал сбегать, стоило на горизонте появиться няне с ведром. И даже совершеннолетие не помогло будущему монаху принять тот ужасающий факт, что каждому человеку необходимо, о, ужас, мыться. — Пожалуйста, не обращайте внимания, некоторые подростки довольно трудные, — виновато бормочет монах рядом с Минхо. Ли буквально утром добрался до местной деревни, узнав о ней со слов соседних поселений. Этого места не было на карте, но охотник уже прекрасно убедился в том, что его географические познания далеки от правды. А вот то, что ему посоветовали не соваться в это место, вызывало любопытство. Другие деревни словно старались игнорировать эту, объявив ей бойкот, а юноша недоумевал. У них очень приличные люди, хорошие дома, прекрасное хозяйство, даже есть свой собственный храм, походящий на небольшой, белоснежный замок. Минхо не знал, какую из религий проповедуют тут, но и спросить пока не успел, лишь познакомился с главой этого места, который как раз проводил ему экскурсию по территории. Храмы часто помогали путешественникам, предоставляя кров и еду, и местные традиции также подразумевали такую помощь. Джисон же встретил неожиданное подкрепление на втором этаже, несколько ребят встали в стойку, не давая прохода и протягивая руки в таких же широких рукавах. Хан шумно сглатывает и судорожно оглядывается, ища пути отступления. Единственным хорошим вариантом ему кажется спрыгнуть вниз, в кусты, откуда он станет ближе к выходу или башне со спальнями, где тоже вполне можно запереться. — Никакой водыыыыыыы! — кричит блондин, перемахивая через ограждение под вскрики друзей. То, что вместо кустов внизу будут чаны с водой, он почему-то не предугадывает. Минхо оглушил вскрик старшины, а попавшая на его рубашку вода мгновенно пропитала ткань, но, если сначала Ли хотел возмутиться, то, взглянув на комок в чане, неожиданно передумал. Вообще думать перестал. Джисон с визгом барахтался в воде, превращая почти белое одеяние в сероватую, тянущую его ко дну, массу. Минхо завороженно протянул руку, не беспокоясь о том, что промокнет, ведь было уже поздно. Юноша со светлыми, почти золотыми волосами удивлённо поднял взгляд, рассматривая незнакомца хитрыми глазами-бусинками. Минхо не мог перестать его разглядывать, даже мокрый с головы до ног, даже дрожащий на ветру, мальчик-монах перед ним выглядел слишком нереально, как дух или эфемерное существо. Светлая кожа почти бликовала на летнем солнце, но теперь, кажется, бликовал в ответ сам Минхо от одного взгляда на.. — Джисон! Ты испортил одежду гостю! — как сквозь подушку доносится до охотника, до чьей ладони дотронулись изящные, почему-то не холодные от воды, пальцы. У Хана остановилось сердце, примерно между их взглядами и робким прикосновением. Монах не знал, что это, не знал, бывают ли настолько красивые глаза, в которых немых обещаний было на целую бесконечность. Внутри всё стянуло в сильнейший узел, взорвавшийся, стоило гостю потянуть на себя. Джисон, тяжёлый от мокрой одежды, едва смог подняться, с него водопадом текла вода, все собранные в рукава ягодки вытекали вместе с потоками и, вообще-то, это не тот вид, в котором он хотел бы показаться сейчас. Не перед Ним. Минхо издаёт слабый смешок и улыбается, рассматривая то, как щечки юноши тронул смущённый румянец. И то, как постепенно с его плеча сползает край одеяния, слишком тяжёлый от воды. Проследив за взглядом Минхо, Джисон замечает, что еще чуть-чуть и в поле зрения появится ключица, поэтому быстро закрывается, завопив. — После того, что ты увидел, у нас в храме женятся!!

➿

Неуклюжий, но очаровательный юноша не выходил у Минхо из головы весь оставшийся день. Парнишку увели переодеться, а ему предложили местное одеяние, похожее на многослойный халат. Охотник вежливо отказывается, ссылаясь на то, что ему будет сложно ходить в такой длинной одежде, поэтому, о счастье, ему просто дают просторную рубаху и штаны с широким поясом из лент. Человеку, что провёл всю жизнь в столичной моде, их вещи казались странными. А с точки зрения того, кто еще и путешествует, даже непрактичными. Но то, как тонкая ладонь с узким запястьем смотрелась в широком, драпированном рукаве, нельзя было назвать некрасивым. — Джисон, — смакует он чужое имя на языке. Имя очень подходящее, когда Минхо его произносит, то невольно сначала улыбается, а потом удивлённо раскрывает губы, это так точно передавало суть монаха. Стоит опустить то, что они сказали друг другу буквально пару фраз, Ли не мог ничего с собой поделать, в мыслях уже пытаясь завязать с ним разговор, узнать, сколько ему лет, что он любит, чем дышит. В замке он никогда не видел такого сочетания тёмных, притягивающих внимание, глаз, и в то же время золотистых волос, бликующих не хуже настоящих сокровищ. А как этот оленёнок на него посмотрел... — Кому-то нужно больше отдыхать, — резко обрывает себя Минхо, жмурясь и отгоняя сторонние мысли. Слабость к красивым людям, конечно, присуща аристократии, но он тут не за тем, чтобы любоваться местной молодёжью. Ему стоило задержаться в храме на несколько дней, чтобы местная библиотека поискала какие-либо упоминания фениксов. Чужаков, видимо, к архивам не допускали, поэтому поиски могут занять время, ведь нужно еще выписать всё то, что библиотекарь найдет. Минхо может только молиться, чтобы это не была старушка с плохим зрением. Как раз в храме и помолится на досуге о её/его здоровье Откинувшись на постели, юноша немного расслабляется. Комнатка, в которой он временно живёт — небольшая. Кровать, письменный стол и крепкий деревянный стул, на который охотник сложил одежду. В узковатое окно на противоположной стене попадал свет уличных факелов, но его не хватало, чтобы осветить комнату целиком. Впрочем, Ли и не нужно было, он сам потушил свечу пару минут назад, решив, что ему действительно стоит отдохнуть. В этой погоне за мифическими существами он иногда забывает, что сам далёк от прославленной силы предка, убившего фениксов. Он обычный человек. И он имеет право устать от своих поисков. Заснув крепким, утомленным сном, юноша видит мешанину из огней, белых рукавов и танцующих вокруг бочек с водой.

