Часть 8
19 апреля 2022 г., 17:53
Я давно догадывался о том, что Уилтон представился нам не настоящим своим именем, и думать обратное было бы совсем наивно. Слишком яростно заключённый пытался каждый раз перевести тему с себя на любой другой предмет обсуждения. Я замечал, как холодный страх плещется в его зрачках на допросах, и как нервно напрягаются его высокие бледные скулы, будто пытаясь задержать за зубами лишние слова.
Вообще свою хорошую визуальную память я всегда считал больше проклятием, нежели наградой. Чересчур ярко в голове откладывались горькие образы прошлого, и даже счастливые воспоминания не могли перевесить чашу весов. Ведь, оставшись в прошлом, любое, даже самое светлое воспоминание, становится, наконец, печальным. Воображение подбрасывало дрова в топку моего раскуроченного сознания, и потому отвратительнее этой не было ещё на моей памяти ночи.
Только вернувшись домой из тёплого уюта ярких комнат моего доброго друга, я погрузился в холод отстранённых стен собственного коттеджа. Я ненавижу это место, с большим трудом и замешательством называя его «домом». Оно поглощает меня, оно меня страшит, как монстр, который только прикидывается зданием, в любой момент готовым перемолоть в деревянной пасти щепки моих костей.
Ещё за пару метров до двери меня начало трясти, как в лихорадке, и я ввалился в коридор, тут же теряя равновесие и падая на колени, будто только сейчас мне ударил в голову выпитый на работе ром. В груди сформировался жгучий кровавый комок из нервов, недосыпа, голода и неясных горьких чувств. Он давил на что-то в гортани, и от этого ощущения меня тянуло вырвать.
Однако вместо того я сам неожиданно для себя закричал, в конец раздирая и так слегка застуженное горло и срываясь на странные, почти нечеловеческие, рыдания. Человек так плакать не может, так орёт в нём что-то звериное, до сих пор не поглощённое до конца всеядным социумом. Я слышал, как мой отравленный болезнью голос отражается от стен полупустого дома, и этот звук был мне отвратителен ещё больше оттого, что к нему примешивалась ужасающая акустика безжизненного моего жилища. На мгновение причудливая физика дала мне возможность услышать себя со стороны. И мозг, потерявший от усталости всякое самосознание, захотел вызывать этому неизвестному несчастному скорую, потому что тот, кажется, совсем лишился рассудка. Жаль только, что этим неизвестным оказался я, сам себя не способный успокоить.
«Господи, почему в моей жизни всё так?! Почему всё время я?! За что ты так со мной?!»
Попытавшись заглушить этот неадекватный крик, чтобы кто-нибудь из чутких соседей в самом деле не вызвал врачей, я вцепился изо всех сил ногтями в лицо, однако только попусту расцарапал его в кровь. Даже кое-как заставив себя подняться, я продолжал отчаянно выть, растирая рукавом пальто горячие слёзы, которые, смешавшись с кровью, превратились в кислоту, разъедающую, кажется, кожу и глаза.
У меня никогда так не тряслись руки, точно я, не просыхая, пил на протяжении полугода. Земля уходила из-под ног, словно я был в эпицентре десятибалльного землетрясения, а колени подкашивались сами собой. И во всей этой чехарде отчаянно скачущих чувств мне хотелось только одного — чтобы эта боль, невыносимая настолько, будто кто-то всадил мне в сердце спицу, наконец, прекратилась. То, что копилось годами, вдруг полностью захватило разум, и эта потеря самоконтроля пугала меня.
Я добрёл до гостиной и медленно осел на пол, ткнувшись лбом в спинку дивана, заглушая в ней какой-то странный неистовый невнятный шёпот, повторяющийся по кругу, как горячечный бред.
«Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я так тебя люблю…»
Эта ночь показала мне всю глубину того отчаяния, на дно которого я могу погрузиться. Беспомощнее чем тогда, я никогда себя не чувствовал, ведь в нынешнем моём положении нет ни единой надежды на то, что любовь моя может иметь хоть какое-то счастливое продолжение. Мои мечты безнадёжны, и нечего попусту прокручивать в голове картины того, как он подойдёт ко мне и скажет вкрадчивым шёпотом: «Я всю жизнь тебя искал». Не скажет. В последний раз меня искали только, когда я забыл оплатить страховку.
