Солнце для феникса

Просьба Джисона была для них обоих губительна. Юный монах никогда не покидал территорию храма и деревни, все его знания о мире ограничивались книгами и скудными рассказами редких путешественников. Таких, как Минхо. Джисон всегда ощущал эту тягу к неизвестному, его увлекала каждая история о внешнем мире, он мечтал посмотреть на море, горы, посетить города и узнать, что такого в «столице», которую все восхваляют. Для него мир за стенами был огромный и волшебный. Минхо знал, что времени у него остаётся всё меньше. Он столько дней провёл в храме, что потерялся в числах, ему меньше всего на свете хотелось покидать эту обитель спокойствия и отправляться дальше по стране. Что, если взяв с собой Джисона, он подвергнет опасности не только себя, но и его? Что станет с Ханом, если Минхо казнят? Но ещё более губительным для них была мысль о расставании. В рассветных лучах солнца, попадающего в комнату Минхо розовыми полосами, Ли дрожащими руками застёгивает на Джисоне собственную рубашку. Юноша с любопытством осматривал незнакомые ему пуговицы и непривычно тонкие руки, не скрытые в широких рукавах халата. — Почему я не могу взять свою одежду? — осторожно спрашивает монах, наблюдая, как Минхо быстро скидывает вещи в свою дорожную сумку. Хан даже до своей кельи дойти не успел, так что ему немного жаль все оставленные там вещи. Похоже, рано или поздно кто-то найдёт сплетённый им браслет под подушкой и сразу станет ясно, куда пропал самый проблемный монах. — В лесу тебе будет сложно идти в таком балахоне, — почему-то вполголоса отвечает Минхо. Он нервно кусает губы и понимает, что поступает просто отвратительно. Более того, в его нынешний план входило проникнуть в здание библиотеки рядом с храмом, чтобы найти там выписанные для него заметки о фениксах. Всё же его миссия оставалась первостепенной. Почти первостепенной. Джисон без своего многослойного одеяния стал казаться в разы меньше и тоньше, он не подходил для длительных путешествий и драк, вряд ли он когда-либо держал оружие в своих тонких ладонях. — А как прятаться в таких крохотных рукавах? Даже натянутый в напряжении как струна, Минхо не сдерживает улыбки, глядя на попытки закрыть лицо сгибом локтя. — Тебе не нужно прятаться. Я защищу тебя любой ценой, — он ненадолго опускается на колени, вставая перед Ханом и беря его тёплые ладони в свои. От прикосновения губ к костяшкам Джисон рвано вдыхает и едва сдерживает накатывающие волнами эмоции. Минхо ведь мог отказать ему. Мог согласиться со всем, что ему сказали, и про потерю памяти у Джисона, и про то, что ему нужно уйти как можно быстрее. И оставить монаха в его обители, где он бы остался служить до конца своей жизни. Хан может поклясться всеми годами, которые он может вспомнить: он бы никогда не почувствовал такое ещё раз. — Когда-нибудь настанет моя очередь защищать тебя, — также шёпотом отвечает Джисон, чуть наклоняясь и целуя Минхо в волосы, — и я никогда не забуду об этом.

➿

Покинуть храм этим утром у них получается без особых проблем, час был слишком ранним даже для старших монахов. Джисон не понимает своих чувств, оказавшись за стенами крепости, впервые, без традиционного наряда и сопровождения. Рядом только Минхо, серьёзный и держащий его за руку с трогательной осторожностью. Бессонная ночь вызывает в Джисоне желание завалиться спать до обеда, но адреналин в крови заставляет двигаться за Ли, сжимая его крепкую ладонь и переходя на бег, стоит им выйти за пределы храма. Хан не верит в то, что происходит, утро холодное, трава в росе, мочит штанины и теперь, пожалуй, становится ясно, почему длинные рукава не подходят. — Я оставлю тебя тут ненадолго и попробую забрать рукописи. — Если они тебя увидят… — Не увидят, — твёрдо говорит охотник, снимая с себя снаряжение. Так будет быстрее и проще пробраться в библиотеку, а Джисону нужно будет лишь подождать. Хан готов прождать хоть весь день, если это позволит ему жить свободно и увидеть Минхо ещё раз. — Если они увидят тебя, — повторяет Джисон, нахмурившись и сжав рукав почти ушедшего парня, — то окно за цветком разбить проще всего, я сломал там раму и они её очень плохо починили. Минхо недооценил того, что Джисон живёт в храме достаточно долго и был его проблемой не меньше. — Спасибо за подсказку, Солнышко.

➿

К счастью, выбивать окно не пришлось, Минхо повезло попадать в самые разные ситуации, и уж вести себя тихо он научился идеально. Найденные им записи оказались аккуратными выписками из старых энциклопедий и летописей, он пробежался взглядом по ним только чтобы убедиться, что он не крадёт то, что для него не предназначено. Бумажки с ровным почерком он сунул себе под рубашку, и осторожно покинул здание. Спасибо местным жителям, что не имели привычки запирать двери. Уже на полпути к началу леса он слышит шорохи за спиной и резко оглядывается, бледнея. Около входа в библиотеку стоял Настоятель, но лицо его было не злым или растерянным. Он смотрит на Минхо с печалью. Таким взглядом прощаются перед очевидно плохим концом, но у Ли в планах был только хороший. Стоит ли ему начать бежать, прежде чем Настоятель решит организовать поимку беглецов? — Или ты, или он. Это всё, что услышал охотник перед своим не самым благородным побегом. Настоятель не пытался подойти к Минхо или позвать на помощь, он просто проводил взглядом исчезающую среди деревьев фигуру и повернулся лицом к двери библиотеки. На землю упало несколько солёных капель.