➿

Спустя пару дней начинает казаться, что вся вежливость старшин — очень вынужденная. Минхо чувствует себя в каком-то идеальном театре, где актёры делают всё, чтобы он не понял своей роли, но продолжал делать так, как нужно. К сожалению, его это злит. Единственный, кто в театр не вписывается — всё тот же паренёк-солнце. Мысленно Минхо разрывался между "солнышко", уж очень подходящее юноше из-за цвета волос и тёплой-тёплой, согревающей взгляд улыбки, и одновременно с тем Джисон был настолько неловким в своей просторной одёжке, что идеально вписывался в "луковичку". Такой же укутанный и странноватый. Когда Минхо приглашают пообедать местной кухней, он охотно соглашается. Работу ему пока не давали, но приняли на заметку, что чужак не из ленивых, поможет, чем сможет. Он парень крепкий, физически выносливый, так что вполне мог помочь с тяжёлой работой. А пока что он терпеливо проходил все стадии "изучения" местными авторитетами. И туда же входил совместный обед, на котором Ли собирался показать все свои лучшие навыки этикета и поведения за столом(и чуть-чуть повысить свою репутацию) И кто бы знал, что единственная неподходящая шестерёнка в безупречном механизме храма станет причиной рассеянности самого Минхо. Круглые щечки и надутые от любопытства губы он видел даже сидя от окна на приличном расстоянии. То, что это солнечная луковка — сомнений никаких. Интуицией он чувствовал, как маленький, аккуратный нос суется в парадный зал столовой, где они обедали, и жадно вдыхает запах всех тех угощений, что Минхо только предстояло попробовать. Весь обед он не мог сосредоточиться на речи монахов, то и дело поглядывая на Джисона на улице. Парнишка что-то шептал себе под нос, дулся и очень забавно жмурился, разглядывая стол. У Минхо сердце разрывалось, неужели это чудо не кормят? В мыслях теперь была только навязчивая идея угостить Хана, ведь стоило догадаться, что парадный приём для юных монахов не делают. Он вообще достаточно питается с такими тонкими ладошками? Больше не было желания как-то произвести впечатление. Минхо просто тихо просуществовал весь обед, кивал, если с ним говорили, отвечал на вопросы о своих путешествиях, а сам уже мысленно выбирал, каких рыбок-пирожков с вареньем он втихую заберёт с собой, чтобы угостить Джисона. Минхо-наследник никогда бы не позволил себе такой мысли, отношения с едой были строгими и чёткими, как дедовы часы в родительском доме. К счастью, сейчас он безызвестный охотник, у которого кроме собственного имени ничего и нет. Зато будут рыбки. И, как он надеется, улыбка Джисона с алеющими щёчками. Незаметно стянуть угощение со стола оказывается не так уж и легко. Монахов вокруг неприлично много, они все старше и очень-очень подозрительны к Минхо. Он искусственно улыбается, надеясь, что луковка никуда не сбежит, к нему даже пришла мысль тихонько сбежать с обеда, сославшись на крайнюю усталость. Такая наглость не была бы прощена совестью, так что он всё же сидит до победного конца, очень удачно потом сложив несколько рыбок в салфетку. Еда прячется в набедренную сумку, а сам Минхо долго жмёт руки и благодарит за обед, кланяясь так низко, как ему только позволяло собственное тело. Джисон так активно высматривал его в окне, что даже не заметил охотника, подошедшего сзади. Сегодня на Хане было неизменное, белое одеяние, всё такие же несуразно огромные рукава, но теперь пояс был голубым, с болтающимися почти в ногах ленточками с птицами. Минхо умиляется. — Привет. Хан хватается за грудь, шарахаясь от окна и распахивая глазенки в ужасе. Ли смеётся с его испуганного выражения, а монах старается поменять лицо на спокойное, но всё равно ломает бровки и дует щеки в недовольстве. — Подкрадываться со спины — гнусно! — Правда? Прости, я не думал, что ты так подлетишь на месте. Еще немного и мне пришлось бы доставать тебя не из воды, а с крыши, — он не удерживается от маленькой шутки, а лицо Джисона вытягивается от удивления. Он осматривает гостя с головы до ног, подбирая слова, но теряется под улыбчивым прищуром. Розовеющая мордашка отворачивается. — Вообще-то, ты мне всё ещё должен за то, что увидел тогда! — Думаю, я знаю, как откупиться от такой строгой луковки. — Луковки?! — Твоя одежда...Это же, буквально, "сто одёжек и все без застежек". — Мне срочно нужно придумать тебе прозвище, пока я не... Джисон замолкает, потому что Минхо открывает набедренную сумку и достает пирожки-рыбки. У Хана аж глаза круглеют, он такую сладость видит только по праздникам и по одной на человека. У Ли в руках три штуки. — Ты так смотрел, я подумал, что хочу тебя угостить, но... — Это ты мне? — со странным выражением спрашивает золотистый мальчик, наливаясь краской еще сильнее, чем до этого. Минхо начинает переживать, что тому стало плохо, но на всякий случай отвечает. — Конечно тебе. Угощайся? — Я...я не могу так сразу, ты же не серьёзно?! — Джисон краснеет пуще прежнего, от смущения почти алеют и концы волос, монах не выдерживает и прячет абсолютно помидорное лицо в рукава своего халата. У охотника недопонимание, но также и искренний восторг. Хан так легко смущается, выдавая ответный интерес, но вот причины его реакции всё еще гостю непонятны. — Я делаю что-то не так? Ты их не любишь? — Если я возьму их, это считается принятием твоего предложения руки и сердца! Хорошо подумай, прежде чем кормить кого-либо у нас, — сипло доносится из-за рукава. Минхо хохочет в голос, опирается на стену рукой и чуть не роняет рыбок. Как же он мог забыть, что в таких местах обязательно есть свои забавные традиции и ритуалы. Значит, предложение? — Вот незадача, ты уже их принял, — завернутые в салфетки рыбки ловко опускаются в раскрытый карман джисонова рукава. У монаха отказывает сердце.