Разве может такой, как Уилтон, полюбить такого, как я? Нет. И это не жалость к себе, не попытки себя принизить. Это объективная реальность. Явно ребёнок обеспеченных родителей, в прошлом сильный политический журналист, который готовился выйти замуж за успешного фотографа, и я — неудавшийся архитектор, по собственной воле и от собственной же инфантильности потерявший единственного человека, который любил меня больше всего на свете. Это ужасный мезальянс, которого человеческая психика предпочитает обычно не допускать.
Мне остаётся только вспоминать те секунды близости, которыми наградила или, напротив, наказала меня щедрая Вселенная. Я смел коснуться его и тем должен быть счастлив. На большее не стоит и надеяться. И пусть меня замучают сны, где я целую его, но всё это только отравленный привязанностью мозг, выдающий желаемое за действительное.
Эта ночь отложилась в памяти обрывками воспоминаний, мутными образами того, как уставшими и в песок высохшими от слёз глазами я пробегаю по строчкам новостных изданий и похолодевшими пальцами судорожно листаю плей-листы с его интервью.
Уилтон действительно был крайне популярен в узких кругах Британии. Его фотографии красовались даже на нескольких методических пособиях и учебниках по журналистике. Благодаря этому, едва закончив университет, Уилтон получил докторское звание.
Я нашёл список, в котором перечислялись все его научные регалии и многие награды за профессиональную деятельность. Так же на сайте Оксфорда он значился в числе выпускников и приглашённых лекторов, но, кроме этих безличных перечней, другой информации в официальных источниках о Уилтоне не было. Всё остальное было напечатано в крайне сомнительных изданиях, не вызывающих никакого доверия. Однако иного выбора у меня не было, и я ознакомился со всеми доступными статьями.
Даже после обретения Уилтоном достаточно широкой известности, точно не было понятно, где он живёт. Только пара бульварных изданий предполагала, что ему принадлежит один из самых видных домов в Кенсингтоне, проданный за семь миллионов фунтов стерлингов покупателю, пожелавшему остаться анонимным.
Так же в начале медийного пути дела обстояли и с личной жизнью Уилтона. Какие-то покровы были сдёрнуты только спустя много месяцев после публикации его первой громкой статьи, когда жёлтая пресса сняла Уилтона в гей-баре на Ибице.
«Вся суть журналиста состоит в том, чтобы он знал о собеседнике всё, но ни собеседник, ни зритель почти ничего не знали о самом журналисте» — сказал он во время одной из лекций в Оксфорде.
Бульварная пресса писала, что уже с четырнадцати лет Уилтон работал в мелкой районной газете и раньше положенного поступил в Оксфорд. Но не указывалось ни названия газеты, ни возраст, в котором он стал студентом. Когда Уилтон едва напечатал вторую университетскую статью, его пригласили вести политическую колонку в The Times, а уже через полгода он получил работу репортёра на BBC. К окончанию университета Уилтон собрал, кажется, все возможные журналистские награды.
Я прочитал пару его колонок и быстро понял, что врагов у Уилтона явно было немало. Это был въедливый и очень злой на язык молодой журналист, нарушающий иногда границы установленного приличия с самым наглым и в то же время наивным выражением лица. Многие крупные политики не могли найтись с ответом на прямые безжалостные вопросы юноши, едва шагнувшего за порог совершеннолетия, у которого самодовольство читалось в каждом повороте головы, но который смотрел на них невозможно-зелёными глазами и хлопал ресницами, как глупая блондинка из телевизионных скетчей.
На видеозаписях с конференций Уилтон виделся наглым и даже немного нарциссичным, холодным и едким, подобно своим вопросам. Казалось, что его не смущают никакие авторитеты, и к серьёзным людям он обращается, словно к пятилетним детям. Уилтон всегда прекрасно одет, говорит поставленным голосом, громко и немного вздёрнув голову. Это подкупает.