➿

За время отсутствия Минхо Джисон успевает расстегнуть все пуговицы на манжетах, случайно расшнуровать обувь и познакомиться с парой белок на дубе по соседству. Для него было странно находиться в лесу, он кажется шумным и тихим одновременно, животные с каким-то любопытством наблюдают за Ханом, а сам он только рад такому вниманию. Своего спутника он встречает весело, до этого у Минхо из головы не выходили слова монаха, они были двусмысленными и будто доказывали, что о Ли знали, возможно, больше, чем он сам. Это был намёк? Предупреждение? Но при взгляде на искренне счастливого Джисона все тревоги рассеиваются. Он улыбается широко и тепло, жмурится от начинающего греть солнца и светится своей золотой макушкой вокруг зелёной листвы. Минхо невольно любуется. — Можем отправляться в путь. — Кажется, я ждал этих слов всю жизнь! — Хан радостно закидывает на себя часть вещей, желая помочь и немного пугает своей активностью. Возможно, это просто Ли привык быть один и теперь эта разговорчивая компания ощущалась непривычно приятно. — Хорошо, что ты не решил бежать один, не думаю, что ты выжил бы в дикой природе, — по-доброму шутит юноша, наблюдая как Джисон приходит в восторг буквально от всего. Бабочки, ягодные кусты, поляны, высокие деревья. Они делали несколько остановок, но младший и не думал отдыхать, ему было интересно абсолютно всё, что его окружало. Он познавал мир как человек, который впервые сталкивается с неизвестностью и у него нет никакого страха перед ней. Только искреннее любопытство. — Если я когда-то тебе надоем и буду путешествовать один, я выживу на оптимизме и никто меня не остановит, — говорит Джисон в перерывах между любованием природой. Его, наконец, удалось усадить хотя бы на короткий перекус, всё же, они не завтракали. — Ты думаешь, что после такого, — Минхо поднимает руку и демонстрирует тёмно-зелёный браслет, — я оставлю тебя? Джисон смущённо захлёбывается и краснеет, напрочь забыв про браслет. Его собственный окольцовывает кисть под рукавом рубашки и выглядит как самая секретная мечта. — У новобрачных красные. — Понял, поищем в каком-нибудь городе красители. — Ну ты же не серьёзно!

➿

До ближайших населённых пунктов было далековато, поэтому первое впечатление о мире у Джисона складывалось на основе леса. Погода располагала к длительным передвижениям и только садящееся солнце иногда напоминало о том, что время не останавливается. С расстёгнутыми манжетами чужой рубашки, босой и лохматый, монах походит на золотой вихрь, пугающий птиц и кружащийся на фоне зелёной листвы со скоростью юлы. Минхо не смеет его ограничивать, Хан выглядит настолько влюблённым в свою свободу, что останавливать его восторг просто преступно. Минхо немного кажется, что это наваждение. У юноши рядом самые тёплые в мире руки, он верит Ли больше, чем себе, каждое утро это чудо умудряется куда-то пропасть, а потом заявиться с мокрыми от росы штанинами. Пару раз охотник просыпается от того, что утыкается носом во влажные цветы, которые ему романтично приподносят перед пробуждением. Джисон объясняет всё традиционными ухаживаниями, мол, Минхо поухаживал, теперь очередь Хана. Монах ничего не знает об охоте и рыбалке, но очень хорошо ищет ягоды к их привалам с едой. От мяса, правда, юноша почему-то отказывается, сказав, что его подташнивает от запаха даже приготовленных животных. И эта рутина путешествий становится будто новой страничкой в истории поисков Минхо. Чистой страничкой. В ней нет места прошлой жизни, словно никогда не существовало ни родового замка, ни историй про фениксов, ни страны, которая настолько запуталась в своей истории, что забыла истоки. Почему в одних местах о фениксах помнят до сих пор, а где-то уверены, что это не больше, чем страшные сказки про кометы? В своих раздумьях бывший аристократ иногда совсем забывает о внешнем мире, погружаясь в мысли и пытаясь отыскать тот фрагмент истории, который никак не стыковался с героизмом предков. Джисон в эти моменты осторожно подсаживался рядом, грея тёплым бочком и приобнимая очевидно уставшего Минхо за плечи. Пока они молчат, их сердца сплетаются воедино, Джисон не лезет дальше нужного, лишь греет и ждёт, пока Минхо очнётся. Ли не может принять, что зашёл в тупик, что всё идёт к мысли о провале. Иногда он обнимает Хана так крепко, боясь, что своим решением погубит монаха. Джисон не заслуживает быть рядом с ним, потому что он достоин куда большего. Теперь придётся идти вперёд не ради метафорической чести, а ради чужой жизни, за которую Минхо сам взял ответственность. Ни одно солнце не должно встретить свой закат по чужой вине. — Я могу помочь тебе? — шёпчет Солнышко, обнимая лежащего Минхо со спины. Его ладони медленно обводят плечи, пока Ли не накрывает их собственной рукой. В шалаше прохладно, и они оба под одной накидкой, служащей одеялом. Монах никогда не может уснуть далеко, неизменно оказываясь так близко, что едва не сплетается с юношей воедино. Минхо благодарен. — Пообещай, что будешь жить так долго, как только сможешь, — едва слышно говорит Минхо. Он и сам не знает, почему, но чем дальше они уходили от деревни, тем меньше он был уверен в своей конечной цели. Слова Настоятеля ударяли по ушам колокольным звоном. «Или ты, или он» — Если ты не сдержишь такое же обещание, я его забуду, — обиженно отвечает Джисон, прижимаясь щекой к чужой спине. Его самого не слишком пугала эта неопределенность, в конце концов, это лучше, чем продиктованная извне стабильность. Если счастье должно быть ярким и коротким, он примет его. Минхо хрипло смеётся и целует руку монаха прямо над жёлтым браслетом. Хан недоволен, он хлопает охотника по груди, намекая повернуться и совершенно без предупреждения целует в кромешной темноте. Это не были те прощальные поцелуи в келье, это не был тот поцелуй в руку от Минхо. Джисон мягок. Насколько может, усмиряет любой пыл, гладит лицо Минхо с любовью, почти улыбается, чувствуя, как легко сдаётся напору Ли. В лесу не так тихо, как в келье храма. Здесь нет преграды ни моральной, ни из стен святыни. Ощутив во рту чужой язык, Минхо удивлённо вскидывает брови. Без своего воздушного одеяния монах кажется ещё тоньше, его касания такие же невесомые и желанные, а даже самый слабый напор Минхо оставляет на нежной коже россыпь следов. Хан дышит чаще и глубже, но не сводит взгляда с губ охотника, таких же порозовевших и блестящих от влажных, уже совсем не невинных поцелуев. Кто же знал, что стеснительный юноша, краснеющий от одного разговора с Минхо, может таким надтреснутым голосом звать своего любовника, скидывать с плеч мешающую рубашку и прижиматься без стыда. Ли не может успокоиться, ему хочется целовать каждый миллиметр чужих плеч, дрожащие ресницы и видеть, как Джисон теряется в собственных ощущениях, согревая даже воздух вокруг себя. Любить Джисона словно всегда было прописано в истории Минхо. Он был создан для любви, для того, чтобы быть самым светлым существом на планете, чтобы гладить его по взмокшему лбу и улыбаться друг другу, без слов покрывая лица поцелуями.

