Часть 6
7 марта 2022 г., 22:06
Уилтон резко заметно успокоился, стал делать куда более глубокие и тихие вдохи и даже поднял на меня огромные глаза, мерцающие, как далёкий абсентно-зелёный Сириус. Но я опасался смотреть в них, как люди, отводящие взгляд от Солнца, чтобы не ослепнуть.
«Они до Вас дотронулись… Я не психолог и совсем не знаю, что это может значить, но, смею предположить, что Вы реагируете на всякое прикосновение агрессией, потому что у Вас связанная с этим психологическая травма или что-то подобное» — тихо ответил я, и меня потянуло закурить от напряжения.
Мне чудовищно хотелось выглядеть уверенным, но тело каждый раз предательски прошибало дрожью, когда уже начинало казаться, что я постепенно успокаиваюсь.
— Я беру свои слова назад. Вы всё верно поняли, но почему тогда не сообщили об этом моему адвокату? Почему не внесли это в дело?
«А почему Вы ничего не сказали? Ведь это в Ваших интересах… Мне же, наоборот, проще просто посадить Вас, и дело с концом» — я сдался перед вредной привычкой и торопливо нервно закурил, вдыхая едкий, как мои собственные мысли, сигаретный дым.
Уилтон смотрел на меня пристально, но загнанно. Было видно, что он совершенно потерялся и не может найтись с ответом. Я искоса взглянул на него пару раз и мне захотелось потушить сигарету о собственное запястье, так несчастно и беспомощно выглядел заключённый. Во мне боролись два желания — как можно дольше удерживать в разговоре сильную позицию и, напротив, поскорее прекратить его страдания.
Уилтон опустил глаза: «Не курите при мне. Отчего Вы так нервничаете? У Вас дрожат руки»
Дыхание моё совсем отяжелело. Я почти физически почувствовал, как до странности неприлична происходящая сейчас сцена.
«Догадываюсь… Вы молчали, потому что говорить об этом Вам больно и неприятно. Поэтому я имею Вам предложить два варианта развития событий» — начал я спокойно и сухо, туша сигарету.
Заключённый с готовностью посмотрел мне в лицо, но потом снова опустил взгляд, смягчая острые лучи зелёных глаз бархатом тёмных густых ресниц, сквозь которые только изредко блестел беспощадный изумрудный огонь.
— Либо Вы мне рассказываете об этом инциденте, либо я осматриваю Ваши травмы. Без брыканий, без криков, слёз и истерик и уж тем более без драк. В любом случае, пункт о Вашем недуге появится в уголовном деле, так что тут уж я Вами совершенно не манипулирую. Выбирайте для себя наименьшее из зол.
И так достаточно бледный Уилтон потерял всякую краску в лице и надолго замер в одном положении. Он, кажется, даже не дышал, впрочем, как и я. Мне почудилось, что мы молчали вечность — час или даже два, оказавшиеся впоследствии, от силы, пятью минутами. Наконец, заключённый поднялся. Он резким и максимально нейтральным движением, не допускающим никакой двусмысленности, снял тюремную робу, ложась на кровать. Скулы Уилтона так сжались, что показались выделанными из мрамора.
Я согрел дыханием ладони и сел на край койки, отчего заключённый инстинктивно сжался. Времени уговаривать его у меня совсем не было, и я схватил одной рукой тонкие запястья Уилтона. Признаться, в этот момент я на мгновение испуганно замер. Хрупкость его телосложения внушала навязчивые мысли о том, что кисти этих рук, будто выточенные из слоновой кости, переломятся от первого же грубоватого прикосновения. Кроме того, от ощущения под пальцами его прохладной кожи всё внутри меня сжалось, будто органы стянулись вдруг в точку экстремума, и только одно сердце бросилось в грудь, ударяясь безумно о прутья рёбер.
