"Лаковые ботиночки Мистера Красавчика"

      В ванную, освещённую невыносимо белыми лампами, вбегает долговязый подросток лет четырнадцати. На его узких нелепых плечах сидит подогнанный портным недешёвый пиджак из чёрной шотландской шерсти. От юноши пахнет одеколоном не по возрасту, и выглядит он оттого только страннее, как взрослый, запертый в теле ребёнка. У подростка глаза старика, с тяжёлыми, воспалёнными от постоянных слёз веками и осунувшееся лицо, измученное нервным тиком. У юноши дёргается глаз, в такт бьющейся на лбу ярко обозначающейся вене. Его лаковые ботинки оставляют на белом мраморном полу грязные водяные разводы, а с волос стекает таящий снег. Он падает холодными каплями за воротник хлопковой рубашки и заставляет молодого человека покрываться мурашками.       Подросток рыдает, пытаясь заглушить всхлипы в белоснежное вафельное полотенце. Его трясёт, как в лихорадке, и липкий пот выступает мелкими масляными каплями на бледном узком лице. Бескровные губы трясутся от слёз и зашкаливающих эмоций. Юноша смотрит на себя в зеркало и начинает отвешивать себе грубые пощёчины, ничуть не жалея собственного лица, отчего вскоре рассекает губу тяжёлым серебряным кольцом.       Подросток срывает пиджак, оставляя его валяться на полу, и опирается тонкими руками с нездорово вытянутыми пальцами на край раковины. Юноша пытается успокоить себя — выкручивает на полную холодную воду, погружает под струю модно остриженную голову. Но это не особо помогает. Подросток возводит глаза к потолку, желая остановить поток слёз, кусая до крови и так искалеченные губы. Безумный взгляд юноши хаотично блуждает по ванной, пока не натыкается на бритвенный станок. Внезапно успокоившись, подросток раскручивает его, доставая прохладный кусочек заточенного металла.       Закатав рукав форменной алебастровой рубашки, юноша смотрит в замешательстве на нетронутое запястье и после секундного промедления оставляет первый неумелый, но глубокий горизонтальный порез. Вместе с болью приходит и удовлетворение. Причинение себе боли ощущается правильным и оправданным, ибо кажется заслуженным целиком и полностью. Однако глаза подростка, всё-таки, испуганно округляются, когда третий порез оказывается глубже предыдущих, и через него видно бьющуюся вену, обильно истекающую кровью. Промедление это длится не больше нескольких секунд, и молодой человек начинает оставлять на обнажённых руках и груди менее глубокие импульсивные порезы.       Отбрасывая бритву, юноша снова опирается обеими руками на раковину, смотрит шокировано на самого себя в зеркало, тяжело дыша. Слёзы не перестают, но катятся по щекам теперь как будто сами собой. Краска из и без того бесцветных губ исчезает окончательно, лицо на глазах теряет бледный румянец, становясь похожим на маску. Несколько минут подросток стоит, не шевелясь, и падает без сознания на пол. Вокруг него расползается, ширясь, лужа крови.       Почему и как я смог тогда придти в сознание?              Тяжело, как при температуре, я разомкнул веки. В свете холодного утреннего солнца фигура Шона казалась вырезанным из бумаги силуэтом. Я вздохнул и сглотнул вязкую слюну. Ужасно знобило и хотелось курить, я закутался плотнее в пальто и сделал несколько затяжек электронной сигаретой. Наша машина неслась по улицам Вашингтона, за ленивым пробуждением которого со скучающим видом наблюдал мой напарник.       Шон отвернулся на секунду от окна, чтобы посмотреть в мою сторону. Заметив на себе сонный взгляд, напарник заглянул мне в глаза. Я снова затянулся и выпустил из губ густой пахнущий карамелью дым. Шон выглядел печально и непривычно холодно. Будто знакомую альпийскую вершину затянули густые сизые облака, поглотив весь её белоснежный величественный блеск вековых снегов. Я жалел о своих словах как никогда и, гоня эту мысль, отвернулся к окну, кусая губы.       