➿

Быстро выясняется, что вся грусть Минхо объясняется приближающейся болезнью. Непонятно, простудился ли он, когда перетаскивал неумеющего плавать монаха через реку на спине, или же так разволновался от побега, что организм не выдержал тяжести собственных мыслей. К счастью, его это не слишком сбивает с ног, только вот Джисон тревожится, то и дело предлагая сделать привалы. На Минхо надели всё, что только можно было надеть, а сам монах отобрал часть вещей, отрицая собственную усталость. Охотнику не очень верилось в свою простуду. Он чувствовал что-то странное, становящееся ближе с каждым их шагом из леса. Густые кроны деревьев постепенно сменялись сереющими, даже не желтеющими листьями, а воздухом дышать становится так сложно, словно он высох и раздирал лёгкие изнутри колючей пустыней. Джисон и сам притих, подозрительно оглядываясь на непривычный его глазу пейзаж. Они пробыли в бегах уже некоторое время, можно сказать, что монах даже чему-то научился, совладал с костром, готовкой супов и сборкой шалашей. А что делать, когда трава под сапогами вдруг становится похожа на мёртвую? Даже стволы странно изгибались, будто уворачиваясь от невидимой путникам опасности. Минхо сглатывает болезненный комок в горле, осматривается и не пускает Хана впереди себя. Монах послушно идёт следом, внимательный и ловящий любые перемены в настроении охотника. Травы больше не было. Деревья темнели и лишались листвы, в повисшей тишине было слышно только то, как они ступали по неживой земле. Минхо уже видел нечто похожее однажды. В таких местах ещё долго не будет ничего живого, пока природа не оправится от удара и не перекинет заросли в погибшую часть. Только вот, если сначала казалось, что это лишь небольшой участок, застигнутый врасплох пожаром, то теперь было видно — земля пострадала так, что на месте выженного леса легко поместились бы земли кого-то из рода чуть проще Ли. Джисон испуганно оглядывается. Страшный лес будит в нём искренний ужас и воздух пахнет костром. Не тем, который он сооружает с Минхо, тот огонь спокойный и полезный. Тут же пламя когда-то ревело и уничтожало всё без разбору, страдая от собственных разрушений. — Что тут произошло? — Фениксы, — тяжело выдавливает из себя Минхо. Записи из деревни не солгали, в этой местности действительно когда-то было место, объятое огнём фантастической птицы. Можно было заметить, что где-то сломаны деревья, где-то прорыты такие овраги, что страшно представить размеры этих существ. Или их силу. Как же тогда предок Минхо смог его победить? — Зачем им это делать? Зачем вообще кому-либо так издеваться над лесом? — почему-то в голосе Джисона стоят слёзы, на которые Минхо с удивлением оборачивается. Хан очень сильно побледнел, а золотистые волосы как-то потрясённо померкли, монах страдал от одного нахождения в таком наполненном болью месте. — Когда-то мой предок убил последнего феникса и сделал нашу страну спокойной. Я не знаю, как он это сделал, но люди сильно настрадались от этих монстров. Они спускались откуда-то сверху, поджигая деревни, леса, людей. Воровали даже иногда жителей, никто больше не видел тех, кого они забирали. Их хвосты остры как лезвия, видишь? — охотник проводит пальцами по глубокой борозде на коре ближайшего дерева, — столько мирных жителей потеряло покой из-за них. Если бы я мог показать это место Королю… — Смотри! Там что-то есть. Парни замечают вдалеке странную конструкцию, при приближении оказавшуюся вбитым в землю деревянным столбиком. Джисон не отходит от Минхо ни на шаг, держась за чужой рукав и боясь подходить к странному месту. Почему-то это всё напоминало могилу, особенно столб с вырезанными на нём словами. Их чтение занимает некоторое время, но Ли чувствует, что холодеет с каждым прочтённым символом. «В память об уничтоженном зле. В память о ребёнке, чьего имени я не знал» — Тут…— Минхо запинается. Это место и так не вызывало никаких тёплых чувств, а теперь и вовсе стало противно до тошноты. — Это не могила, — едва слышно шепчет за его спиной Хан. Его голос можно было даже не услышать, но висящая густая тишина разнесла его слова на всё поле, тут даже деревьев не было, лишь этот столб. Охотник смотрит растерянно, а Джисон закрывает лицо. — С чего ты взял? — Он…— монаха начинает трясти от накатывающего страха. Вместо шорохов собственной одежды в ушах стоит хруст веток и крики за спиной, сбитое дыхание и сердце, от чьих ударов больно пульсировало в ушах, — он…вёл записи…когда всё закончилось, он не смог их сжечь и закопал там. Юноша указывает на столб. — Я будто был рядом, но он меня не видел? Совсем близко, хоть ладонь протяни…ещё он говорил со столбом, что-то про долг. — Кто он? Джисон? — охотник быстро оказывается рядом, догадавшись, что к монаху резко возвращаются потерянные воспоминания. Похоже, маленький Хан оказался свидетелем битвы с фениксами, и именно это событие травмировало его настолько, что он забыл всё свое детство. Но тогда почему «в память о ребёнке, чьего имени я не знал»? — Минхо, у меня так голова болит, — юноша хмурится и закрывает глаза, потирая золотистую макушку. Держащий его за руку Ли очень вовремя чувствует как младший оседает, и помогает ему сесть на землю. Лицо Джисона оставалось белым. — Тебе плохо? Наверное, нам стоит вернуться сюда позже и… — Давай уйдём. Пожалуйста. Это очень плохое место, — Хан быстро моргает и в уголках глаз можно легко заметить начинающиеся слёзы. Минхо удивлённо кивает и помогает ему встать, коря себя за то, что привёл чувствительного Джисона прямо туда, где ему быть не стоит. — Давай перед уходом убедимся, что там уже давно нет никаких записей? — Я знаю, что они там есть, — тихо отвечает Хан. — Разве столб не выглядит так, будто стоит тут дольше наших жизней вместе взятых? Хей, что с тобой? Солнышко? Джисон слушает Минхо. Пытается, вникает в каждое слово, но вместо родного голоса слышит то, чего никогда не хотел слышать. В ушах вновь крики. Нечеловеческие, полные боли и отчаяния, прощания, которое они, в силу своей природы, могут и не вспомнить.