Уилтон выглядел таким беззащитным, что мне резко захотелось поцеловать его за это умилительное выражение растерянности на лице. Но так же внезапно я сам себя испугался, испугался своего положения, развязывающего руки. Я не хотел обидеть его. Я бы себе этого никогда не простил.
Вжав заключённого в койку, я стал аккуратно ощупывать свободной рукой его рёбра, сохранность которых вызывала у меня особое беспокойство. Вся его грудь была в синяках, как белый лист в лиловых акварельных разводах. Взгляд мой, безумно блуждающий по обиженной коже, зацепился вдруг за татуировку под ключицей Уилтона: знакомым, сотню раз виденным мною шрифтом британского The Times, там было написано: «Это только такие Времена». Подобная тяга к журналисткой эстетике показалась мне неслучайной у двадцати пяти летнего юноши. Вряд ли он просто ярый фанат чтения ежедневных изданий.
Увидев, что я заметил эту надпись, заключённый отчаянно дёрнулся, пытаясь вырваться и, кажется, даже ударить меня: «Хватит!»
— Я не причиню Вам зла. Мы договорились.
Я перевернул его на живот, бережно держа за ломкие запястья, и внимательно ощупал спину, на которой особенно ярко виднелся явный след от ботинка. Но, кажется, единственное, что я мог отметить — это жуткие иссиня-чёрные синяки. Мне так ужасно захотелось поцеловать их, утешив тем самым хотя бы немного боль. На пару мгновений я замер, сдерживая это острое несвоевременное желание, не решаясь ни отпустить его, ни припасть к его телу губами, горящими от фантомно случившегося поцелуя.
Осознав, что действительный поцелуй в моём положении был бы совершенно невозможен, я аккуратно коснулся пальцами ярко очерченных синяков, позволяя себе погладить эти тёмно-синие озёрца на бледной коже.
Уилтон испуганно скинул мою руку и даже опять попытался ударить, но я снова перехватил узкое запястье. Лицо заключённого было совершенно искажено от ужаса такого всепоглощающего, что этот страх, ломающий изнутри рёбра, передался и мне, сбивая дыхание. Всё усугубилось ещё и тем, что только теперь я осознал весь кошмар того порыва, которому позволил вырваться наружу.
Видно, для Уилтона наша договорённость имела силу даже теперь, потому что эта слабая попытка ударить меня была несравнима с тем, на что он способен. Об этой способности, оставившей у меня на горле широкий шрам, я помнил прекрасно.
Но зря остановил я в тот момент его руку, рефлекторно не давая себя ударить. Уже в следующую секунду мне вдруг резко и отчаянно захотелось, чтобы Уилтон дал мне эту пощёчину. Огрел меня по лицу так сильно, чтобы выбилась эта дурь. Это страстное и странное желание обнять его и долго целовать обиженные недостойными людьми мальчишеские хрупкие плечи, усыпанные синяками.
«Я не знаю…» — это первое, что я сказал, если бы меня спросили, кто я.
На самом деле, с этих слов начинается любой ответ на вопрос, который хоть немного, но ставит меня в тупик. Это выражение-паразит. Оно захватило не только мою речь, но и решило, что имеет право управлять моей жизнью. Я не знаю… Я ничего не знаю. На что я рассчитываю после подобного ответа? На какое счастье? Кто я? Мне тридцать два года, а я до сих пор ничего о себе не могу понять. Я не знаю, что мне нравится, что не нравится. Мне одинаково безразлично всё, что меня окружает.
Шон, например, любит боулинг. Он сбегает играть в него с Хлоей в пятницу вечером. Им никогда не надоедает. Напарник каждый раз так радуется, когда его возлюбленная выбивает очередной страйк.
Я замечал, как он целует её золотые волосы, просто сидя рядом. Он наматывает их на палец и отпускает, завороженно глядя на то, как локон спадает снова на её покатое плечо. Каждое воскресенье Шон покупает Хлое её любимый торт и ходит с ней в кино на дешёвые мелодрамы, рыдая на сеансах, как влюблённый пятнадцатилетний подросток.