Образ холодной высокомерной манерной выскочки-белоручки нарушали разве что репортажи из самых страшных горячих точек. В кадре Уилтон вёл себя так спокойно, будто рассказывал прогноз погоды на ближайшую неделю в туманном Лондоне. Нельзя не признать, что подобная невозмутимость придавала его фигуре невероятный ореол благородства и романтической опасности.
Вскоре возвышенность эту, видно, заметили и фотографы, и Уилтон стал часто появляться на обложках и разворотах модных изданий, представляя коллекции известных дизайнеров, однако от любых интервью он продолжал отказываться.
Примерно в это же время жёлтая пресса всё чаще ловила его в компании красивого темноволосого юноши. От серии подобных статей что-то внутри меня болезненно сжалось. На одной из фотографий Уилтон, опустившись на колено, завязывал возлюбленному шнурок, и, не выдержав этой сцены, я нервно захлопнул экран ноутбука. На снимках бульварных изданий Уилтон выглядел невероятно счастливым, на его лице не проступало ни намёка на безумие. Итан упоминал об избраннике журналиста — это был модный фотограф, за которого Уилтон собирался замуж.
В отличии от журналиста, этот юноша не стеснялся выкладывать личную жизнь на всеобщее обозрение, а потому информации о нём в интернете хватало. Набралось даже на полноценную статью в Википедии. Его звали Клемент Берч, и на его Инстаграм было подписано двадцать два миллиона человек, включая десяток голливудских звёзд. Я бесконечно долго листал его ленту и нашёл пост с совместной чёрно-белой фотографией рядом с Уилтоном, под которой Клемент в самых траурных выражениях объявлял о смерти жениха.
Так я добрался до статей о нападении на Уилтона, которые начались с простого извещения о произошедшем и сообщении, что подробности пока неизвестны. Потом информация в разных СМИ расходится — жёлтая пресса пишет о том, что Уилтон госпитализирован, а официальные источники уже сообщают о том, что врачи констатировали смерть на месте. В подтверждение этого приводится жутчайшая фотография с места случившегося, на которой Уилтон лежит на асфальте, залитом кровью, с одним оставшимся уцелевшим глазом распахнутым в предсмертной агонии.
Так же многие телеканалы пустили в эфир очень зацензуренное видео, оригинал которого искать мне пришлось долго. Видео было снято каким-то человеком из окна дома, расположенного неподалёку от места происшествия. На записи двое людей в форме личной охраны удерживали юношу, издалека похожего на Уилтона, выкрутив ему руки. Третий неизвестный в какой-то момент резко прекращал избиение и доставал из кармана нож. Эту часть видео я смотрел с трудом, потому что, приблизившись к Уилтону, незнакомец, судя по движениям, сначала поцеловал его, а после начал медленно резать журналисту лицо. Я сжался от ужаса, слушая его крики вперемешку с матом снимающего, который спустя несколько секунд этой пытки остановил запись.
В мозгу, помимо отвратительной картины истязаний, засело осознание того, что матерившийся был, без сомнения, американцем, да и знакомые пейзажи говорили о том, что произошло это в родном Вашингтоне.
Почему я ни разу не слышал об этом явно международном скандале?
За одну ночь я заработал глубокую морщину между бровями и, кажется, морально состарился лет на пять. Я даже представить не мог, что моё сердце способно вместить столько отчаяния, вытеснив, видно, для того последние надежды и мечты.
