"Лаковые ботиночки Мистера Красавчика"

      Мне казалось, что коллеги из соседнего отдела смотрят в мою сторону с затаённым осуждением, и я всякий раз старался избежать встречи с ними, опасаясь, что что-то в моём облике может выдать подлинную причину передачи дела. Сколько лет я возглавляю отдел? Страшно подумать… Но до сих пор большинство подчинённых считают меня только одиночкой, не догадываясь об истиной природе моих привязанностей. Я не позволяю себе даже смотреть дольше положенного на сотрудников, некоторые из которых, может быть, действительно интересны мне больше, чем это было бы прилично. За все эти годы я не коснулся ни одного из них и ни с одним не перебросился лишним словом, из-за чего по отделу ходят слухи о моей нелюдимости. Но на деле, просто страх быть брошенным — это, пожалуй, самая тяжёлая неискоренимая константа, оказывающая постоянное влияние на все мои решения и действия.       Вот уже несколько дней я стараюсь не спать, отгоняя навалившуюся усталость любыми способами, потому что во сне всё время вижу одно и то же лицо, которое уже натёрло в мозгу болезненную мозоль вместе с той прекрасной и оттого невыносимой фантазией, в которой оно являлось. Всякий раз мне кажется, что счастье непозволительно близко. Стóит только протянуть руку, и я коснусь его. Во сне можно всё. Никто ещё не научился выуживать эти бледные приведения из памяти, а потому я смело падаю перед Уилтоном на колени, хватая в руки его белые прохладные пальцы. Я безудержно целую их, каждый их сантиметр: костяшки и сизые венки, я целую родинки на его ладонях, пряча в них лицо, покусываю от любви тонкую гладкую кожу, и каждый раз в ужасе просыпаюсь, слыша откуда-то сверху трепетное «поцелуй меня».       Поэтому я избегаю сна, мотаясь на каждый случайный ночной вызов вместе с городской полицией, которая, кажется, уже странно косится на меня, и закапываясь в уликах по делам коллег. Вчера мы попали в перестрелку. Я почувствовал, как пуля просвистела в сантиметре от моего уха, и что-то в глубине души пожалело, что это незначительное расстояние спасло мою потерявшую всякий смысл жизнь.       Я не боюсь умереть. Таких психов принято называть героями, а потому я хороший полицейский. Лучший полицейский. Десять из десяти. Что Вы видите на этой картинке? Я буду вечно врать о том, что это ваза с цветами и облака, а не сигаретный дым, вырывающийся из твоих потрескавшихся приоткрытых губ. Господи, кажется, я серьёзно болен. Но в личном деле ни одной лишней пометки, я идеальнее всех играю статистический процент. Дайте мне Оскара за лучшую роль сто второго плана.       Мне нужно делать что-нибудь, что-нибудь, чтобы рука вновь не потянулась во внутренний карман пиджака, в котором лежат его фотографии. Иначе я снова рискую прикоснуться губами к его бездушным глянцевым фантомным губам, изо всех сил желая представить как можно чётче прикосновение к живой коже.       Я чувствовал, что организм начинает давать отчётливые сбои. Даже почерк в бумагах, приносимых на подпись, превратился в неясный прыгающий шифр. В пепельнице росла горка окурков, а от антидепрессантов на голодный желудок реальность становилась всё мутнее и сложнее отделялась от галлюцинаций. Мне страшно. Я боюсь, что кто-нибудь раскусит мою ложь. Я здоров! Я здоров! Мне уже начало казаться, что я вижу Уилтона, стоящим в углу моего кабинета, и только остатки рассудка позволяли не броситься к нему.       Шон странно смотрел на меня и, когда смотрел, выглядел очень напуганным. Чтобы не беспокоить его я старался натягивать самую из моих приветливых улыбок, но, кажется, делал только хуже. Я чувствовал, что он хочет поговорить со мной, но, осознавая, что не способен сейчас ни на какой осмысленный диалог, испугано сбегал, находя хоть сколько-нибудь приличный предлог. А что я мог ему сказать? Объявить, что без памяти влюблён в террориста, у которого в кармане переписка с бандой киллеров, который бросался на людей и калечил их? Замечательный выйдет разговор. Однако долго прятаться от этого диалога я не смог, и вскоре был буквально зажат Шоном в угол. «Ну, что, Усэйн Болт, набегался?» — отеческим тоном произнёс напарник. Я уставил на него бессмысленный от усталости взгляд: «О чём ты?» — Выкладывай, что с тобой происходит? — Ничего. «Выкладывай. Или я сам докопаюсь, но тогда уже будет хуже» — строго сказал Шон, хватая меня за локоть.       Я ничего не ответил, только пожал отяжелевшими плечами. — Я заметил это ещё на дне рождении у Хлои. Ты вёл себя странно.       В памяти всплыли отвратительно-мокрые чужие нежеланные губы и первый поцелуй за много лет, кольнувший в самое сердце неприятной иголкой.

