Зверь

      Это продолжалось бесконечно.       Из раза в раз, снова и снова, очередной шаг в замкнутый круг грязи, ненависти, боли и страданий; Алатус не считал дни, месяцы, года… Или даже столетия. Он смиренно ждал хоть какого-нибудь конца — для себя, для хозяйки, для всего мира. Чтобы произошло хоть что-нибудь! Надежда в нём жила долго.       Жила.       Выяснилось быстро — никто не придёт, не поможет, и самому ему не спастись из вечного рабства. Не отмыть чужую кровь, впитавшуюся в кожу, не познать прелести жизни, не испытать настоящих чувств.       Вспоминать о том, что когда-то это было мечтой, сейчас ему даже смешно. Не по-настоящему, но с тоской и нервами.       Алатус не знает мира, не знает отдыха, не знает, что способен быть свободным, подобно своей стихии. Подчиняется, следуя хвостиком за хозяйкой, исполняет любой строгий приказ и несёт многотонную карму; порой он путает кошмарные сны с реальностью, ведь их не отличить друг от друга, — боль преследует в обоих мирах, цапает за пятки и режет душу на миллионы кусочков. Сшивает наживую, чтобы затем снова разорвать. Ему недоступны покой, забвение, тишина, но он слишком хорошо осведомлён о насилии, жестокости, пороках. Он знает чужие сны — сны убитых им душ, знает их последние желания, слышит в истериках слёзные мольбы о пощаде, но всё равно заносит оружие, жмурясь, чтобы кровь не брызнула в глаза. Очередной грех — одним больше, одним меньше. Ему всё равно. Это не закончится.

***

      — Мерзость, — выплёвывает Архонт Снов, хватая когтистыми руками тело перед собой за подбородок. — Себя видел? Грязное ничтожество, ты меня позоришь!       Звонкий шлепок ладони Алатус только слышит — уже не чувствует. Он изнемождён, обезвожен и сильно голоден; весь побитый, не имеет возможности даже поднять повреждённую руку, чтобы утереть кровь из носа. Кажется, он сильно ударился о траву, — хозяйка пнула под рёбра и теперь возвышается над головой. Адепт почти не дышит, хрипит и пытается держать глаза открытыми в попытке найти хоть одну звёздочку на небе. Тщетно. Осенние ночи балуют туманами, но никак не ясной погодой.       — Поднимайся, — она рычит и хватается за чужие волосы.       Алатус старается подчиниться, но у него выламывает каждую косточку, и любое шевеление приносит боль.       Не сумел исполнить приказ вовремя. Последует наказание.

***

      Он вот-вот задохнётся. Хозяйка елозит промежностью на его лице, прочно держит голову бёдрами и смеётся гадко так, противно-довольно. Ей в радость ощущать чужой страх и, о, она точно знает, как сильно этот малец её ненавидит. Но ничего, совершенно ничего не может сделать против; он не контролирует то, как в попытках найти глоток кислорода хватается за чужие ляжки, пытаясь безуспешно отстранить, из последних сил дёргается и громко мычит, изламывает брови и жадно-жадно вздыхает до коликов в лёгких, когда Архонт Снов поднимается и любовно смотрит на проделанную работу: у пока ещё юного адепта всё личико испачкано выделениями, по уголкам глаз бегут слёзы, а во взгляде — чистый ужас и отвращение.       «Ох, неужели тебе так не нравится это? Распробуй лучше и старайся!»       Она всегда пугает тем, что будет хуже, и Алатус каждый раз ведётся. Потому что хуже — есть куда, она не врёт.       Он изо всех сил подавляет рвотные позывы, когда языком проходится меж половых губ, не может дышать и в один момент просто позволяет брать себя вот так — снизу, через унижение, просто лишь бы когда-нибудь это закончилось. Его тянут за волосы, и тогда приходится глотать, глотать всё, захлёбываться и повторять вновь и вновь, пока ей не надоест или пока она не кончит об молодое лицо.       Алатус едва поддерживает сознание, когда она бросает его на охладевшем камне и уходит, ради того, чтобы повернуться набок и стошнить. Ему противно, как же сильно ему противно. Подобное наказание повторяется не единожды, а он каждый раз послушно играет роль подстилки.

***

      Архонт снов не отказывает себе в прикосновениях. Адепта от каждого из них выворачивает.       Она щипается, веселясь, может прикусить, пощекотать, ударить или погладить, и каждый раз он хочет сжечь себя, чтобы больше такого не испытывать и забыть эти касания раз и навсегда.       Она часто спит с ним. С насилием или без — подминает под себя, давит своей волей, принуждает и питается чужим смирением.       А ему хочется искупаться в кипятке или долго лежать в снегу, чтобы больно стало не только в тех местах, что она тронула, но и во всём теле. Он панически боится прикосновений. Забыть, забыть, забыть…       …не получится. Никогда не получится.

***

      Алатус рад наступлению зимы. Белые хлопья, такие крупные, что можно спокойно ловить ладонью. Или сразу языком. Когда снег укроет земли Ли Юэ более плотным слоем, он ненадолго забудет про голод.

***

      Упав коленями в снег, он плакал. Навзрыд, громко, задыхаясь и до тошноты, до изнеможения. Тело мёртвого товарища перед ним, красит белое в багровый своей кровью и разбросанными рядом ошмётками. Адепт не помнит себя, но помнит страшную жажду и настигнувшее сумасшествие, бесконтрольную силу и желание — убивать. Жестоко, долго, с наслаждением. Кармический долг тянет в ад, и стоило лишь на мгновение потерять над ним контроль…       Алатус сжимает ладони в кулаки, растирая красный снег и выплёвывая чужую кровь. Его снова тошнит, много, и нет возможности даже подняться, похоронить обкусанное им же тело нормально. Кажется, это было то самое дно. Он брошен в тёмный-тёмный подвал и закрыт на семь замков наедине со своими страхами.