Неужели, я виноват в том, что люблю Чарльза? Разве могу я что-то с этим сделать? Разве способен человек приказать сердцу, вырвать из него лишнее чувство? Я бы отдал всё на свете… Хотя, нет, не уверен. Невозможность влюбиться — страшный крест, который я нёс много лет. Жизнь неумолимо течёт сквозь пальцы, и всё меньше и меньше времени мне остаётся на то, чтобы любить…       Однако потерять Шона в этой борьбе с судьбой я готов не был. Я не хотел оказаться человеком, променявшим дружбу на любовь. Но ведь должен был я хоть раз выбрать себя, свою судьбу. У Шона есть жизнь за пределами наших встреч и разговоров, но у меня её нет! Жизнь моя становится на паузу вечного холодного одиночества, в котором я плаваю кверху брюхом, как мёртвая рыба в остывшем аквариуме. К тридцати годам у меня нет ни детей, ни семьи, ни занятия, приносящего радость. Всё, что есть вокруг меня — пачки антидепрессантов и алкоголь десятками литров в перерывах между их курсами. Я хочу любить! Хочу! Но всякий раз, когда в моей жизни появляется это чувство — оно оскорбляет людей вокруг. Отчего так? Может, это просто не для меня?..       Я хлопаю дверью, выбираясь из машины и закуриваю нормальную сигарету. Пинаю носком ботинка случайный камешек, отпиваю кофе из бумажного стаканчика и всеми силами стараюсь не смотреть в сторону бывшего лучшего друга. Скоро мне придётся заводить целое умозрительное кладбище для бывших друзей. Их с перебором в моей жизни. Видать, я неуживчивый. Возможно, эта дружба была мертворождённой. Она началась с гомофобных выпадов и закончилась ими же.       Отряд SWAT'а по какой-то причине оттесняет нас с Шоном от двери. Сплёвываю в урну и пусто наблюдаю за тем, как семеро людей в бронежилетах пытаются выломать резную дверь с мощным замком, будто стараясь попутно нанести ей как можно больше повреждений. Пенсильвания-авеню два два один… Шон крутит на пальце обручальное кольцо и выглядит немного потеряно, поводя широкими плечами.       Отчего они не достанут болгарку? Действия этих семерых показались мне слишком неумелыми, и немного раздражённо я подошёл ближе к двери, движением заставляя штурмовую группу остановиться. «Что-то не так, шериф?» — спросил руководитель отряда, пока я присел на корточки возле замка.       В ответ я некоторое время молчал, разглядывая замочную скважину. Спецназовец так же склонился к замку, и голова его оказалась в паре сантиметров от моего плеча. От этого ощущения неожиданной близости меня дёрнуло, и я постарался незаметно отодвинуться. Неожиданно слева я почувствовал мимолётное прикосновение тёплой широкой ладони Шона, отодвигающее на несколько сантиметров дальше от меня штурмовую группу. — Замок взламывали. — наконец, немного холодно отозвался я, услышав осторожное покашливание, напоминающее о вопросе. — Весьма аккуратно, но всё же. — Не может такого быть… — проговорил руководитель штурмовой группы и улыбнулся наигранно простецки, демонстрируя ровный ряд белоснежных зубов и протягивая руку. — Деннис Хоппер, кстати.       Я повторно вздрогнул от этой этой улыбки и поданной, чтобы помочь подняться, руки. «Но это так» — прошипел раздражённо я, вставая самостоятельно.       Ударив точно в замок тяжёлым ботинком, я услышал, как хрустнули внутренние уже немного потревоженные до нас механизмы. Дверь распахнулась, являя взглядам неприглядную картину развороченного дома. Тут явно кто-то побывал до нас. И этот кто-то судорожно искал нечто важное, потому что в поисках утерянной пуговицы так вверх дном помещения не переворачивают.       Я обратил суровый взгляд к Хопперу и прошёл внутрь. По полу валялась мебель со вспоротой обивкой, случайные вещи, вытащенные из ящиков — милые сердцу мелочи: открытки и фотографии в разбитых рамках, брелки и небольшие статуэтки, грамоты и благодарственные письма. Я прошёл дальше по коридору, по пути переступая через брендовые пальто и куртки с вывернутыми карманами и вспоротыми подкладками. Не пожалели даже шляпы.       Гостиная выглядела не лучше. Подушки и вся мягкая мебель топорщились белоснежным пухом через исполосованную обивку, картины были сорваны со стен и вытащены из рам. Дорогой ковёр лежал свёрнутым в углу комнаты, а скрывавшийся под ним паркет, казалось, был полностью уничтожен в попытках найти тайник. Перерыта была даже зола в камине.       