      В гостиной, залитой горячим июльским солнцем, я, шестилетний ребёнок, отчаянно кричал маме, что, когда вырасту, буду целоваться всегда только по любви. Она тогда рассмеялась над моей наивностью, и я заплакал, за что получил мгновенный подзатыльник от отца.

      Видно, отражения этих неприятных воспоминаний скользнули по моему лицу, потому что напарник тут же нахмурился, кусая губы. — Я прав? «Ты прав» — тяжело признал я.       Будь во мне хоть капля мужественности, которую так отчаянно искал когда-то в моей фигуре отец, никто бы, наверное, и не посмел коснуться меня против моей воли. Но, кажется, он был прав. Он вырастил не мужчину — тряпку, которая умеет только размазывать по лицу нюни, но не решать проблемы. Мне нельзя заводить семью, ведь я не умею брать на себя ответственность. Я от неё бегаю. Отец был прав во всём. Семейное счастье просто не создано для таких, как я. «Что-то тогда произошло между тобой и Тайлером?» — едва слышно, будто опасаясь собственных слов, предположил Шон.

      «А что, если я вообще не люблю женщин!» — закричал я.

Размахнувшись, отец тут же дал мне пощёчину, от которой загудело в голове, и я привалился к стене, чтобы не упасть. На полу показались ярко-красные капли. Я инстинктивно потянулся к кровоточащему носу, прикрывая его ладонью. Не дав мне оправиться, отец достал из брюк ремень, и я весь сжался.

«Будь мужчиной хотя бы теперь! Защищайся!» — орал он, пытаясь перекричать свист заносимых в воздух ударов.

«Пожалуйста, перестань…»

«Он поцеловал меня и попытался залезть рукой мне в штаны» — как можно равнодушнее и проще, сказал я.       Шон медленно выдохнул, пытаясь унять зарождающийся в глубине чёрных зрачков гнев, но вышло у него не очень хорошо. «Ублюдок. Ублюдок твою мать!» — судорожно воскликнул он, видно, решив сдаться собственному раздражению и доставая из кармана телефон. «Куда ты собрался звонить?!» — испуганно спросил я, хватая его за руку. — В полицию. Блядь, Дамиан! Почему ты не сказал раньше?! Я прикончу его! Прикончу его собственными руками! — Не надо! Пожалуйста, не звони. — Он не имел права! Не имел права домогаться до человека, который спас мне жизнь, который не оставил вдовой Хлою! Я… я рассказывал ему, как ты меня закрыл от выстрела, а он всё равно лапал тебя на нашем празднике! На празднике, на котором ты дороже всех остальных гостей! Он пытался изнасиловать моего единственного истинного друга, который был готов пожертвовать своей жизнью! Я рвано обнял напарника за плечи: «Не звони… Ради меня. Не звони» — Чего ты боишься, Дамин?! — нервно воскликнул он. — Чего ты боишься?.. Ты для меня самый смелый из всех людей на этом свете. Но я перестал тебя узнавать. Ты сыпешься из моих пальцев, как песок! Как всё это в тебе сочетается?! — Что?! — Вчера с городской полицией ты влез в перестрелку в гетто, а сегодня дрожишь, как ребёнок, и просишь не заявлять на Тайлера. — я видел, что Шон в отчаянии, что его глаза с испугом и горечью бегают по моему лицу. — Тебе вскрыли горло и, хрипя, как дед, ты вернулся на работу как штык, но сорвался и душил подозреваемого подушкой ни за что! Вот и скажи мне, Билли Миллиган, сколько тебя, и которого из Дамианов я знаю, как своего друга? «Не знаю…» — признался я, глядя напарнику в лицо. — Все, кому ты дорог примут тебя хоть геем, хоть психом. Ты просто скажи, кто ты?.. — Я просто мертвец.