***
Я почувствовал, как чуть греющие лучи болезненно-жёлтого солнца добрались до моих рук, словно будильник, напоминая о том, что наступил новый день, а я сидел не в силах шелохнуться. На экране разряжающегося ноутбука нервно мигал курсор ввода, подсказывая, что я не закончил список источников для дела Уилтона. В это утро собственная работа почему-то показалась мне особенно невыносимой. Я судорожно закурил, откидываясь на спинку стула. Однако сигарета натощак подарила мне только несколько минут головокружения и неприятный привкус во рту, за что я безжалостно вдавил сладкий фильтр в пепельницу. Заставив себя подняться, я отправился в ванную. Сунув голову под струю холодной воды я замер, прикрывая глаза. В мозгу стало вдруг так пусто, что я только стоял и бессмысленно чувствовал, как капли сбегают по лицу. Невыносимо болело горло. Разомкнув веки, я уставился в собственное отражение, нервно улыбаясь увиденному. Господи, кому не плевать? Разве есть у тебя тот, кого бы ты мог напугать таким внешним видом? Я вернулся в гостиную и распечатал ещё один лист, который положил отдельно от папки с делом Уилтона. От сердца по телу расползлась только холодная уверенность. Надев привычный растянутый свитер, я накинул на плечи бежевый плащ и положил в его карман полупустую пачку сигарет. Ладно, поиграл в прошлую жизнь, и хватит… В отдел я пытался войти тихо, чтобы меня не заметил никто, даже Шон, который привычно громко озвучивал все свои действия при заказе кофе в автомате. Однако напарник резко повернулся в мою сторону, узнав шаги. Я дёргано улыбнулся ему и поспешил спрятаться в кабинете. Кинув на стол папку с делом Уилтона, я забрался на подоконник, начиная бессмысленно качать ногами, чтобы собраться с мыслями. Но надолго остаться наедине с собой я не смог, совсем скоро, без стука, в кабинете появился Шон. «Что с тобой в последнее время, Дамиан? На тебе лица нет» — спросил он, отпивая из пластикового стаканчика. Я не ответил, кивком указывая на папку на столе. — Опять это из-за твоего психа. Снова не спал? — с подозрением опасливо прошептал Шон, открывая дело. — Что там такое? Глаза его быстро забегали по новым страницам, а лицо с каждой секундой приобретало всё более озабоченный вид. Я с удивлением рассмотрел в его чертах даже сострадание. Наконец, закрыв папку, Шон поморщился, как от головной боли. — Вот же чёрт. Господи… Он же совсем ребёнок. Кто мог так поступить? — Не знаю, это больше не наше дело. «В каком смысле?» — вскинул голову напарник. — Я передал его в другой отдел. Через три дня им передадут все улики и документы. — на грани слышимости ответил я. — На меня повесили только сегодняшнее посещение. Шон посмотрел на меня так, будто впервые видит, и это знакомство ему крайне неприятно. От его взгляда я весь сжался, подтягивая ноги к груди. «Я не узнаю тебя, Дамиан» — прошептал он, качая головой. «Веришь, я сам себя не узнаю» — нервно усмехнулся я. Напарник в три своих великанских шага сократил между нами расстояние и, схватив меня за плечи, попытался заглянуть мне в лицо: «Ты что, больше не пьёшь свои таблетки, или что с тобой происходит?» Я устало потёр лицо руками и сжал переносицу: «Пойдём… к нему» Я только зашёл к заключённому, и меня тут же затрясло, как в самый лютый холод. Пожалуй, этот холод действительно преследовал меня, только был далеко не внешним погодным условием… Уилтон сидел на койке, записывая что-то в новой тетрадке, выданной ему начальником тюрьмы. Заметив меня с Шоном, он спрятал её под подушку и поднялся навстречу, легко, как летний ветерок, врывается в кроны деревьев. «Офицер Рид, я хотел бы Вас поблагодарить» — сказал заключённый, опуская в пол красивые глаза, зелёные, как хвойный лес. — Поблагодарить? — скептично и горько усмехнулся я, теребя в руках папку с его личным делом. — За что же это? Уилтон проплыл к стене и прижался к ней спиной, заглядывая моему напарнику в глаза, продолжая диалог, будто именно с ним. А я, следящий за