➿

Когда родился Хан, в его семье было уже двое детей, а он оказался самым маленьким и единственным унаследовавшим золото волос как у матери. Ему нравилось дёргать старшую сестру за алеющие кончики косы и греть ладошками камни в горах. Покрытые инеем, они забавно оттаивали ровно по форме джисоновой руки, маленькой и пухлой. Когда так делал отец, Хан вставал прямо перед камнем и гордо выпячивал грудь, едва небо носом не царапал, воображая, что широкие отпечатки ладоней на инее это не отцовские руки, а его будущие крылья. Родители говорили, что в птиц обращаться можно только в случае опасности. Джисон мечтал увидеть как мама превращается, он знал, что её перья длинные и самые-самые красивые, что солнце так её любит, что даже поцеловало в волосы. Его волосы тоже были золотыми и поэтому он верил, что однажды осветит своим хвостом все верхушки гор, которые видел через окно их маленького дома. Можно сказать, что жизнь для него была полна сказок и предвкушения будущего. В конце концов, Фениксы рождались редко и их семье повезло, что детей получилось аж трое. Это было больше, чем у других, но из-за этого было сложно найти кого-то для игр по возрасту. Джисон был мелким и шустрым, играть со старшими детьми было нелегко, но он наловчился, убегал быстрее всех и считал, что в жизни самое сложное — утащить со стола лишний пирожок с вишней. Горячий, сладко пахнущий и обсыпанный сахарной пудрой, мама пекла их в форме рыбок и говорила, что папа подарил ей целый поднос, когда ухаживал за ней. — Мааааам, а кому мне дарить рыбок? — ноющим тоном спрашивает Джисон, вертясь рядом с матерью и прячась за её широкими рукавами верхнего халата. Его собственные рукава не были настолько длинными, взрослые говорили, что только умеющие летать фениксы носят такие рукава, а Хан так завидовал, что накидывал на крохотные плечи мамины накидки и подметал полы подолом своего одеяния. Ему так хотелось быть как старшие, чтобы его брали с собой в другие деревни, чтобы мама ахнула от того, какие у него длинные рукава и как похоже на птиц он будет прятать там своё лицо, если вдруг станет неловко. Впрочем, эта привычка была даже у малышей, нередко они утыкались носом в сгиб локтя и хихикали, имитируя то, как прячутся старшие фениксы. В период свадеб только так и ходили, всюду шуршали рукава, звучал смех, а на руках молодых парней и девушек красовались разноцветные браслеты. Если бы время можно было вернуть, он бы пожелал навсегда остаться в тех годах. В его последний год сначала пропала сестра, а потом мама. Первая, вероятно, поддалась любопытству и спустилась с гор, ведь внизу жили люди. Джисон слышал, что они очень чудны́е, а ещё ужасно похожи внешне на фениксов. Только без рукавов. Иногда случалось так, что молодняк терялся в людских поселениях, для спуска с горы приходилось неизменно обращаться в птиц, так что незамеченными к людям попасть было невозможно. — А что с ней сейчас? — спрашивал маленький Джисон у матери, когда та, убитая горем, гладила его по золотистым локонам и роняла горячие слёзы на расшитое птицами одеяние. — Наверняка, она так сильно испугалась, — тихо отвечала женщина, прижимая сына к себе, — что запуталась в ветвях деревьев. Знаешь, они такие низкие внизу, фениксы вечно цепляются за них, а потом приходят люди и… — И? — мальчик поднимает голову. — И если она…потеряет память, то уже и не вспомнит, что когда-то была фениксом. — Тогда папа придёт и заберёт её, чтобы она вспомнила. Я расскажу ей, что ты наша мама, что мы вместе пекли рыбок, что у брата уже есть браслет, а ещё, можно мы скажем ей, что она пока не выросла для рукавов? Тогда я буду не один маленький! Мама тогда улыбнулась.