➿

Наконец-то, Минхо дают хоть какую-то работу. Один из старших монахов пришёл к комнате охотника рано утром, каким-то чудом прознав, что тот имеет привычку вставать почти на рассвете. Ли искренне обрадовался такому хрупкому проявлению доверия. Всё же, он остаётся чужаком. Вместе с другими юношами им поручили перенести привезённые из города мешки с крупами. Минхо было сложно представить местных эстетичных людей, носящих летящие белые наряды, за тяжёлой работой, вроде перетаскивания грузов, вспахивания полей или лесорубства. Но местный храм, как и прилегающая к нему деревушка, ни в чём не нуждались, показывая удивительное благополучие для своей отдалённости. Пока тонкие, высокие парни засучивали рукава, сравнительно коренастый Минхо перетаскивал уже четвертый мешок. Работа нудная и выматывающая, но рано или поздно она ведь закончится. Да и не идёт это в сравнение с тем, что Ли тут дают жильё и питание. Если уж ему доверили задание, он его выполнит достойно, правда, знатно пропотев и всё меньше напоминая хоть какого-то представителя аристократии. О том, что за ним следят, он узнал уже спустя двадцать минут работы. Светлая макушка робко выглядывала из-за колонны на втором этаже крепости, и даже сливающийся со стеной белый халат не помогал укрыться от цепкого взгляда охотника. Как же очаровательно монах прятался, делая вид, что вовсе не наблюдает за гостем. В следующий раз Минхо видит, как Джисон несёт корзину куда-то в сторону кухни, при этом делая настолько каменное лицо, что даже стоящие рядом парни-монахи не удержались от смешка. Хан старательно делал вид, что не идет рядом специально, но взгляд вперёд не спасает его от запутавшихся в ногах полов его халата. "Споткнулся, но не упал" — читалось в неестественно прямой спине, когда он чуть не летит вместе с корзинкой в клумбу. Для Минхо остаётся загадкой, почему они ещё ни разу нормально не пообщались и не прогулялись по окрестностям. За монахами нельзя ухаживать? Их культура против свиданий? Слишком сложно, Ли вообще-то пытается быть простым в общении с тем, кто ему понравился. Джисон не благородная дама и не вычурный аристократ с манерами короля. К нему не отправишься на бал, предварительно прислав дорогой подарок, с ним не получится фальшиво любезничать да и не хочется делать всё так наигранно. Он же сама чистота и наивность, прямо как его белые рукава, очень естественно испачканные снизу пылью. Золотой, но не искусственный, и обращаться с ним стоило так же, как и со всем настоящим. Бережно. С желанием защитить от всего плохого. Минхо улыбается, видя, как Хан подметает дворик, ненавязчиво приближаясь к складу с парнями. У монаха перед глазами метёлка, а по факту он всё не может успокоиться, у Ли рукава закатаны до локтя и от работы венки все выступили, верх у рубашки он расстегнул на пару пуговиц, запыхавшись, волосы разметались в разные стороны. Он и сам не понимает, что перестаёт подметать, засмотревшись на то, как Минхо языком провёл по сохнущим губам, глядя куда-то в сторону. Зато прекрасно сбегает, стоит охотнику повернуться и засмущать своим прищуром. Джисон прячет лицо в рукавах и исчезает со двора чуть ли не на своём же венике. Боги, дайте ему сил или хотя бы новое сердце, не падающее рядом со всякими Ли Минхо.