***

      Оказавшись дома, я снова попал в ловушку собственных мыслей, вращающихся в голове по кругу, как бесконечный парад планет. Мне начало казаться, что некоторые из статей Уилтона я уже могу процитировать наизусть, потому что, вчитываясь уже не один десяток раз в каждое слово, я снова и снова пытался услышать в сухих газетных строчках отзвуки любимого голоса. Смотреть же репортажи с его участием мне начало казаться почти невыполнимым намерением, и сердце каждый раз болезненно сжималось, постоянно наказывая меня за самонадеянную мысль о том, что я спокойно выдержу это зрелище. Равнодушно наблюдать за тем, как в зелёных глазах преломляется горячий солнечный свет совершенно немыслимо.       Из ровного ряда достаточно отрешённых статей, репортажей и интервью странно выбивалась только одна беседа с государственным секретарём США, которая откровенно вогнала меня в краску и заставила неуютно ёрзать на месте. Сидя напротив гостя, и так совершенный Уилтон казался каким-то совсем неприлично привлекательным. Журналист часто склонял голову к плечу, обнажая шею, будто задумчиво вслушиваясь в слова мистера Уокера. Однако слушать в такие моменты было особо нечего, потому что госсекретарь по-детски терял мысль и начинал нервно кусать губы, заламывая тонкие пальцы. Уилтон же не делал лучше, одновременно покорно и по-дьявольски хитро глядя на влиятельного собеседника. Под конец разговора в будущем женатый мистер Уокер с таким однозначным вожделением рассматривал интервьюера, что я удивился тому, что в комментариях никто этого не заметил.       Я не мог понять, что для меня больнее — видеть совершенное лицо Уилтона на фотографиях и видеозаписях или не видеть, пытаясь с корнем вырвать из сердца эту нездоровую привязанность попыткой проигнорировать бесконечные позывы взглянуть на него хотя бы ещё раз.       Во рту всё пересохло, как слёзы в слёзных каналах. Сил плакать совершенно не осталось, потому что страшно было издать даже звук в этой жуткой полупустой гостиной, которая, отразив любой всхлип от стен, превратит его в крик из Преисподней. От бесконечного молчания язык будто прилип к нёбу, и иррациональное беспокойство твердило, что я онемел.       С трудом оторвавшись от изучения очередной фотосессии Уилтона, я устремил пустой взгляд в сторону окна. Там из-за линии горизонта поднималось обновившееся вечно молодое солнце, совершенно равнодушное ко всем моим метаниям. Оно призвано вновь сообщить людям на нашем континенте о том, что для нас наступает новое утро. Новое вынужденное утро.       Я медленно поднялся из-за стола и, пройдя дежурные двадцать два шага до кухонной барной стойки, нажал на уже затёртую кнопку «Start» на кофемашине, которая тут же начала послушно выблёвывать мне в чашку в кофейных разводах привычные капсулы мерзкого эспрессо от Starbucks.       Глаза невыносимо болели после целой ночи постоянного неотрывного смотрения в монитор, да и бьющаяся на виске жилка говорила о приближении скорой мигрени. Я выдавил из бластера две таблетки Амитриптилина на ладонь и, чтобы не пить лекарства на голодный желудок, заставил себя проглотить, даже не разогревая, кусочек сэндвича с тунцом из треугольной пластиковой упаковки, залив всё это, с позволения сказать, кофе.       Опасаясь поймать ненароком своё отражение в одном из стеклянных кухонных шкафчиков, я спешно отвернулся в противоположную сторону и сел за обеденный стол, по центру которого стояла одинокая свечка из Икеи, вечно напоминающая мне о том, что когда-то давно я действительно хотел сделать это место своим истинным домом, но достаточно быстро оставил эту затею. От нечего делать я вынул из кармана зажигалку и поджёг фитиль.       Продолжая движение обратно в карман, рука вдруг аккуратно потянулась к кобуре и плавно, будто боясь меня этим напугать, выложила на стол верный Smith & Wesson. В непонимании я уставился на него, словно видел впервые. В голове вмиг стало совершенно пусто, как после прошедшего урагана. Привычным движением проверив наличие пуль в магазине, я неспешно, как будто кто-то наблюдает со стороны, дёрнул затвор и приставил дуло под небольшим углом под подбородок, закрывая глаза и кладя окостеневший палец на спусковой крючок. «Три… Два…»       Громко хлопнула скрипучая входная дверь, и ты ворвался в наш узкий крохотный коридор, глаза в глаза сталкиваясь со мной взглядами. Крупные глянцевые капли дождя судорожно, в такт твоей нервно вздымающейся груди, устремлялись безумно, как прозрачные самоубийцы, к полу, сбегая по твоим огненным волосам и острому немного вздёрнутому носу.       