➿

То, что она пойдет за своим дитя, было очевидно, но смириться никто так и не смог. Джисон помнит, что много плакал и умолял отца и брата вернуть её, говорил, что сам пойдёт, научится становиться птицей и обязательно найдет всех. Люди находят их дом быстрее, чем Хан получает право носить длинные рукава. Под нечеловеческие крики он бежал за руку с братом, спуск с горы казался чем-то запретным, но сейчас только это могло спасти их от чужого оружия и жестокости. Вокруг всё было объято пламенем, из домов доносились вопли обращённых и предсмертные слёзы тех, кому не удалось противостоять нападавшим. Как же маленькому фениксу хотелось закрыть глаза и больше никогда не видеть ни огня, ни напуганного брата, ни этой дороги, что заканчивалась обрывом. Не так себе он представлял первое превращение в птицу. Оно должно было быть красивым и праздничным, вокруг бы были члены семьи и друзья, он бы аккуратно учился всем тонкостям полёта, а потом поклялся бы помнить всё до последнего язычка пламени. Хан неуклюже следует за братом, пытаясь совладать с потоками ветра в перьях, а за спиной остаётся мирное детство, его полусгоревший дом и воспоминания о нежных руках матери. Было так страшно, что он против воли орошал землю драгоценными слезами, там, где падали капли, расцветали алые цветы, напоминающие о птичьем горе. Он ещё слишком мал для таких потрясений, настолько, что когда им удаётся найти достаточно просторные места для приземления, Хан даже не может вернуться в образ человека. Старший брат успокаивающе гладил его по перьям, пытался объяснить, как можно успокоиться и попробовать ещё раз. Благо, рядом была речка с песчаным берегом, там на какое-то время удалось остудить горящие перья. Разводить лесной пожар в их планы точно не входило, однако и долго так молодой феникс бы не прожил. — Ты только не испепеляйся, хорошо? Иначе забудешь всё, ещё сложнее будет, чем сейчас, — у брата не очень получалось совладать с Джисоном. Его неугомонный характер могла понять только такая же неусидчивая мама. Но рядом не было никого, кто помог бы двум едва живым детям. Пусть даже с крыльями. Хан очень старается держаться. В воде ему очень холодно и неприятно, она тушит его пламя и отнимает силы, хочется вылезти, отряхнуться и взмыть в воздух, разнося зовущий клич по всей округе. Брат запрещает шуметь, говоря, что они не ушли далеко и поблизости запросто могут оказаться люди. Встретить людей Джисон боялся больше всего на свете. Поэтому через два дня он, наконец, сумел снова стать человеком.

➿

Они быстро справляются с тем, чтобы понравиться людям. Маленький, испуганный Джисон держался рядом со старшим, не отпуская его руку и слушая, как его брат самозабвенно врал про потерю родителей, про несчастный случай и то, что они две сироты, которым некуда пойти. Для Хана это всё — ложь. Он надеется вернуться к себе домой, настолько, что сбегает из чужого гостеприимного дома в тот же вечер, снова обращается в феникса и отчаянно зовёт всех, кого может вспомнить. Отца, который оставлял большие отпечатки на камнях. Мать, чью улыбку он любил больше солнца. Сестру, брата, соседского мальчишку с курносым носом, соседей, знакомых. Он кричал так громко, что в конце концов оказался услышан тьмой. У человека с густой бородой были острые скулы и тяжёлый, уставший взгляд. Он не торопился, хоть и двигался быстро, его движения были точными и продуманными. Джисон убегал так быстро, как только мог, но его неумелые крылья застревали в кустарниках, а съедающее траву пламя было слишком медленным, чтобы освободить застревающего феникса. Преследователь пах смертью, мальчишка чувствовал, что он был такой же, как и люди, пришедшие в деревню, его не интересовало, что феникс странно маленький и шумный, что он даже бегает неловко, как новорождённый птенец. В конце концов, он настигает Хана. Прямо на поляне, что уже покрывалась пламенем с крыльев истерящей птицы, Джисон бьёт по земле длинным хвостом, надеясь, что это отпугнёт человека. Но не было ничего, что могло бы им помешать. Когда перед глазами замирает клинок, мальчишка уверен, что слышит как где-то разбивается хрупкая скорлупа его жизни. Где-то там, где он уже не вспомнит об этом. Его предсмертный крик разносится по всему лесу, огонь глотает поляну целиком, опаляя человека, а потом всё стихает. Не было больше ни пламени, ни последнего найденного птенца огненной твари. Немолодой лорд из рода Ли сильно пострадал, сразив опасное существо. Ожоги покрыли бо́льшую часть тела и он бы не выжил, если бы не имел при себе средств для спасения. Фениксы всегда погибали, унося с собой всё вокруг. Словно пытаясь наказать мир за то, что они их истребили. Ни одна живая душа не видела тела последнего феникса, по сказкам, их пепел походил на золотую пыль, настолько мелкую, что невозможно набрать в ладони — её моментально уносил ветер. Ли говорил, что битва была великой, что монстр яростно сражался с ним, собираясь уничтожать людей и дальше. «Не было больше ни криков испепеленных, ни света, затмевающего солнце. Королевство Феникса расцвело из плоти врага, доказав своё могущество перед другими народами. Лишь стойкие духом и храбрые до безумств могли совершить такой великий подвиг» Много лет прошло, поколения сменялись, страна нашла для себя имя, но до сих пор ни в одной книге не было упоминания о безымянной могиле мальчишки, в которого обратился убитый героем феникс.