➿

Впервые он увидел Джисона спокойным, когда тот читал что-то в беседке снаружи. Охотник в это время находился на втором этаже крепости, имея возможность рассмотреть юношу внизу, очень смирно и тихо сидящего за каким-то чтивом. Луковка был сосредоточенно спокоен. Тёмные глазенки быстро читали, Минхо даже удивился скорости его чтения, но долго его восхищение не продлилось, ведь в очередной раз ему довелось увидеть эстетику в виде прекрасных, юношеских рук. Он готов писать оды родителям Джисона, потому что они создали истинное воплощение искусства. Ли подошел поближе к краю стен, чтобы иметь возможность рассмотреть Джисона получше. В глубине души ему бы хотелось и вовсе спуститься к этой беседке, громко поздороваться с Ханом, сесть рядом и разговаривать. Обо всём на свете. А потом просто любоваться тем, как красиво монах читал. Но он знает, что мальчишка вновь убежит, испугавшись и смутившись, поэтому остаётся на месте. — Не обращайте на него внимания, — в очередной раз слышит Минхо за спиной. Он недовольно оборачивается, встретившись взглядами с Настоятелем. Мужчина совершенно неопределимого возраста смотрел исподлобья, но в глазах его виднелась скорее печаль. Охотник растерянно моргает. — Простите? — Он мог привлечь Ваше внимание своими выходками, но это не более, чем проявление его недуга. Мальчик страдает от потери памяти и очень плох в том, чтобы следовать правилам. Я понимаю, кому-то это кажется интересным, но не давайте ему надежд, которые его же и погубят. — Я не... — Вы уйдёте, — твёрдо перебивает монах, ни капли не сомневаясь в своих словах, — а ему жить тут дальше. Не ломайте ему жизнь, привязав к себе. После этих слов мужчина уходит, оставляя Минхо с кучей вопросов и осадком из недосказанности. Ему ясно дали понять, что не стоит иметь дело с Джисоном. Старый Минхо, не знающий, кто в поднос с завтраком подкладывает ему ягоды, послушно остался бы в стороне. Настоящий Минхо быстрым шагом спускается со второго этажа, здороваясь с перепугавшимся Джисоном.

➿

У юного монаха возникает миллион и один вопрос. Он такой любопытный, что Ли думает, не плата ли это за то, что они молчали столько дней. Джисон расспрашивает про то, сколько ему лет, что он любит и чем дышит. Тщательно сдерживаемый поток вопросов вываливается на бедного Минхо мгновенно, почти смывая бывшего аристократа куда-то под храм. И почему-то Хану он рассказывает даже то, о чём с трудом мог сказать старшим монахам. "Почему ты путешествуешь?" "Мне нужно доказать Королю, что фениксы существуют" "Что такое феникс, раз его существование нужно доказать?" Минхо не верит сначала, что Джисон не знает. Вся страна построена на этой победе, легенда держит авторитет династии. А у Хана искренний вопрос и чуть наклоненная в бок золотистая голова. Они сидят в той самой беседке, где Ли умудрился разговорить монаха, не доведя того до инфаркта. Парнишка очень сильно смущался, прятался в рукавах и заикался, но Минхо терпеливее камня, смог показать, что он такой же человек. И не нужно его ни бояться, ни стесняться так. Он ведь даже коснулся его всего единожды, помогая встать в их первую встречу. Больше не смел, видя, что Джисону и так туго даётся общение с ним. — Это страшные птицы, созданные из огня. Когда-то они мучали нашу страну, устраивали пожары, после которых целые деревни могли исчезать с карты. — Птицы из огня? — Хан представляет у себя в голове это так живо, что даже немного краснеет от восторга, — звучит красиво...Почему они страшные? Я не знал про такое. — У них перья острые, как лезвия, хвосты длиннее дорожки на внутреннем дворе, и они ведь из огня. Ничего красивого, много людей пострадало из-за них. Как ты мог не...— Минхо замолкает, понимая, почему. Джисон не обижается, только улыбается немного печально. С этой стороной Хана Ли тоже уже успел немного познакомиться. От луковок плачут люди, а Джисон скорее сам от людей заплачет. Он совсем не вписывается в тихую атмосферу дома Богов. У Хана — дух приключений, в которые он мечтает отправиться, он не понимает систему иерархии в принципе, им движет настолько святая наивность, что это и не шутка вовсе. И улыбаться он может как тепло, настолько, что тебя словно обняли, так и непривычно тихо, печально. Как человек, переживший многое, но не имеющий возможность рассказать. У Минхо хватает таких секретов, ведь он никому так и не поведал то, что на кону этих поисков его собственная жизнь. Джисона ситуация тяжелее. Он, похоже, даже и не может вспомнить, что с ним такого произошло, что предыдущий Хан исчез где-то внутри него. — Я доверяю своим глазам больше, чем чужим языкам. Про тебя мне говорили, что ты очень подозрительный и, мол, Джисон, сиди в келье весь день, пока гость не уйдёт, так ты никому не помешаешь. Но ты ведь совсем не такой, а поверь я другим, никогда бы этого и не узнал. — Думаю, стоит поговорить с теми, кто так о нас отзывается. Я не дам кому-то называть тебя мешающим, — Минхо хмурится, а Джисон поджимает губы. У него очень милые губы, как и он весь. Минхо думает, что они идеально созданы для того, чтобы Ли их поцеловал. — Не волнуйся об этом. Они в чем-то правы, я не понимаю многих вещей и даже много лет службы не помогли мне понять мир лучше, — вздыхает юноша, стараясь не поднимать взгляда. Минхо так отчаянно хочет его защитить, но Хан не считает себя настолько слабым. Ему хочется казаться лучше, чем он есть и даже слова Ли о том, что в этом нет необходимости, ему не помогают. Джисон быстро переводит тему на фениксов. Ему неинтересно говорить о себе, но очень интересно слушать Минхо. Ли терпеливо отвечает на его вопросы, рассказывает все легенды, случаи из путешествий и в конце раскалывается, поведав, что больше всего на свете любит танцевать, с самого детства. К сожалению, на слёзные просьбы станцевать он отказывается, но и это не уменьшает удовольствия от их ежедневных встреч. Хан просит вечером проводить его до арки перед башней, потому что он боится темноты и одиночества в такой поздний час. Минхо провожает его до дверей комнаты и неуловимо целует в тонкое запястье, прижимаясь к нежной коже горящими от чувств губами. Хан порывисто вдыхает, во все глаза уставивишись на Ли и не вырывая руки. Робкое прикосновение к щеке на прощание становится ответом, которого Минхо не ждал после такого своеволия.