***

      Он бесцельно бродит, ловя ресницами снежинки и часто шмыгая носом, чтобы застывшие на морозе капли слёз не раздражали лицо. С тела капает кровь, вечная спутница, в голове миллиарды голосов молят о помощи, а сердце разрывается на кусочки. Это его последняя битва, наверняка последняя — с такими ранами даже адепты долго не живут, а он умудряется всё идти и идти, пока ноги не подкашиваются, вынуждая упасть в ледяные колючки. Немного щиплет раны на щеке… Забавно. Он это заслужил.

***

      Моракс находит его быстрее, чем старуха с косой. Внутри Архонта не ёкает, но ему нужны союзники и не нужны соперники. Он тревожит чужое сознание, говорит так мягко, и Алатус соглашается на всё, только бы больше… не чувствовать. Хоть что-нибудь.       С Архонтом Снов было покончено по-смешному быстро. Сила Гео воистину величественна, и адепту хочется пасть ниц перед новоиспечённым хозяином. Уже по своему желанию.       Но тот ничего не требует.       — У нас с тобой заключен контракт, — напоминает он когда-то, спустя время, когда тело адепта смогло полноценно функционировать. — Ты не обязан делать ничего, что не было в нём обговорено.       Якса кивает, но не верит, что всё может быть так просто. На его лице видно лишь сомнение, но никак не удовлетворение тем самым контрактом. Он смеет сомневаться в честности Бога Контрактов, да ещё и не раз.       — Что ещё я могу для тебя сделать? — решается наконец спросить, на что получает вопросительный взгляд Моракса и его немного усталую улыбку. Тень её, тут же бесследно исчезнувшую.       Якса мгновенно ощутил жар стыда.       — Хорошо. Заключим новый контракт поверх предыдущего, — Архонт возвышается рядом, но смотрит без снисхождения, без надменности. Смотрит, как на партнёра, и адепту хочется заскулить. — Я продолжу брать на себя большую часть твоего кармического долга, ты же защищаешь Ли Юэ, пока сердце твоё бьётся. Не посмеешь убить человека, не посмеешь ему навредить, будешь вычищать карму как только можешь, с моей помощью или без. Когда-нибудь в будущем, будь готов, я призову тебя, чтобы встать плечом к плечу против невозможного, и ты мне не откажешь. Я дам тебе новое имя — Сяо — и ты примешь его. В легендах другого мира так звали тёмного духа, которому пришлось вытерпеть множество страданий в мире смертных. Я думаю, оно тебе подойдёт. В остальном, что не было сейчас мною озвучено, ты волен выбирать путь своей жизни сам.       Адепт затаил дыхание, благоговея перед чужой властью. Так долго быть в неволе и так резко оказаться выкинутым за борт в вольное плавание. Он беспомощен.       И настолько растерян, что не может вымолвить и слова.       Сяо так благодарен, что быстрыми-быстрыми кивками соглашается, не раздумывая.       — Я не приказываю тебе, — продолжает Моракс. — Просто будь мне верным союзником.

***

      Сяо был верным. Самым верным из всех, самым преданным, но не искренним. Он ждал подвоха от Моракса. Ждал год, два, пять лет, десять, но контракт не был нарушен ни разу за всё время его служения. Якса, последний из пятерых, со стороны наблюдал за начинающей процветать гаванью, ночи напролёт сражался с демонами, и хоть Архонт не требовал от него колоссальных усилий, изматывал себя каждый раз. Потому что привык. Потому что так надо. Потому что… за это не последует наказания. Его не ударят, не возьмут грубо и по принуждению. Да, так надо — на износ.

***

      Моракс наблюдал за ним, как за неприрученным зверем: со стороны, с интересом, часто пытаясь протянуть в клетку руку с едой. Сяо отказывался каждый раз. Он был холоден, резок, но со своим мастером всегда предельно вежлив, испытывая безмерную благодарность и страх одновременно. Страх, что когда-то это самое благородство спадёт картонной маской, обличит дьявола, и всё для адепта начнётся вновь.       Архонт долго его не трогает. Не напрягает, не приказывает. Сяо идёт на контакт только через много-много лет.       — Тебе стоит научиться большему доверию, — в один момент задумчиво произносит Моракс, не догадываясь, что тем самым пробуждает в Яксе ужас, стыд и злость. — Скажи, чего ты от меня ожидаешь?       Сяо закусывает губу и опускает взгляд в пол. Мастер перед ним открыт и честен, а он… Столько времени мысленно его порочил, пусть и не специально! Имел наглость усомниться…       Он обещает быть предельно честным с тем, кто всегда был также честен с ним.       — Наказаний, — он тяжело выдыхает и сглатывает. — Издевательств, оскорблений или…       — Даже сейчас? — Моракс хмурится, стараясь разглядеть чужие эмоции. — Ты думаешь, я могу или хочу сделать тебе больно?       — Нет! — Сяо взмахнул руками перед собой. — Я думал так когда-то, но это… Я просто не понимаю, как от этого избавиться, мастер. Мои мысли не поддаются контролю.       Моракс приложил пальцы к подбородку. Предстояла долгая работа.