"Лаковые ботиночки Мистера Красавчика"

      Солнце слепит, сглаживая острые черты его тонкого лица, которое всегда казалось мне таким знакомым, будто я уже видел где-то эти зелёные глаза, не пускающие никого дальше собственного отражения в кофейно-чёрных зрачках. Улыбка немного нервная, выдающая острые белоснежные клыки. Он так часто улыбается, что это кажется немного ненормальным. Волосы чёрные, как южное ночное небо. Он франт и в мелочах. Даже в причёске: выбритые виски, длинная зачёсанная назад чёлка. Он похож на актёра немого кино — на бледном лице ярче всего выделяются губы и глаза. Хрупкая невысокая фигура теряется на фоне небоскрёбов. Бесконечно со вкусом одетый, бесконечно чужой в этом городе. Щёголь в костюме тройка и лаковых ботиночках, появляющихся первыми из дорогих такси.       Такой нагло-спокойный, он даже не скрывается от полиции. Будто специально, заметив мой взгляд, поправляет манжеты рубашки на запонках. Я прячу глаза, впрочем, как и всегда, когда кто-то так же смело, как он, смотрит мне в лицо. Кажется, он улыбнулся мне, заходя в кафе.       Ломкий силуэт скрывается за стеклянной дверью Starbucks и, надо признаться, это самое странное место, в котором мне только предстояло взять преступника. Мне страшно смотреть на него. Такого смелого, такого уверенного. Я забыл, что существуют подобные преступники. Я забыл, что они не всегда прячутся и оглядываются, как загнанные звери. Кажется, в этом случае, загнанный зверь — это я.       Он сидит за одним из столиков. Я подхожу вплотную, и мне снова становится страшно. Так страшно, как не было давно. Он смотрит на меня смущённо с попыткой холодности. Я забываю слова, которые помню наизусть — разбуди меня ночью.       Вместо извещения о задержании я кладу перед ним серую папку. Он удивлённо смотрит мне в лицо, потягивая ванильный кофе.       Было ли мне жаль преступников до сегодняшнего дня? Нет. Никогда. Жалеть преступников — это значит расписаться в том, что ты сумасшедший, признающий право одного человека нарушать права другого. До сегодняшнего дня преступники вызывали у меня только презрение.       Видя, что я не ухожу, он откинулся на спинку стула и улыбнулся, уже куда менее уверено и, скорее, взволнованно. Я счёл это победой. Его ловкие пальцы легко пробежались по обложке папки. Я смотрел на это, как заворожённый. Наконец, он опустил на неё прохладный взгляд. На переплёте стояла только кличка, данная ему полицией, ведь установить его личность не представлялось возможным. «Мистер Красавчик» — мрачно прочитал он.       Я поморщился. От этой издёвки мне самому стало вдруг неприятно. Поймать его было сложно. Наверное, потому что он даже не убегал, не прятался. Нам в отделе было просто страшно. Мы боялись его. Вдруг он так спокоен только потому, что за ним кто-то стоит. Много времени у нас ушло на то, чтобы с удивлением выяснить, что он совершенно одинок в своих преступлениях. Никто его не прикрывает, а в криминальном мире о нём и не слышали. «Что Вы делаете со своей жизнью? Признайтесь мне во всём прямо сейчас. Вам станет легче, снимите с себя этот груз. Тем более, чистосердечное признание смягчает наказание. Не придумывайте себе новых бед» — произнёс я, чувствуя, как от его пристального взгляда по спине проходит холод. «О, нет, офицер. Пойти и признаться самому? Униженно просить прощения? Перед потерпевшими, возможно, я бы это сделал, но не перед Вами. Перед государством я ни в чём не виноват. Это оно виновато передо мной. Я спокойно признаю, что во всех своих бедах виноват я сам. Да, и что это за беды? Так… мелкие неприятности. Шоколад заканчивается — это беда. Цветы, что у меня в петлице, вышли из моды — это беда. Хочется выпить, но необходимо быть трезвым — это трагедия. Но это всё ничего» — сказал он, вертя в пальцах фиолетовый чертополох, который только что был прикреплён к его пиджаку.       Как, как этот человек мог совершить такое? Я пожал плечами, чувствуя всю абсурдность подобного разговора. Он заглянул в папку и вдруг вскрикнул: «Ах, боже мой! Откуда у Вас такие плохие фотографии?! Это моя нерабочая сторона!»       От этого первого «Ах, боже мой!» я даже вздрогнул, а несколько гостей кафе удивлённо на нас повернулись. Он листал папку дальше, и лицо его становилось всё мрачнее и мрачнее, пока преступник вдруг не захлопнул её, смотря на меня полными слёз глазами. «Что Вы от меня после этого хотите, о, самый деловой из деловых людей?» — засмеялся неожиданно он, скрипнув подошвой лаковых ботиночек и зажимая что-то в руке.       Со звуком этого скрипа в душе моей что-то навсегда оборвалось. «Вы имеете право хранить молчание. Всё, что Вы скажете, может быть использовано и будет использовано против Вас во время судебного процесса. Вы имеете право быть со своим адвокатом во время допроса. Если Вы не можете нанять адвоката, для Вас будет назначен государственный адвокат. Понимаете ли вы свои права?!» — вдруг закричал я. «Я не виноват! Это не моя вина!» — задыхаясь, произнёс он. «Но у нас есть доказательства» — начал, было, я. — Не виноват, слышите?! «Но у нас есть свидетели!» — не выдержал я, хватая его за локоть.       Мистер Красавчик вскрикнул, и в руке его что-то блеснуло. Я почувствовал резкий холод, и красный след отпечатался на той руке, которой я интуитивно схватился за горло. Боль нахлынула через секунду, но я сдержал крик, выпустив, однако, из руки рукав его пиджака. Я не мог понять, откуда у меня выходит воздух. Кровь хлестала из раны, как из фонтана и попала немного на воротник его белой рубашки.       Преступник в ужасе отшатнулся, роняя перочинный нож. Руки его тряслись. Он рухнул на пол, отползая в угол. Вокруг слышались чьи-то крики, звон бьющейся посуды, где-то за окном через несколько минут загремела сирена. Меня потянуло рассмеяться над собственной самонадеянностью, но от мельчайшей вибрации в горле тело прошило болью. А чего я, собственно, хотел? Пришёл в одиночку, чтобы получить чистосердечное, вывалил перед психопатом папку с доказательствами. Как ты иногда бываешь глуп, Дамиан. Как ты бываешь самоуверен…       Я впервые видел столько крови, хлещущей из моего тела. И мысль странная и пустая засела в голове и бесконечно повторялась теперь по кругу: «Я живой. Я живой. Я живой. Это моя кровь. Это моё тело. Это мой пульс стучит в висках. Это я упал на пол, схватившись рукой за стол и глядя Мистеру Красавчику в глаза, полные ужаса».       Теперь у меня тоже будет шрам. Это его нерабочая сторона. Я смотрю ему в лицо… Он плачет или это уже предсмертный бред?       Я вижу, как мои коллеги грубо хватают его за руки, тянут, как ребёнка, не желающего идти к зубному, из угла, в который он забился. Уши режет его отчаянный крик.       Свет вокруг такой тёплый и размытый. Я ни в чём его не виню! Давайте! Давайте! Но слова не выходят из горла. Я так сильно пытаюсь преодолеть невозможность говорить, что это доводит меня до слёз. И я плачу, сидя на полу, окровавленный и теряющий сознание от того, что не могу выкрикнуть эти чёртовы слова оправдания. На границе сознания я слышу вопль Мистера Красавчика и, кажется, умираю.