Я на миг замер от тупой боли в груди, не обещавшей ничего хорошего. Это странное чувство надвигающейся катастрофы, невидимой опасности и общей угрозы, скрывающейся в самом воздухе, ещё никогда не подводило меня, и от этого было не легче. Внимательно осмотревшись, я заставил себя временно отогнать этот резко поднявший голову страх. Дом был пуст и холоден. В приоткрытые окна врывался морозный утренний воздух.       Отряд SWAT'а распределился по этажам, а я прошёл в проигнорированный по какой-то причине штурмовой группой гардероб. Это было просторное помещение, блестящее стеклянными прозрачными дверьми шкафов и освещённое мягким тёплым светом нескольких хрустальных люстр. Посреди гардеробной стояли красивые когда-то, но уничтоженные теперь два пуфа из чёрного бархата. Я раскрыл створки одного из шкафов, начиная выдвигать один уже опорожнённый до меня ящик за другим. Галстуки, хоть и остались в специально отведённых полках, но были свалены в одну кучу, та же судьба постигла и ремешки для часов, и сами часы.       Услышав за спиной знакомые тяжёлые шаги, я обернулся. Шон молча смотрел на меня задумчивым немного печальным и как будто вечно вопросительным взглядом. Он был слегка бледен, видно, так же не оценив мрачную обстановку перевёрнутого вверх дном дома. Я чувствовал, что напарник хочет что-то сказать и судорожно подбирает слова. «Что-то случилось?» — спросил я тихо. «Здесь всё перевернули. Ни одного живого места во всём доме не оставили» — проговорил Шон отвлечённо. «Да, я заметил…» — отозвался я, продолжая шарить по ящикам.       Напарник, кажется, оказался не вполне удовлетворён моим ответом и остался рядом, подбирая слова для новой попытки заговорить. В это время мой взгляд наткнулся на странные наручные часы. Повертев их в пальцах, я понял, что в них вмонтировано записывающее устройство, и прикусил язык. «Я никогда не нравился доктору О’Салливану. Он, как и ты, очень быстро догадался о том, что в этом доме я оказался неслучайно, и никогда мне не доверял…»       Положив часы в запечатывающийся пакет для улик, я выдвинул следующую полку. В ней покоились множественные запонки и значки на лацкан пиджака. От опередившей оформившуюся мысль догадки я вздрогнул и стал судорожно перебирать один значок за другим, достав из кармана лупу. «Что происходит?» — спросил Шон, наблюдая за моими лихорадочными движениями. — Я не уверен, что он всё спрятал в одной комнате, но часть точно здесь. — Часть чего? «Не знаю» — признался я, когда пальцы зацепили один из значков.       Это была небольшая выточенная из серебра канцелярская кнопка-гвоздик, на боку которой красовалась скромная гравировка «I'll be there for you». Взглянув на эту подпись, я почувствовал неприятный укол несвоевременной ревности и продолжил рассматривать значок, поднеся лупу ближе. Что-то подсказывало мне, что именно этому украшению стоит уделить больше внимания.       Заметив, наконец, небольшое углубление, я надавил на него ногтем. Из значка выдвинулась крохотная, меньше мини SD, карта памяти. Запечатав эту улику в такой же пакет, я вдруг замер. Всё происходящее вокруг резко показалось выдумкой и неправдой. Я не смог узнать даже собственные руки, отчаянно вцепившиеся в полку шкафа. Кажется, я снова оказался обманут, ввергнут в пустую бездну сожалений чувствами, не дающейся мне любовью. Это, наверное, будет повторятся вечно, год за годом, как бесконечные круги Ада, как проклятье, на которое я обречён с рождения. — Что-то случилось? — поинтересовался Шон тихо, подходя ближе. — Дамиан, я…       Желая избежать этого разговора, я всучил напарнику улики и покинул гардеробную, чтобы скрыться в кабинете на втором этаже. Я понимал, что это бегство выглядит нелепой детской трусостью, но поделать ничего не мог, ощущая, что просто не способен сейчас на серьёзные объяснения.       «Оставить самые важные зацепки в кабинете и гардеробной — это было бы похоже на Чарльза» — оправдывал я сам перед собой невозможность заговорить о случившемся пару секунд назад прозрении. Мне судорожно хотелось оказаться подальше от внимательных мудрых глаз Шона. Подальше от чьих-либо глаз. Однако, взбегая по широкой мраморной лестнице, я снова столкнулся с Хоппером, в шутку преградившим мне путь. «Отойдите» — неприветливо прошипел я, пытаясь обойти расставившего руки мужчину. «Вы слишком мрачный, шериф. Избегаете приятных знакомств… Я не такой уж недостойный Вашего внимания человек. По крайней мере, мне так кажется» — усмехнулся он. «Я похож на того, с кем можно общаться подобным образом?» — холодно поинтересовался я. «Точно нет. От своих я слышал, что Вы один из самых метких стрелков в полиции, да и нюх у Вас на поиск улик. Может, поищем кое-что интересное в моей спальне?» — проговорил руководитель отряда, протягивая руку, чтобы схватить меня за запястье, но я успешно увернулся от этого прикосновения. — Для поиска Вашего члена мне тоже понадобится лупа, я так понимаю. Не переживайте. Микропенис — это не редкость.       По лестнице загремели гневные шаги напарника, и я внутренне сжался от осознания, что он видел эту сцену. Шон спешно поравнялся с нами и с силой толкнул штурмовика в сторону. «Тебе сказали отойти» — прохрипел раздражённо напарник, а я продолжил путь на второй этаж.       Здесь вываленных на пол бытовых мелочей было даже больше. Из открытой в спальню двери тянулся длинный след пустых конвертов и вынутых из них писем, будто кто-то раскрывал их на ходу и бросал там, где шёл, не найдя того, что искал. Эта дорога из белоснежных не предназначенных мне посланий не содержала какой-либо важной информации. Только классическую переписку с рассказами о путешествиях и каких-то мелких событий. Я пробежал глазами строчки десятка писем, как заправский перлюстратор, пока одно из посланий не привлекло моё внимание особенно. «Джерри, прошу тебя. Умоляю тебя, Джерри. Я умираю. Мне так плохо. Кажется, я умираю. Мне снятся страшные сны. Я сам себя не узнаю. Люди стали пугать меня. Я, наверное, помешался. Джерри, передай Брайану, что я помешался. Он звонит мне, а я не нахожу в себе сил поднять трубку. Передай ему, что я люблю его. Хотя, нет! Не передавай! Ведь всё, что я люблю, непременно умирает. Что это значит, Джерри? Скажи, что такое смерть? Я вижу себя мёртвым. Я вижу себя в гробу, но ведь это не есть смерть. Истинная смерть — смерть сознания, но как представить её? Что такое мёртвое сознание, Джерри? Кажется, моё сознание умирает. Я не помню сам себя. Вот истинная смерть. Мне страшно. Страшно дышать и смотреть в окно. Я боюсь случайных шорохов и громких звуков. Я шарахаюсь от собственного отражения. Я не должен быть счастливым, потому что, как только я нахожу счастье, сразу в мире случается катастрофа. Джерри, я чувствую. Я знаю. Это я виноват. Я рушу мир. Мир вокруг меня рушится. А я приезжаю на его обломки калякать об этом статейки на потеху публике, хотя сам и уничтожаю всё, что мне дорого. Скажи, если мир мне дорог, то в том, что он страдает, виноват тоже я? Всё, что дорого мне — всё страдает. Всё умирает. Я убиваю. Моя любовь убивает. Она приносит смерть. В тот день, когда я поцеловал Клемента, умер его отец. Я почти религиозно обожал Рика, но кидал влажные комья земли на крышку его гроба. Джерри! Я убийца. Джерри, мне снятся террористы и их пленники. Я будто снова там, в этих липких душных катакомбах, где напуганные люди смотрят на меня с обеих сторон. Я видел, что террористам страшно тоже. И у каждого на лбу была метка смерти. Я ненавижу убийц, но душа моя раскалывается от боли. Они могли бы жить не так, но они все умрут, Джерри! Возможно, уже умерли. Умерли оттого, что их поглотила эта злость. Эта злость живёт во мне. Она заполняет всё моё тело. Она во мне вместо крови и молекул кислорода. Она во мне с детства. Я гомункулус, сваренный из ненависти и голодного эгоизма. Я порождение гнева. Я последствие насилия. Я отвратителен и