каждым движением заключённого, сбил дыхание и сердечный ритм. Вся моя душа тянулась к Уилтону, хотела коснуться его открытых бледных рук, поцеловать изящные музыкальные пальцы и желательно больше никогда не отходить от него. От этого невозможного желания сердце сжималось так сильно, что было больно вдыхать. — Никто больше не смеет обидеть меня. Я был избавлен от любых домогательств. — Уилтон снова посмотрел мне в лицо. — Мне дали работу, достойную меня, и теперь я редактирую статьи для местной газеты. «Я уверен, с Вашими навыками переговоров Вы бы справились с этим и без меня, доктор Чарльз О’Салливан» — кусая губы, ответил я и от усталости выпустил из рук папку с его делом. Та с громким хлопком упала на пол, и Шон поспешил её поднять. Заключённый смертельно побледнел, но ничего не ответил. Его молчание выводило из себя, и я чувствовал, как вскипает мой мозг, каждая его молекула. «Исчез из Британии, чтобы шпионить в чужой стране?! Чтобы подорвать спокойствие Штатов?!» — воскликнул я, кидаясь к нему и оттаскивая за робу в угол. Память зачем-то воскресила ту фотографию Уилтона рядом с его женихом, и я взвыл, уже плохо контролируя себя. «Дамиан!» — испуганно выпалил Шон, пытаясь удержать меня за плечо. «Давай! Оправдывайся! Зачем ты скрывал акцент?! Просто так, ради шутки?!» — злился я, чувствуя, что пальцы начинают болеть от того, с какой силой я сжал их в кулак. — Мистер Рид… Я раздражённо толкнул его на койку, отчего теперь и заключённому передалась моя крупная дрожь. «Дамиан, прекрати! Он так никогда ничего не расскажет! Ты посмотри на него!» — вдруг твёрдо произнёс Шон. — Оправдываешь его?! А, может, вы с ним заодно, а?! Сколько он тебе предложил?! — Успокойся, Дамиан! Господи, как же я устал… «Зачем ты приехал сюда?!» — отчаянно прошептал я, чувствуя встающие в глазах слёзы. Зачем ты приехал?! Чтобы разрушить мою жизнь?! «Я никогда не хотел навредить Вашей стране, мистер Рид… Пожалуйста, поверьте!» — взмолился он, глядя на меня округлившимися от ужаса глазами. Я был готов убить себя, потому что верил ему. Я ему верил. Верил. Верил. Верил. Я бы поверил ему, даже если бы он сказал, что действительно видел в зоне 51 инопланетян. Встав напротив него, я заглянул заключённому в лицо. Вот он, передо мной, в арестантской робе. И это человек, которого я полюбил спустя много лет одиночества? Это так несправедливо! Это несправедливо! Я люблю преступника, и он перепуганно смотрит на меня, бледный, как мертвец. Я так пытался возбудить в себе ненависть к нему, но смог возненавидеть только себя. Рука почти неосознанно схватилась за подушку, и я навалился на Уилтона, начиная его душить. Шон что-то закричал, стал пытаться меня оттащить, но удивительная сила вдруг проснулась во мне, и даже напарник не смог на этот раз справиться. Эта страна тебя покалечила, теперь она хочет облегчить твои страдания. Я в ужасе отпрянул только когда почувствовал, что Уилтон безжизненно обмяк подо мной. Замерев на миг, я стал в ужасе отступать, пятясь из камеры и, только оказавшись в коридоре, испуганно срываясь на бег. «Что ты творишь, мать твою?!» — закричал мне в след Шон. — Пошёл ты! Пошли вы все! Интересно, правда ли коридоры стали так узки, что через них с трудом можно прорваться вперёд? Они душат, почти не дают дышать, кружатся, переворачиваются с ног на голову, и я путаюсь в этом бешеном калейдоскопе. Стены хотят раздавить меня, и свет вокруг такой тусклый, что от опустившейся темноты становится больно глазам. Мир вокруг плавится и расплывается в жаркий бред. Холодные капли текут по лицу и плечам, я прижимаюсь лбом к равнодушному кафелю и наблюдаю за тем, как от воды темнеет мой бежевый плащ. Чем темнее он становится — тем тяжелее мне стоять. Я опускаюсь на пол, сползая по холодным стенам. Плевать. Я ненавижу мир, поэтому, если меня сейчас заберёт темнота, я не расстроюсь. Шон участливо смотрит на меня с высоты своего почти двухметрового роста. «Жив он. Твою мать, Дамиан…»