Эдвард, секретарь моего отдела, коллекционирует карточки с бейсболистами, а по субботам поёт с друзьями в баре а капелла, водит усыновлённого мальчика в театральный кружок и учит его играть на бас гитаре.
А что делаю я? А я до ночи сижу на работе только для того, чтобы не возвращаться раньше времени в пустующий дом. А дома продолжаю копаться в бесконечных делах и протоколах. Читаю, напиваюсь и провожу выходные в состоянии алкогольной неосознанности.
У меня приличный для американца моих лет и моего положения светлый двухэтажный коттедж. Даже есть задний двор, на котором, правда, ничего не растёт, кроме вытоптанной травы и одинокого тополя. У меня хороший, но не самый лучший чёрный Cadillac CTS со светлым салоном, в котором опасно пить горячий кофе из Starbucks по дороге на работу. Видно, эта характеристика относится и ко мне. Хороший, но не самый лучший… Так за всю жизнь и не получилось стать кем-то.
Я никто…
***
Вернувшись в кабинет, я, как Титаник на айсберг, налетел на мрачный и холодный взгляд Шона. Напарник сидел на стуле возле окна, скрестив на груди руки и нервно барабаня длинными пальцами по предплечьям. Этот громоздкий силуэт на фоне погибающего кораллово-красного заката, внушал хтонический ужас. «Что случилось?» — натянуто раскованно спросил я, скрывая тайное беспокойство за попыткой повседневно повесить чёрное в пол пальто, кашне и шляпу на крючок возле двери. — Ну, здравствуй, модник. Я непроизвольно презрительно прищурился, понимая, что на меня нападают, но ещё не представляя, за что и с какой целью. — Ты объяснишь, в чём дело, или так и продолжишь просто сверлить меня взглядом? «Ты. Действительно. Поверил. Этому психу и пошёл жаловаться на коллегу, потому что какой-то шизофреник сказал тебе, что тот. До него. Домогался?» — Шон поджал пухлые губы. В голове очень некстати всплыло трагичное лицо Уилтона, его нежный, но загнанный взгляд, и я почувствовал, что начинаю закипать: «А тебя, стало быть, устраивает, что заключённых пытаются изнасиловать?» Шон резко вскочил, будто кто-то ткнул его иголкой в шею, потому что голова его при этих словах странно дёрнулась: «У Троя жена и двое детей! Ты. Блядь. Серьёзно?!» «Мне жаль его жену» — коротко ответил я, всем своим суровым видом намекая на то, что не в настроении говорить об этом и хочу остаться один. Однако, вместо хлопнувшей двери, я услышал звук резко приближающихся шагов в тяжёлых ботинках. Не успев ничего предпринять, уже через несколько секунд я был схвачен за лацканы пиджака и больно вжат поясницей в столешницу. — Во что ты превратился, Дамиан?! Что с тобой?! Очнись! Я. Тебя. Не. Узнаю! Нарядился, начал бегать к этому психу в камеру и по его наводке катать жалобы на порядочных людей! Кто следующий?! Может, я?! Вдруг я как-то косо посмотрел на него на допросе?! А?! — напарник со всей силы тряхнул меня. — Что это, пидорская солидарность?! Шон перешёл на шипящий шёпот, от которого мурашки пробежали по спине. Я оттолкнул коллегу и как-то неосознанно потянулся к кобуре на поясе. Поймав взглядом это моё едва заметное движение, напарник изумлённо посмотрел мне в лицо. — Ты совсем двинулся?! А я зажмурился, пытаясь избавиться от гадкого чувства обиды в груди. Перед глазами снова и снова из могил заглушенных чувств восставали образы прошлого, которые вновь били под дых, заставляя задохнуться, закашлявшись. Я вспомнил вмиг почти каждый удар, который получил за то, что не в силах изменить. Вот и всё, что пронесётся у меня перед глазами перед смертью — картины того, как нещадно меня били и прижимали мне пальцы дверцами школьных шкафчиков. Позорно пытаясь не