отравлен и лучше было бы мне умереть. Я боролся с этой натуралистической картиной мира, с блажью о теории наследственности, как чёртов Ибсен. Я думал, что, направив гнев в праведное русло, буду спасён сам и спасу многих. Но то оказалось совсем не блажью. Я не должен существовать. Теперь я вижу это ясно. Я помню, что на территориях войн земля пропитана кровью. Я шёл по вспаханной танками земле, и под ботинками хлюпало кровавое болото. Там всё в крови. Моё сознание в крови. Я помню тринадцатилетних детей в наркопритонах. Они были все в синяках. И каждым синяком был я. И каждый синяк был на мне. Эти дети сгорали в агонии прямо передо мной, а я одной рукой вызывал скорую, а второй — цинично записывал их предсмертные муки в блокнот. Трое детей умерло на моих руках. Я не успел. Одного из них я запомнил особенно. Он был постарше. Подросток. Старшеклассник. В нём даже осталась не до конца изъеденная героином красота. Он был высокого роста, худощавый и бледный. С тёмными глазами и налипшими на рано состарившийся высокий лоб чёрными волосами. Он бредил низким, но надтреснутым голосом и бил по полу в неприятной, совсем не картинной ломке, приятными руками, достойными картин прерафаэлитов. Когда ломка стихла, он хватался ими за моё лицо, он тянулся ко мне, и мы целовались на грязном матрасе, на котором через пару часов он умер. «Скорая» не приехала на мой вызов. Когда я бросился за докторами лично — мы вернулись слишком поздно. И врачи просто завернули в простыню его остывающее тело. Он целовал меня так жадно, как будто пил с моих губ. И я не брезговал ни секундой его нежности. Я полюбил его за одно прикосновение. За вопрос, которого мне прежде никто не задавал — «Можно я тебя поцелую?». Другого шестнадцатилетнего мальчишку расстреляли на моих глазах в Сирии. И я записал в блокнот эту дату, как и даты смертей тех детей. Эти блокноты в крови, как земля на территориях войн. Я не могу теперь смотреть на них. Я не могу их коснуться. Они заражены смертью. Я убийца. Я убиваю. Когда-то мне сказали, что у меня мёртвые глаза. Нет. Это не мёртвые глаза. Это глаза смерти. Сколько смертей впиталось в мои зрачки? В них теперь всемирная смерть. Как смотреть на мир глазами, отравленными трупным ядом? Я разношу по миру смерть, как чуму. В меня стреляли люди из частных военных компаний. Они делили территории, пышащие наркотой, но не знали, что нельзя убить саму смерть. Я смотрел на то, как люди корчатся от боли и складывал листы с воспоминаниями об этом в ровную стопку под графой: «Журналист должен сохранять объективность». Какая объективность, Джерри?! Какая объективность?! За то, что я смотрел на смерть, мне на шею вешали награды. Мне давали награды и деньги за то, что я смотрел на это! Разве это не безумие?! Разве не безумие заставлять смотреть на смерть восемнадцатилетнего, а потом аплодировать статьям, в которых он сходит с ума от горя?! Что «The Guardian», что «The Times», совершенно неважно, леволибералы или консерваторы, — они убили мои глаза. Пропитали их смертью, наркотиками, ломками умирающих от передозировки детей. Весь мир вокруг меня в наркотиках. Мир жёстко торчит. Я помню, как на афтепати один из представителей политической элиты вытащил бумажник и стал есть при мне стодолларовые купюры. Он жевал их и проглатывал прямо на моих глазах, пока на другом конце света за эти деньги в сексуальное рабство продавали собственных дочерей. Я Бальзак, и мир вокруг меня — бесконечная карусель денег и ломанного счастья, которое на них покупают. Этими деньгами бросали мне в лицо. За них хотели купить моё тело, мой разум и моё слово. Все деньги мира в крови детей из наркопритонов. Все деньги мира в крови юноши, которого я целовал тогда и который шептал отчаянно мне на ухо: «Меня зовут Дэймон. Я умираю. Запиши в своём блокноте, что меня зовут Дэймон, чтобы не забыть. Я найду тебя в следующей жизни. Я клянусь. Но на этот раз я буду достоин тебя. Я обещаю. Я люблю тебя. А ты меня? Я люблю тебя. А ты меня любишь?». Когда-то ты