➿

Где-то в глубине души он понимает, что совершает страшную ошибку. Монах сказал не привязывать к себе Джисона, боясь, что юноша будет страдать остаток жизни в одиночестве. Хан из тех, кто влюбляется робко и неумело, краснея и не давая себе даже подумать о том, что его чувства взаимны. Из тех, кто полюбит на всю жизнь, ища отражения своей любви в других людях. Но что делать, если сам Минхо теперь тоже привязан? Что делать ему, понимающему, что за всю жизнь еще ни один человек не вызывал такие чувства, он будто упал в омут, из которого выбираться даже не пытается. Что будет, вернись он в столицу, к своим обязанностям, титулу, интригам? Кто даст совет, что делать Ему со своей влюбленностью? Каждый день он просыпается с одной мыслью: "Дайте мне еще один день". Он встречается с Настоятелем, спрашивая о своем исследовании, но получает, казалось бы, печальный ответ: "Пока никаких известий". Охотник наигранно вздыхает и возвращается к старшим монахам, чтобы те дали ему какую-нибудь работу. У него остаётся всё меньше времени и застрял он в этой деревне дольше, чем где-либо ещё. Стоит ли ему уйти, чтобы продолжить? Чтобы не влюбиться еще сильнее? Джисон, будто бы случайно, упоминает, что все готовятся к празднику цветов, и Минхо стоит туда пойти. Ли не уверен, может ли принимать участие в местных праздниках, но почти сразу соглашается, ведь это говорит Хан. "Луковка" всё плавнее перетекало в "Солнышко", ставшее настолько естественным для них двоих словом, что однажды Минхо случайно позвал его так на людях. Икающий от смущения Джисон отозвался, пока другие служители не могли поверить ни ушам, ни глазам. Все видели то, с каким теплом эти двое относились друг к другу, но это не встречало ни поддержки, ни осуждения. Хан не знал, может ли рассказать кому-то о том, что Минхо в нём будит. Любовь со стороны казалась ему чем-то странным и глупым, женихи и невесты вызывали восторг у молодежи, работающей в храме, все сбегались на свадьбы, а Джисон таскал с праздничного стола угощения, либо вообще прятался у себя в келье. Ему не нравится так много шума, он тяжело переносит духоту и алкоголь, громких и излишне весёлых людей, а уж о том, чтобы самому когда-нибудь прийти в храм за руку с кем-то, не было и речи. Пока он не столкнулся с Минхо. Настоятели предупреждали, друзья говорили держаться подальше, но его тянуло, хотя бы посмотреть, хотя бы издалека полюбоваться профилем, более прекрасным, чем статуи в храме. Джисон втайне подкладывал ему в завтрак ягоды, почему-то будучи уверенным, что он их любит. Он так старался оказываться на улице, когда охотнику показывали окрестности, порывался участвовать во всех делах, связанных с ним. Конечно, его желание пообщаться с Минхо вдруг столкнулось с полнейшим неумением общаться с теми, кто тебе нравится, но Ли, кажется, это не смущало. Смущало только самого Джисона. Наверное, будь всё то, что между ними, взаправду, не временно, он бы обязательно сказал: "Да" — на его предложение. И сам оделся бы в свадебное одеяние, был бы счастлив завязать на запястье Минхо собственноручно сплетенный алый браслет, который традиционно носили женатые пары. Был бы так счастлив на всю жизнь запомнить нежное: "Солнышко" — со взглядом, вызывающим трепет. Под подушками у Джисона лежит тонкая красная косичка-браслет из нитей, которую он в своих смелых мечтах повязывает на крепкую руку охотника.