разрыдаться, я задышал так часто, что у меня закружилась голова, и я почувствовал, как начинаю терять сознание от чрезмерного количества воздуха в лёгких, когда напарник снова схватил меня за плечи. Шон попробовал усадить меня в кресло, но я взбрыкнул и не дался. — Что с тобой? Я резко сбросил его руки: «Отстань! Ты ничего не понимаешь! Ты счастливо женат! Ты не знаешь, что такое одиночество, от которого некуда деться! Ты не знаешь, какого это — отшивать неловкие подкаты парней, которые смотрят на тебя, как на кусок мяса! А общество до сих пор изучает тебя так, будто ты уродливый младенец в банке с формалином! На меня давно не смотрели, как на человека! Всё время лишь, как на ту или иную функцию! Для государства я налогоплательщик, для граждан — полицейский, к которому бегут за защитой, для парней в барах — тело, которое можно лапать за коленку, для гомофобов — извращенец, с которым можно затеять драку! Ты бы знал, как мне страшно! Как мне до сих пор страшно от своей собственной природы! И, конечно, я ему поверил! Он говорил со мной, как с человеком! Он сказал мне, что я красивый! Что у меня приятный голос! Но он только сказал, а не попытался залезть мне в брюки! Я ничего не хочу! Ничего не хочу! Только чтобы меня оставили в покое! Дайте мне дожить свой век и сдохнуть в одиночестве, чтобы меня похоронили социальные службы в картонном гробу!» Я зажмурился, но это не помогло — под веками я только яснее видел вечный повторяющийся кошмар, преследующий моё сознание, как проклятие, как ненасытный маньяк, который предпочитает убивать своих жертв не точным выстрелом в голову, а множественными ударами тупого ножа куда-то в область сердца. В нездорово-бледном холодном свете электрических ламп я вижу пустую раздевалку средней школы, слышу нарастающий гул в ушах и оглушающее биение собственного сердца. Я чувствую только всепоглощающую беспомощность, а старшеклассник изучает мою шею губами, зажав меня в угол. Это так отвратительно. Я чувствую себя слабым и грязным. И это человек, которому я доверял, с которым делился самым сокровенным, которого мог назвать лучшим другом? Это он теперь настойчиво лезет мне в брюки и как-то некрасиво задыхается от страсти? Я плохо понимаю, чего он хочет тем самым от меня добиться, и пытаюсь уйти от прикосновений, но он не даёт и шепчет мне на ухо что-то бессмысленно-успокаивающее. А я чувствую такую моральную слабость и такой страх, что не знаю, как возразить. Он, кажется, хочет и старается быть нежным, но это совсем не помогает. Я цепляюсь мокрыми дрожащими пальцами за его накрахмаленный белоснежный воротник и пусто смотрю на пластмассовые часы с дурацкими цветными цифрами на противоположной стене. Он продолжает говорить какие-то пакостные нежности и сминает свободной рукой мою форменную рубашку. Придётся гладить… Я глушу рыдания в рукав, а он говорит, что я ему нравлюсь. Когда всё заканчивается, от отчаяния и боли я кусаю его за плечо. Но он расценивает это иначе и целует меня. Я помню, что всё время плакал и просил его перестать, но он будто не слышал. Наверное, он и не осознавал, что совершает что-то ужасное, но от этого не легче. Мне после так странно было встречать его в школьных коридорах. Эта странность не прошла и после того, как сначала он, а через четыре года и я окончил школу. Я переехал в другой район, чтобы избежать с ним случайных встреч, но от собственных мыслей не сбежишь, и вот уже восемнадцать лет время от времени мне снится один и тот же кошмар, в котором я опять и опять не могу защитить щуплого наивного подростка, которым я когда-то был и которого в тот вечер резко не стало.