➿

Сокрушенный вопль Джисона глушит Минхо, что уже бросился вперёд, едва монах схватился за голову, мотая светлыми волосами из стороны в сторону и раскачиваясь в нездоровом припадке. К нему волнами возвращается память, издевательски подкидывая лица членов семьи вперемешку со сценами горящего леса. Того самого, что окружал его сейчас, только голос огня больше не глушил округу. Лишь задыхающаяся истерика Хана. — Джисон?! Минхо отчаянно пытается привести монаха в себя, но того крупно трясёт, он ревёт так, словно вся боль этого места сосредоточилась в его сердце, разрывая то от смеси воспоминаний. Хан против воли начинает нагреваться, охотник чувствует эту сквозь рубашку на спине юноши и пугается, решив, что его собственный недуг перешёл на Джисона в такой агрессивной форме. Он кидается к походной сумке, надеясь что вода как-то поможет истерике парнишки, но то, что происходит дальше ему кажется самым настоящим дурным сном. Так не бывает в жизни. Солнышко вспыхнул как свеча, его лицо всё ещё было скрыто ладонями, но после вспышки не было ни рук, ни золотых волос, ни юноши с родинкой на щеке. В книжках фениксы были страшные и пугающие, но то мгновение, когда Джисон взмыл в небо, затмевая солнце ало-золотистыми переливами перьев, было самым прекрасным, что Минхо видел в своей жизни. Мощные, уносящие ввысь крылья, длинный, напоминающий падающую звезду, хвост. Небольшой тёмный клюв раскрывается в болезненном кличе по тем, кто не вернётся. Оставшийся на выженной поляне Минхо стоит ещё долго, пока до него не доходит. Джисон. Его Джисон, монах, потерявший память, но помнящий старый деревянный столб. Превратился в феникса. Упав на колени, он понимает, насколько было ошибкой забирать Солнышко из деревни. Настоятель, очевидно, знал, о чём говорил, предупредил, но позволил им уйти, оставляя это потрясение на плечах двоих глупых ребят. Феникс, влюблённый в потомка своего убийцы — чем не идеальная сказка внутри стен дворца?

➿

Под столбом действительно находится полураспавшийся мешок с маленьким ящичком, которому по виду было больше полувека. Минхо не хотел бы знать всё то, что он увидел в тех записях. Ценнейшие записки от героя их семьи, того, кто уничтожил наибольшее количество фениксов, могли бы стать ключом к спасению семьи Ли. Минхо бы показал всем это место, записки, найденные им в пути истории. Рассказал бы всему миру, что среди людей до сих пор могут жить фениксы, ведь они легко теряют память, особенно, если резко меняют обличья. На осознание всего того ужаса, что пережили невинные существа, у бывшего аристократа уходит больше трёх дней. Он с отвращением дочитывает чужой дневник и понимает, насколько выдуманными были истории о боях. В своих заметках убийца не приукрашивал, говорил о том, что мазь из некоторых трав помогает быстрее справиться с ожогами после победы над птицами, что их пепел после смерти светится странным золотым светом, а ещё что почти все фениксы после смерти обращаются в людей. Хоть на выженной земле это и сложно, но потомок Ли разводит огонь. В его голове звенела одна ясная мысль: «Мой род основан монстром». Не героем, спасшим страну. Не сильным воином, сумевшим совладать с магическими существами. Во всей этой истории на тёмной стороне были совсем не златокрылые птицы, ищущие сородичей среди людей. В огонь летят все записи Минхо за прошедший год. Все истории, улики, карты. Осознание того, что Джисон увидел в нём свой самый большой страх, душит так сильно, что по ночам Минхо обнимает себя за плечи и жалеет, жалеет, жалеет. Что у него так и не хватило сил, чтобы защитить Джисона. Он возвращается в фамильный дом через пару недель. Долгий путь и правда до неузнаваемости изменили гордого и упрямого наследника, что должен был принести честь и процветание их роду, неуходящая простуда разыгралась с новой силой на фоне его потрясений и тяжёлой дороги. Но что хуже всего — Минхо возвращается с пустыми руками.

➿

И первое, что он видит при возвращении — чёрный конверт с золотой печатью, настолько безвкусной, что он моментально узнаёт почерк своего вечного нежеланного соперника. Приглашение на собственную казнь кажется злобной шуткой неумеющего шутить монарха. Минхо нервно смеётся, раскрывая письмо и читая о своей госизмене. Ему нечего сказать на эти обвинения, зато молодой Господин объявляет слугам, что все заслуги его семьи не стоят и гроша. Пусть же то имущество, что пока он имеет при себе, уйдёт нуждающимся, а не жаждущему победы Королю. Юноша не может смотреть на изображения фениксов по всему замку. Это похоже на издёвку, отвратительную насмешку над теми, кто пал от собственной чистоты души. Минхо срывает гобелены со стен спальни, выбрасывает эти чёртовы книги, избавляется от всего, что хоть как-то походило на фениксов. В каждом алом пере, изображённом на гербе, ему видились слёзы погибших птичьих детей.