➿

— Я никогда не пойму, зачем вам такая длинная одежда. Неужели это удобно? — Минхо складывает руки за спиной, прогуливаясь вместе с монахом вдоль храма снаружи. Погода стояла просто прекрасная, теплая и солнечная, даже облаков не было. Джисон, в белой одежде и с золотыми волосами сам не хуже солнца. Минхо мысленно думает, что он прямо как ранний рассвет. Светлый, тихий, дарит надежду на прекрасный день и романтики в нём столько же, сколько в летних подъёмах солнца. — Самая удобная! — без сомнений говорит Хан, тут же спотыкаясь о собственный подол. Ли ловит его за локоть, мысленно закатывая глаза чуть ли не до затылка. Парнишка недовольно пыхтит, смущённый таким поворотом событий и тем, что они снова коснулись друг друга. Тот поцелуй в темном коридоре не выходил у него из головы все это время, заставляя алеть хуже варенья из пирогов. — В таком долго бы ты на природе не протянул. — Я бы выжил на чистом энтузиазме. Знаешь, как мне хочется побывать где-нибудь? Тебе повезло, ты видел столько всего, и лес, и море, и реки, и города настоящие, — Джисон грустнеет, но снова пытается это скрыть. — Причина этого путешествия не даёт мне права отдыхать и думать о других вещах. Возможно, было бы лучше, не окажись я тут, — Минхо запоздало понимает, что сказанное звучит немного не так, как он хотел бы. Хан вдыхает и отворачивается, будто ему дали пощёчину. Он действительно боится, что Ли так думает. Что это всё — ошибка. — Вот как. — Не пойми неправильно. Если я не выполню это задание... — Я понимаю. Всё в порядке, тебе не нужно оправдываться передо мной. Никто не знает, запомню ли я даже наше знакомство, поэтому... поэтому... Совершенно неожиданно Джисон заливается слезами, от которых Минхо впадает в ступор. Он не хотел, даже не допускал мысли о том, чтобы обидеть или расстроить Солнышко. Осознание, что он правда так думает, ударяет будто в колокол, разнося по окрестностям: "Можешь оставить меня, если я снова потеряю память". — Тише, тише. Прошу, не плачь, я не хотел тебя ранить, — охотник осторожно кладёт ладонь на чуть дрожащую спину. Хан очень старался, но эмоции и страхи его ломают изнутри. — Это не ты. — Могу ли я обнять тебя? Джисон удивленно смотрит на замершего в ожидании ответа Минхо. В его глазах почти такая же печаль, что скатывается у юноши по щекам, а он спрашивает, может ли он его обнять. Ли изо всех сил старается вести себя так, как Джисон того заслуживает, и уважение его комфорта стояло первым пунктом. За поцелуй в руку без очевидного согласия он до сих пор себя корит. — Пожалуйста? Еще неизвестно, кто нуждался в этом больше. Минхо обнял Джисона бережно и аккуратно, чтобы не сделать неприятно, не вызывать неловкость, как то вечно с ними происходит. Хан робко прижимается в ответ, положив голову на чужое плечо и обнимая парня так же трепетно, как и он его. Ли чувствует, насколько монах тонкий под всеми этими слоями своего одеяния, как он часто дышит от почти несдерживаемых слёз. Джисон сжимает в пальцах ткань чужой рубахи и закрывает глаза. Минхо ощущается его безопасным местом, тем, кто примет даже таким странным. — Пойдешь со мной на тот праздник? — вдруг спрашивает охотник, чуть наклоняясь к ушку Джисона. Он задерживает дыхание, настолько чужой шепот близко. Голос над ухом будоражит всё внутри, будит непонятные чувства, схожие с теми, что Хан испытывал после поцелуя в руку. — Только если ты там будешь танцевать. Минхо закатывает глаза. — Ты невыносим. Хорошо, я буду танцевать, только не плачь. Кстати, ты серьезно Солнышко, какая у тебя температура вообще?