Ты, кажется, промок насквозь, несмотря на то, что сжимал в руке чёрный зонт-трость. Натянуто аккуратно ты поставил его тогда в подставку в углу, и я увидел, как трясутся твои утончённые, украшенные многочисленными кольцами, пальцы.       Сидя за кухонным столом и наблюдая за этими нервными метаниями, я не нашёл в себе сил подняться тебе навстречу и продолжил накручивать на вилку спагетти, стараясь сделать как можно более обыденное лицо. Совершенно забыв о пальто, ты влетел в квартиру, оставляя по пути на паркете холодные капли воды. Грохнувшись на стул напротив, ты лихорадочно потянулся закурить. «Курение убивает» — нервно прошептал я привычную фразу, и ты сорвался, сталкивая со стола пепельницу. «Дамиан!» — ты стёр узкой ладонью с лица дождевые капли, вскакивая.       Я поднял на тебя взгляд и тоже встал, чтобы собрать осколки, но ты схватил меня за локоть. — Я так больше не могу! «Что ты имеешь в виду?» — безэмоционально произнёс я, чувствуя, как от всепоглощающего чувства страха, любые переживания покинули моё сознание.       Ты смертельно побледнел и поджал выразительные дрожащие губы. «Я от тебя ухожу» — вена на твоей изящной шее страшно колотилась, вторя неглубоким вдохам, но твой голос звучал ровно и почти хладнокровно.       Я прочитал на твоём лице странный коктейль из решимости и ужаса, который влился в мой мозг через твою подрагивающую ладонь, больно сжавшую локоть. Эта смесь подействовала хуже абсента, и меня слегка качнуло в сторону, заставляя уцепиться за стол. — Что? «Я ухожу. Прости. Пожалуйста. Я ужасно люблю тебя, но я устал… устал биться за твою любовь с мне до сих пор неясным врагом. Я больше так не могу. И дело не в свадьбе. Ты боишься своих чувств, и я устал утихомиривать твоих демонов, контроль над которыми ты не хочешь взять. Я больше не хочу быть никем. Я хочу быть твоим. Но я не твой… я не нужен тебе. Я борюсь за твою любовь, а ты не отвечаешь мне взаимностью…» — ты заплакал, но не позволил мне себя обнять. «Но я люблю тебя» — пусто отозвался я, резко приходя к осознанию, что, кажется, сделал сейчас только хуже. «Я устал это слушать! Ты говоришь одно, а делаешь другое. Я больше не могу и не хочу находиться в подвешенном состоянии. Когда мы были на Рождественской вечеринке у Оскара, я понял, что ты не хочешь "нас". "Нас" для тебя нет, а любовь — это не игра для одиночек. Ты морозишься, делаешь вид, что между нами ничего нет. Зачем, Дамиан? Я устал зализывать безрезультатной нежностью твои раны. Я тоже хочу хоть немного в ответ! Я устал, Дамиан! Я устал! Я думал, что любовь стерпит всё, но я больше не могу! Ты первая и последняя моя глубокая истинная привязанность, я знаю… но это невозможно так измываться над человеком!» — тяжело кричал мне в лицо ты, и твой томный низкий голос срывался на хрипы. «Не уходи» — наивно попросил я. — О, Дамиан! — отчаянно взвыл ты, закатывая глаза к потолку. — Кто я тебе?! Чертовски близкий друг или кто-то больше? Я не до конца свободен и не вполне занят. Я твой или не твой? Ты принимаешь меня, или я так и останусь навечно одиночкой? Ты готов измениться ради меня, хоть раз?! Ведь я тысячи раз ломал себя ради твоего комфорта! Я предал все свои представления о любви ради тебя. Я прощал тебе то, что никому и никогда бы не простил. Ты делал мне больно, а я всё прощал! Хоть раз, Дамиан! — Винсент… — Да или нет?       Я молчал. — Я люблю тебя, Дамиан. Теперь ты полноценно свободен. Я так люблю тебя, что просто не знаю, что ещё сделать, чтобы ты был счастлив со мной. Видно, не судьба.       Ты устало двинулся в сторону спальни, и я по-детски преградил тебе путь, но ты легко толкнул меня в сторону. — Ты не можешь вот так бросить меня!       Ты нервно расхохотался, прикрывая рот ладонью, а я жалко разрыдался в голос, пытаясь удержать тебя за полу пальто, осознавая, что это не поможет и, напротив, сделает всё происходящее только отвратительнее. Ты стряхнул мою руку и, войдя в спальню, стал кидать в чемодан вещи. А я стоял на пороге, с силой вцепившись в дверной косяк, и даже не представлял, как остановить тебя. «Не уходи… Пожалуйста, Винсент, пожалуйста…» — прошептал я, помешав тебе сложить в чемодан мой любимый пиджак, который так красиво смотрелся на твоих узких плечах. «Хорошо, Дамиан. Только одно слово и я никуда не уйду. Изменится ли хоть что-нибудь в твоём отношении ко мне, или я так и продолжу безрезультатно биться головой о стену?» — спросил ты, переставая собирать вещи и поворачиваясь ко мне.       Я не мог тебе врать, а потому стоял молча, сминая в руках дорогой хлопок. Как, как я мог объяснить тебе, что, любя тебя больше жизни, я никогда тебе не верил?.. Ты кивнул и, подойдя ко мне, поцеловал в лоб: «Я люблю тебя» Ты ушёл, а я осел на пол и, кажется, умер.