➿

Кажется, из его казни хотели сделать полномасштабное шоу, только фейерверков бы не хватало, настолько готовился Король. Вокруг замка регулярно дежурила стража, Минхо иногда видел их из окон, но большого интереса не проявлял. После возвращения он потерял вкус к жизни. Ему не хотелось ни вкусной еды от лучших поваров, ни посещений от старых друзей, которые пытались увидеться с приговоренным перед казнью. Со всех сторон слышался надменный ужас в абсолютно искуственных голосах, жаждущих лицезреть гибель такой важной исторической фигуры. Минхо не думает, что его роль столь важна в истории. В конце концов, он не сделал ничего великого, не подтвердил статус семьи, не женился на первой красавице, не бросился на войну с врагами. Его врагом стала собственная наследственность, из-за того, что когда-то кто-то был злодеем, он теперь ощущал тяжесть этой ноши на своих плечах. Предки совсем не переживали из-за содеянного. Молодой бывший аристократ вечерами сидел у окна, в последние дни наслаждаясь одиночеством и собственными мыслями. Казнь его уже не пугала, к своей фамилии он охладел. Даже его смерть ничего не исправит, это не вернёт Джисону семью, не вернёт тех, кто не заслужил такого. Только позволит Королю вздохнуть спокойно. Разглядывая тёмно-зелёный браслет на своей руке, юноша вспоминает каждый золотой локон, звонкий смех и неловкую улыбку. Ему очень хотелось думать, что Джисон вернулся домой невредимым, что Настоятель простил его и простит когда-нибудь самого Минхо. И хоть мысль о том, что их нежеланный рассвет наступил непозволительно быстро, злила, Ли не жалел ни об одной минуте, проведённой вместе с Солнышком. Жаль только, что чёртова простуда и не думала оставлять его перед смертью.

➿

За день до казни Король решает, что хватит уважения к Минхо, он достаточно отдохнул у себя после возвращения, так что приговорённого забирают из дома (какое облегчение), и увозят прямиком в замок. Трусливый правитель не суётся в темницу, в которую сам же и приказал поместить бывшего Лорда Ли. Никто из стражи даже подшутить не может, хотя им ничего не будет за это, завтра Минхо казнят на глазах у тысячи людей, что когда-то верили в его благородство. Просто лицо у Ли абсолютно пустое. Он должен был вернуться злым, расстроенным, испуганным, в конце концов. Но Минхо будто что-то потерял. Вся его жизнь строилась на чужой крови, его такая вещь сломала сильнее, чем приближающаяся гибель. Смерти он в глаза уже успел в дороге посмотреть, а вот на правду насмотреться не смог. Сразу становилось больно и отвратительно, он действительно чувствовал себя соучастником этого кошмара. В день казни выглядывает солнце. Он видит это, когда открывается дверь перед стражниками, что пришли его сопровождать. Примерней заключённого нельзя было найти, никакого сопротивления, криков, мольб. Лишь пустое осознание неизбежного. Минхо бы не смог сказать людям правду. Это сделало бы вещи намного сложнее, страна и так нуждалась в новом стержне, краем уха бывший аристократ слышал, что готовится указ об изменении герба и официального названия их государства. Пусть же выжившие фениксы живут в покое. Их больше не будут искать и истреблять. На придворцовой площади было не протолкнуться. Слухи об измене Минхо обрастали новыми подробностями, говорили, что он совершил что-то совсем страшное, раз его, приближенного к Королю чуть ли не с рождения, решили убрать таким громким способом. От солнца было немного больно рассматривать облака на небе. Меньше всего сейчас хотелось видеть людей внизу и их изучающие, как зверя в клетке, взгляды. Минхо, может, и смягчился, найдя для себя нечто особенное во время поисков феникса, но гордость так легко не убрать. Видя, что сын Ли не позволяет себе дать слабину, толпа недовольно гудит, ведь все надеялись хотя бы на тень эмоций на этом всем знакомом лице. Список обвинений, который ему объявили, тянул на заядлого преступника, а не благородного сына, что искал правду. Минхо плевать. Когда глазам становится невыносимо смотреть на солнце, он просто закрывает их, надеясь, что так не будет видно единственное чувство, оставшееся на затворках сознания. «Если ты не сдержишь такое же обещание, я его забуду» Прости, Джисон, но, кажется, Минхо нарушает свою часть уговора.

➿

Или он очень попытался это сделать, ведь Минхо может быть сколько угодно понимающим своё шаткое положение, склоняющееся в сторону отсечённой головы. Жуткий, звериный рёв оглушает площадь и Ли во главе с ней, сначала он решает, что это Король так радуется его кончине, что совсем звереет, но нет. Крик был действительно пугающим, люди чуть ли не врассыпную бросаются в разные стороны, а палач, уже собиравшийся, вообще-то, вершить правосудие, очень шустро ретировался. — Я ОТОМЩУ ЗА ВСЕХ! — оглушает во второй раз феникс, опускаясь на край деревянной платформы. Минхо закован и повернуться не может, но ему кажется, что длинные перья и золотистый хохолок очень знакомые. В глазах непривычно защипало. Намерения совсем не сказочной птицы были понятны как божий день. Расправа над потомком своего врага, разве монстры, вроде фениксов, могли упустить такой шанс? Никак нет, множество людей стало свидетелями того, как приговорённого Минхо уносит в лапах самый настоящий огненный кусочек ненависти, ревущий о том, что после совершения мести он упокоится и сам. От такого бреда Минхо в его лапах едва не смеётся. Снизу не слишком хорошо видно, феникс двигается очень быстро, но даже так заметно, что у самого клюва одно из перьев заметно темнее других. Как родинка на щеке. Похоже, настала очередь Джисона спасать Минхо.