➿

С самого утра люди походили на комок из шума и лент. Минхо привычно встал пораньше, собираясь поработать в кладовой или заняться дровами, но монахи заверили гостя, что в праздник цветов никто не должен работать. Даже строгий Настоятель вышел во двор с поясом, вышитым золотистыми нитями, что многое говорило о статусе этого мероприятия. У Минхо не было никакой парадной одежды, поэтому он просто надел то, что ему дали ещё в первый день. Конечно, его простой наряд выделялся на фоне длинных плащей, бесконечных рукавов и самых разнообразных поясов, яркими пятнами разбавляющими белоснежные наряды местных жителей. Ли не знал, где ему найти Джисона, но надеялся, что тот не уйдет из храма без него, и не останется в своей комнате, дав обещание пойти вместе. Охотник неуверенно останавливается у входа в башню, где живут младшие монахи, не зная, может ли зайти туда просто так. Никто как бы не запрещал ему гулять по территории, но вечно натыкаться на подозревающие что-то взгляды было неуютно. Да и неизвестно, там ли Хан. — Я думал, ты пошутил про "пойти вместе", — тихо доносится сзади. Ли оборачивается и совершенно влюбленно вздыхает. Джисон смущённо смыкает рукава, под которыми нервно теребит ладони. На нем сегодня был какой-то новый наряд, более тонкий, чем другие и, кажется, более голубоватый, чем обычные белоснежные ткани. Золотистые локоны аккуратно расчесаны и уложены, а в уши вставлены длинные, изящные серьги с декоративными цветами на конце серебряной цепочки. Минхо совершенно забывает сказать что-нибудь в ответ, рассматривая легкий румянец на щеках и приоткрытые губы, о которых он думал совсем не то, что следовало. — Привет, Солнышко. — Привет, Минхо, — Джисон бурчит, делая вид, что не рад слышать любимое прозвище. Ли протягивает ему ладонь, не зная, что даже без фамильных колец и бархатных костюмов сейчас выглядел прекраснее любого принца. Хан так смущен, но он старается пересилить свою неловкость, позволяя взять себя за руку. На Минхо так хорошо смотрятся местные одеяния с широкими поясами, что у монаха была идея подарить комплект тому на прощание. О котором он, естественно, старается думать как можно меньше. — Кажется, я позвал на праздник самого красивого монаха храма. Что скажешь, мне повезло больше, чем тебе, — юноша хитро улыбается, сжимая тонкую ладонь в своей и утягивая зависшего Хана за собой. Джисон тонет в этом моменте, Ли идёт в тени деревьев, то и дело оглядываясь на него и улыбаясь белоснежной улыбкой. В воздухе стоит запах цветов, меда и жасмина, растущего вдоль аллеи. Остановившись, юноша прижимает рукава в груди и искренне улыбается. Он любит саму мысль о любви. К тому, кто так терпеливо ждет его, держа их руки вместе. — Что такое? — Я просто счастлив, — монах отворачивается, надеясь, что предательские слезы не были увидены. Минхо не стоит знать, насколько он может расчувствоваться, наверняка, испугается и станет волноваться. Джисон не хочет этого. У них осталось так мало времени, ведь он слышал разговор Настоятеля с библиотекарем. Так пусть всё отведённое им будет таким, как этот момент под деревьями — по-тихому любимым. В деревню они входят вдвоём, держась за руки и прижимаясь плечом к плечу. Минхо много шутит, а Джисон так широко улыбается, что даже его улыбка изгибается влюбленным сердечком. Они с интересом гуляют по окрестностям, ведь ни тот, ни другой не имели возможности часто бывать в самом поселении. Хан отлипает от Ли только около ларьков со всякой всячиной. Глаза разбегались от обилия цветов, которыми украшены даже пояса жителей, от сладостей и угощений ларьки едва не падали, а нарядные празднующие вовсю обсуждали вечерние танцы. Минхо давно не видел таких праздников, они не созданы для галочки перед администрацией деревни, на них не съезжаются чиновники, нет восхваления Короля или борцов с фениксами. Только густой, цветочный аромат, кружащий голову, и Джисон, складывающий надломленные бутоны себе в рукава с самым честным видом. Охотник честно старается не смеяться с этого воришки, но у Хана на лице написано, как ему стыдно. Неловко, но цветы ему хочется больше, Минхо даже не знает, зачем, но ничего не говорит, только улыбается в золотистую макушку, словно случайно утыкаясь носом в светлые локоны. — Какой страшный проступок, мистер Хан! — В храме мне так скажешь, тихо!! — Джисон подносит палец к губам, будто издеваясь над страстью Минхо. Он стеклянно смотрит на то, как юноша прижимает тонкий пальчик к мягким, розовым губам, еще и умудряясь надуть те для убедительности. Запах цветов дурманит не хуже благовоний. На них косятся и пару раз даже слышатся перешептывания, но ни Хан, ни Ли не обращают внимания. У каждого перед глазами только такой же нежный взгляд, переплетённые пальцы под джисоновым рукавом и смущенные улыбки. К вечеру зажигаются фонари на гирляндах и Хан восторженно смеется, показывая пальцем на разноцветные огни. Минхо тоже передаётся его восторг и детская радость, хотя он на праздниках был чаще, чем путешествовал. Невозможно оставаться спокойным, когда его тянут за собой, указывая на роскошные букеты, пирожки-рыбки, которые он незамедлительно купил краснеющему парню, им даже удается занять очередь куда-то. — Вы, наверное, ошиблись, — растерянно произносит торговец, когда они подходят к его столу. На темной ткани были выложены парные браслеты самых разных цветов. Хан ойкает, догадавшись, что это псевдо-брачные украшения, продаваемые для парочек на празднике. Минхо, как гостю деревни, объясняют, что алой нитью родственные души остаются связаны даже на расстоянии, и чтобы материализовать эту нить, во время свадьбы новобрачные повязывают на запястьях друг друга браслеты из красных нитей. — Тогда дайте нам, пожалуйста, желтую и темно-зеленую, — уверенно говорит Минхо, сжимая ладошку монаха. Тот скрывает лицо за рукавом, но против ничего не говорит. Ему так неловко смотреть на удивленного торговца, выбирающего заказанные браслеты, что даже не понимает, когда на его запястье оказывается желтое украшение с крошечными бусинками на концах. Парень, бережно завязывающий его на руке Джисона, радостно поднимает и свою, показывая такой же, но зелёный, браслет. — После таких подарков женятся... — Так, может, это судьба? — Нет, подожди, я серьезно, ты сделал буквально всё, что— — Тсс, — абсолютно неожиданно на губах Джисона оказывается палец Минхо, — скажешь мне это в храме, ладно? Давай как следует повеселимся сегодня, без мыслей и сожалений. Они одновременно отворачиваются, слишком смущенные этим жестом и тем, как правильно браслеты смотрелись на их руках.