спросил, Джерри, зачем мне эта борьба с неистребимым злом. Вот тебе мой ответ. Чтобы в следующей жизни ни один из этих детей не погиб так грязно и бесславно. Но я не достоин собственной борьбы, ибо я сам и есть деньги. Я наркотики. Я ломка. Я предсмертная агония. Джерри, помоги мне. Джерри, помоги мне. Джерри, помоги мне. Джерри, помоги мне. Джерри, помоги мне. Джерри, помоги мне. Джерри, помоги мне. Джерри, помоги мне. Джерри, помоги мне. Джерри, помоги мне. Джерри, помоги мне. Джерри, помоги мне. Джерри, помоги мне. Джерри, помоги мне. Джерри, помоги мне. Джерри, помоги мне. Джерри, помоги мне. Джерри, помоги мне. Джерри, помоги мне. Джерри, помоги мне. Джерри, помоги мне. Джерри, помоги мне. Джерри, помоги мне. Джерри, помоги мне. Джерри, помоги мне. Джерри, помоги мне. Джерри, помоги мне. Джерри, помоги мне. Джерри, помоги мне. Джерри, помоги мне. Джерри, помоги мне. Джерри, помоги мне. Джерри, помоги мне. Джерри, помоги мне. Джерри, помоги мне. Джерри, помоги мне. Джерри, помоги мне. Джерри, помоги мне. Джерри, помоги мне. Джерри, помоги мне. Джерри, помоги мне. Джерри, помоги мне. Джерри, помоги мне. Джерри, помоги мне. Джерри, помоги мне. Джерри, помоги мне. Джерри, помоги мне. Джерри, помоги мне. Джерри, помоги мне. Джерри, помоги мне. Джерри, помоги мне. Джерри, помоги мне. Джерри, помоги мне. Джерри, помоги мне. Джерри, помоги мне. Джерри, помоги мне. Джерри, помоги мне. Джерри, помоги мне. Джерри, помоги мне. Джерри, помоги мне. Джерри, помоги мне. Джерри, помоги мне. Джерри, помоги мне. Джерри, помоги мне. Джерри, помоги мне. Джерри, помоги мне. Джерри, помоги мне. Джерри, помоги мне. Джерри, помоги мне. Джерри, помоги мне. Джерри, помоги мне. Джерри, помоги мне. Джерри, помоги мне. Джерри, помоги мне. Джерри, помоги мне. Джерри, помоги мне. Джерри, помоги мне. Джерри, помоги мне. Джерри, помоги мне. Джерри, помоги мне. Джерри, помоги мне. Джерри, помоги мне. Джерри, помоги мне… Как убить смерть? Когда я умру, вымой её из моих глаз, ибо она заразна…»       Я отмер и продолжил путь к кабинету Чарльза, сжимая в пальцах письмо. Всё внутри сводило, как от фантомной, давно оставленной травмы, напоминающей о себе только в слякотную погоду. Что-то тянуло и ныло в груди, неприятно скрежетало, казалось, остановившимися давно шестерёнками чувств, для которых даже нет определения.       Это письмо слишком ясно давало понять, какая картина откроется глазам в кабинете, и я не был уверен, что готов увидеть это снова, однако толкнул неплотно прикрытую дверь. Сердце заранее сделало резкий прыжок куда-то вниз, невыносимой тяжестью призывая опуститься на порог этой комнаты и заплакать.       На полу лежала разбросанная одежда, пустые бутылки энергетиков и содовых, обёртки от конфет, салфетки и грязная посуда. На неаккуратно заправленном диване в углу покоились раскрытые книги с заломанными страницами, исписанные листы бумаги вперемешку с подушками и какими-то проводами.       Жгучие слёзы выступили на глазах, и я с трудом сделал шаг, чтобы вступить в это царство удачно запрятанной на верхний этаж депрессии. Пока я шёл до стола — переступил через десяток упаковок и до боли знакомых блистеров с фиолетовыми таблетками Миртазапина. Взглянув на них, я резко захотел оказаться рядом с Чарльзом, схватить его за руки и целовать, целовать, целовать, прижимать его ближе, чувствовать всем существом стыдливое тепло его краснеющих скул. Но вряд ли это действительно ему нужно. Вряд ли эта моя нежность была бы ему приятна. Судя по косвенным уликам, всё, что произошло между нами тогда, в камере, для него было, скорее, насилием. Необходимым злом, которое надо пережить, чтобы добиться своего.       