➿

Забытье, настигшее человека на фоне обострившейся болезни, длится дольше, чем все рассчитывали. Ли мучается от лихорадки и не приходит в сознание, бормоча про вину и то, что Джисон обещал прожить долго. Молодой феникс не отходит от постели Минхо, игнорируя то, что его собственных знаний едва хватит, чтобы помочь с приёмом лекарств для больного. У них не так много врачей в деревне, но все, кто смог, попытались помочь Хану и тому, что он натворил. Настоятель не ругался, когда перепуганный феникс завалился во двор храма в виде птицы, Джисону быстро помогли успокоиться, а после ведра ненавистной воды он и вовсе сумел обратиться в человека, повиснув на Настоятеле воющим грузом. Воспоминания, смешанные с настоящим, мучали юного монаха и ему потребовалась помощь в принятии действительности. Всю его жизнь, что он начал в этой деревне, его окружали фениксы. Взрослые, молодёжь, дети — численность тех, кто спасся после страшных гонений, преобладала над людьми. Джисон был одним из тех, кого нашли после перерождения, периодически старшие отправлялись на изучение ближайших лесов, и именно там обнаружили всем знакомую золотую пыль, в которой к тому моменту уже лежал ребёнок. Фениксы не были бессмертны в общепринятом понимании этого слова. Они погибали от оружия, несчастных случаев, даже болезнь могла унести жизнь птичьих детей. Неизменным оставалось перерождение из золотой пыли, они словно начинали жизненный цикл заново и не могли вспомнить предыдущую жизнь, если нечто столь же сильное, как гибель, не потрясёт их до глубины души. Для Хана потрясением стал лес, в котором он погиб и расстался с семьёй, именно то самое место вернуло ему память о первой жизни. Вся боль, забытая после гибели, вернулась в разы больше, сначала он мог только без остановки рыдать на руках у старших монахов, искать семью среди таких же потерявших главное в войне со временем и страхом. Многое пришлось понять заново. Он открыл для себя новую книгу жизни, собрав воедино все оторванные листы, и теперь должен был решить, как ему поступить. Вернувшаяся память позволяла принимать более серьёзные решения, всё же, теперь кроме своей любви, он познакомился и с ужасом прошлого. Минхо не был похож на своего предка, но само знание их родства делало так больно, будто после каждого произношения его имени Джисону возвращали меч в сердце. Но он свой выбор сделал ещё в храме, не зная ни Минхо, ни себя. Позволил древней магии обвиться вокруг их рук, сплетая ладони вместе навсегда. Что тогда, что сейчас — Хан не сомневался в том, что его выбор правильный. Ли ни разу не заставил в себе сомневаться, он был именно тем человеком, рядом с которым феникс остался бы даже сейчас. Осталось лишь дождаться, пока Минхо очнётся. Джисон верит, что это вопрос времени.

➿

Так как Ли в лазарете ни разу не был, его окружение сначала напрягает. Он определённо не так себе представлял королевскую темницу, но чем больше он об этом думал, тем больше вспомнинал, что после темницы было много всего...интересного. Несложно догадаться, куда именно его принёс Джисон, учитывая, что тут, кажется, все знали о его происхождении. Не было гарантий, что он один такой, и потому появляться снаружи Минхо расхотелось в первые же пару минут пробуждения. Благо, в этот момент он был один, и хоть стоящий рядом стул и целый стол каких-то лекарств говорили о том, что он тут уже долго, он совсем не торопился вставать. Такая лихорадка с ним случилась впервые, очевидно, организм не выдержал долгого путешествия и попытался хозяина хорошенько прибить. Даже в родном доме ему не стало легче, а вот сейчас, под тонким, знакомо пахнущим жасмином, одеялом он ощущал себя в разы здоровее. Сил подняться всё ещё было немного, но этого хватило, чтобы обернуться и выглянуть в окно. Сегодня тоже было солнечно. А, возможно, причиной тому был Джисон, стоящий во внутреннем дворе храма и проверяющий что-то в рукавах нового жёлтого балахона. На свету его волосы непривычно переливаются и чуть подрагивают, словно мельчайшие золотистые пёрышки. От ветра они взлетают и светятся, так красиво, как даже раньше не было. Переливы в волосах делают образ Джисона ещё более нереальным, но усталый вид и печальное выражение лица выдают непокидающую его тревогу. Наблюдать так, с расстояния и через окно кажется более позволительным, чем личная встреча. Минхо волнуется, так, что даже скидывает с себя одеяло и надеется, что то, во что он одет — хотя бы прилично. Если это сон перед тем, как он исчезнет, разве не может он встретиться с Ханом ещё раз? — Солнышко. Джисон оборачивается так быстро, что волосы-перья чуть подлетают, даже вечные невероятные рукава почти взмывают до локтей от голоса Минхо. Феникс смотрит влюблённо и разбито, в его сердце столько страхов и облегчения, что он останавливает себя в шаге от юноши, порываясь обнять бывшего охотника. На языке слишком много всего, он даже не знает, с чего начать, но самое главное, что они оба тут. Вместе. Без жертв. — Знаешь, у нас после такого… — Женятся, — твёрдо заканчивает Минхо, делая первый и последний шаг к Джисону.