➿

Минхо выполняет своё обещание и танцует вечером, в свете огней выглядя как самый настоящий искуситель. Любовь их Богами не возбранялась, но Джисон был так очарован и восхищен, что ему стало стыдно от одних своих мыслей. Ли был чертовски хорош, и если именно от такого влияния его старались уберечь старшие, то было ошибкой отпускать их вдвоем на праздник. Хуже становится, когда во время медленной, лиричной мелодии Минхо подходит к Джисону и зовёт с собой на круглую сцену, где уже покачивались в объятиях пары. Хан поднимает бликующий в свете фонарей и его чувств взгляд, не веря. Не бывает так красиво. Не бывает так, как во сне. Их ладони восхитительно сочетаются, соприкасаясь, а музыка будто подстраивается под их медленные движения. Джисон не может посмотреть в лицо Минхо, на что тот понимающе улыбается и шепчет что-то влюбленное монаху на ушко, пока они то ли обнимались у всех на виду, то ли делали вид, что им есть дело до этих танцев. Самое последнее, что запомнил Джисон из сказанного... ...это обещание перевернуть рассвет, чтобы тот стал закатом, а будущее без друг друга никогда не случилось. Кажется, что Хан глупый и доверчивый, верит каждому слову Минхо, не ставит под сомнение его обещания, но он так же шепотом признается в чем-то, о чем ранее даже думать не хотел. Так же жмется, так же видит, что Минхо ловит его слова и клятвы. Они оба глупые и доверчивые, но лишь потому, что безоговорочно доверяют друг другу самое личное. Если на праздник они шли немного смущенно, то возвращались, не отпуская ни на секунду. Музыка и шум остались далеко позади, монах так счастлив не отвлекаться на посторонних, а охотник мечтает забрать его в мир, где он будет в безопасности. — Не провожай меня, — вдруг громким шепотом режет тишину Хан. Минхо не понимает, но думает, что это его плата за волшебный вечер, в который он жил так, как всегда хотел, сам того не зная. Искренне. — Могу я узнать причину? — Потому что теперь тебя провожу я, — Джисон, хоть и смущен, но так верит в свои слова. Ли чуть ли не за голову хватается, настолько неправильно он слышит подтексты в словах монаха, настолько он чувствует себя испорченным рядом с ним. Но Хан уверенно тянет за собой, и вдруг они оказываются в комнате Минхо. Свечи так и не знают огня в ту ночь, зато охотник впервые видит, как могут дрожать его руки, стоит им коснуться пояса голубого одеяния. Они оба неловкие и хихикающие, будто пьяные без алкоголя и летящие без крыльев. Джисон так отчаянно цепляется за Минхо, не знает, куда деваться и как себя вести. Ли успокаивает его, учит целоваться, не так скучно, как на свадьбах, а чтобы до стона в горле, чтобы руки дрожали не только у Минхо. И он был так прав, когда-то подумав, что их губы созданы для поцелуев друг с другом. — Разве мы можем в храме? — сбивчиво выдыхает охотник, в противовес своим словам аккуратно спуская с худого плеча ткань. Воздушные полотна, будто облака, спускаются с изящных ключиц, обнажая теперь кажущегося тонким и хрупким, Джисона. Ему так непривычно обнажаться, что он по привычке закрывает красные щечки полуспущенным рукавом, на что Минхо тут же ловит его ладони, целуя и умоляя не прятаться. Только не от него. — По любви разрешается, но тебе никто никогда этого не скажет. Так что я не делаю ничего плохого, — юноша всё же опускает руки, раскрываясь и улыбаясь тепло до искр под пальцами. Минхо замирает, застигнутый всрасплох. — И я. По любви. Больше они не говорят. Джисон так счастлив, что может только улыбаться и жмуриться, ему никогда не было так, а Минхо не мог понять, в какой момент целая вселенная вдруг стала иметь одно единственное имя. В золотых локонах отражались их тихие смешки, шуршание одежды и высокие стоны, приглушенные уже осмелевшими поцелуями. Рассвет настает вопреки желанию обоих. Минхо обнимает монаха за тонкую талию, пока тот перебирает его волосы на затылке, молча и так, словно времени не существует. Тогда эти воспоминания точно бы остались с ними навсегда. — Минхо, — зовет Джисон, целуя того в плечо и отвлекая от мыслей, в которые оба погрузились с приходом солнца. Охотник крепче сжимает его в своих объятиях, боясь услышать: "Прощай". Но слышит нечто иное, заставившее его найти силы, чтобы поднять голову. — Забери меня с собой?