Подойдя к дивану, я коснулся исписанных дёрганным почерком листов, залитых чаем и кофе. На изъеденном теле бумаги проступали, расплываясь местами, короткие фразы, похожие на неуслышанную мольбу о помощи. «Сегодня небо под вечер красное. Сегодня такое же, как вчера. Оказывается, я не встаю уже третий день. Я так давно ничего не ел. Но я ничего не хочу» «Набирал телефон доверия, но сбросил после первого гудка. Мне нечего сказать» «Тошнило» «От таблеток у меня болит и кружится голова. От таблеток болит тело. Я больше не хочу их пить» «Писал Джерри. Он хотел придти, но я запретил. Я не хочу, чтобы он видел меня таким. Брайан оставил уже пятидесятое сообщение на автоответчике. Не могу заставить себя их послушать» «Меня тошнит от каждого приёма пищи. Зачем я всё ещё заставляю себя есть?» «Выходил на улицу. Ударил человека. Он меня раздражал и пугал тем, что всё время задевал меня локтём, и я ударил его. Я отвратительный» «Сегодня на меня смотрел красивый мужчина. Я встречаю его уже третий день, и он всё смотрит на меня, но никак не подойдёт. Это не значит, что я забыл Клемента. Я просто хочу знать, как зовут этого мужчину. Я боюсь, если он подойдёт, я и его тоже ударю. Я всех бью» «Искал аптеку и потерялся. Четыре часа не мог вспомнить, как выглядит мой дом и где он находится. В такси назвал лондонский адрес» «Хочу обратно домой. Хочу к Брайану. Но не могу ему позвонить. Клемент так и не звонит. Он не приехал, хоть я его просил. Кажется, он действительно никогда больше не приедет. Так тоскливо и больно любить безответно. Особенно, когда на пальце всё ещё помолвочное кольцо. Он должен одуматься. Я уверен, что он до сих пор любит меня. Любит, но ему стыдно, что он бросил меня тогда. Я всё прощу, если он вернётся» «Сегодня ночью был уверен, что умру, но дожил до утра» «Солнце у меня под веками. От него горит мозг» «Сегодня мне снился Оксфорд Брукс. Я вспомнил вдруг, как тогда было весело, как легко мне жилось. Ощущение этой чудовищной разницы состояний терзала даже сквозь сон. Мне снилось, что в библиотеке я встретил Ричарда. В этот момент я окончательно осознал, что сплю. Сердце так колотилось. Я сел рядом с ним, боясь вспугнуть этот призрак. Он привычно улыбался, так живо, живее всякого воспоминания. — Пишу статью для The Guardian, представляешь? Я смотрел на него, пытаясь впечатать в память уже немного потерявшее мелкие подробности лицо. Привычная трёхдневная щетина, лёгкая небрежность во всём образе, всклокоченные русые волосы спадают прямыми прядями на немного вытянутое худое благородное лицо. Светло голубые, скорее, даже какие-то белёсые близорукие глаза смотрят прямо, но тепло и задумчиво. В уголках маленьких губ прячется вечная улыбка. Ричард всегда был талантливый. Намного талантливее меня. Слова его напоминали больше поэзию, чем политические статьи. «Почему ты такой грустный, Чарли?» — спросил он меня, и я кинулся обнимать его. Я ощутил это прикосновение, как настоящее. Я обхватил его нездорово узкие сутулые плечи, прижался к его груди, твёрдой, как будто выделанной из камня. — Что случилось? — Тебя казнили террористы в Сирии за то, что ты освещал конфликты там и Ливии. Тебя убили, Рик, а я без всякого одобрения поехал к террористам за твом телом. Я видел следы трупного гниения на твоём лице. Я обернул тебя в белый саван и положил тебя в гроб. Я вёз тебя на заднем сидении внедорожника и не вывернул руль в ближайшую стену, только потому что должен был вернуть тебя домой. Я ждал спецрейса, не отходя от твоего гроба. Твои родители плакали и сквозь слёзы говорили мне слова благодарности. А я ненавидел себя! Я сидел возле твоей могилы семь часов и проклинал себя. Тебя убили, а у меня почти не осталось друзей. Прошу, окажись живым, когда я проснусь! Он тогда рассмеялся: «Привидится же тебе, Кнопка». И я проснулся в слезах» «Красивый мужчина работает в полиции. Ужасно, что он видит меня таким. Зачем-то подошёл сегодня к зеркалу. Шрам оказался ещё отвратительнее, чем я его запомнил. Понял, почему красивый мужчина так смотрит на меня. Мне на этой земле больше не будет счастья. Даже красоты у меня не осталось. Джерри говорил, что убрать эти шрамы берутся врачи. Но разве в этом дело? Зачем мне жить? Зачем я нужен? Кому? У Джерри из-за меня одни проблемы, да и Брайану не нужен ещё один ребёнок. Я балласт, топящий тех, кого люблю. Без меня всем будет лучше» «Сегодня вечером я умру. Я пишу это серьёзно, и теперь на душе у меня спокойно. Я достал цианид. Говорят, что самоубийство не выход. Смешно. Люди, достойные самой лучшей жизни, лежат в сырой могиле, а я, ядовитая циничная жестокая и злобная гадюка, живу. Сегодня я схожу в последний раз посмотреть на людей. На красивого мужчину. Он ходит пить кофе в Starbucks»       На плохо слушающихся ногах я подошёл ко столу, на котором горой лежали вываленные из ящиков многочисленные письма и открытки. Я даже не предполагал, что в современном мире кто-то продолжает так активно пользоваться обыкновенной почтой. Взяв в руки одну из самых красочных открыток, я перевернул её, не замечая на оборотной стороне ничего, кроме двух адресов и графичных изображений канцелярской кнопки и сердца вместо всякой подписи. «Вы плакали, шериф?» — прозвучал рядом голос Шона, и я поднял на него тяжёлый взгляд.       Чарльз потерял одного из лучших друзей. Его вырвала из жизни смерть, а я потерял лучшего друга почему? А я почему?.. Отвернувшись утереть слёзы, я одёрнул пиджак, чтобы успокоить себя этим механическим жестом. Ненавижу плакать на публике. Всегда получается какая-то глупость. Слабость. Гадость. И невозможно объясниться.       Я принудил себя вспомнить, где нахожусь и что происходит, и начал простукивать стены в надежде найти тайник. Люди такой школы, как Чарльз, не станут прятать ценные вещи в предметах, которые легко передвинуть. «Он так обидел Вас?» — проговорил напарник, одёргивая меня за локоть, заставляя снова посмотреть на себя.       Это такая странная смесь беспокойства и попытки выглядеть грубым и внушительным. Она всегда рождала в душе нежную надежду на то, что я не такой уж плохой человек, если даже сквозь злость Шон смотрит на меня вот так. Если даже сквозь раздражение проглядывает страх потерять меня. Я даже не сразу понял, о ком речь, но вдруг вздрогнул, вспоминая, что напарник стал свидетелем той чудовищной сцены. — Нет. Я уже забыл. — Я не говорил Вам этого, когда мы были друзьями, но теперь мне уже нечего терять… Я, кажется, почти точно могу сказать, что тебя… Вас насиловали. Я замечал, как странно Вы себя иногда ведёте. В таких ситуациях. Понимаете?.. Это так? «Вы хотите обсудить это прямо сейчас?» — холодно поинтересовался я. — Значит, действительно есть, что обсуждать.       Я бессмысленно открыл рот, но только захватил воздух, почти подавившись им, как рыба, выброшенная на сушу. — Хватит. — Нет, Дамиан. Это должна быть моя фраза. Прекрати этот спектакль. Ты с преступниками суровый, это правда, но по жизни совершенно не умеешь скрывать эмоции. Я всю ночь мучался. Прости меня. Я не способен на эти твои игры и эмоциональные качели. Меня и на пару часов не хватает. Я просто изъел себя чувством вины. Я знаю, что ты не хотел этого тогда сказать. Я знаю, что просто обидел тебя, задел за живое. Прости, я не хотел. Я не могу тебя потерять. Правда.       Я прятал взгляд, слушая тираду раскрасневшегося Шона, судорожно схватившего меня за руку. Сердце сжалось от стыда и внезапного страха. Высвободившись из хватки, я вернулся к работе, но не от особой жестокости и желания оставить напарника в мучительном неведении, а от неожиданно одолевшего меня ужаса. Сердце колотилось в самом горле.       Это что, так заметно? Я веду себя, как жертва изнасилования? А что ещё, интересно, можно прочитать по моему поведению? Что отец меня бил, например? Или мать никогда не целовала? Что меня бросил возлюбленный, а я в истерике хватался за его пальто? Может, невидимым следом отпечатались и шесть попыток суицида? Что ещё по мне видно? Что, чёрт возьми, видно?! Что напарник понял ещё по моим реакциям? Господи, если хоть что-то из этого можно понять по моему поведению — я больше никогда не смогу смотреть людям в глаза. «Шериф» — аккуратно позвал Шон.       Я обернулся. «Похоже, здесь что-то есть» — в подтверждение своих слов напарник пару раз ударил по стене, из которой раздался полый звук.       Я подошёл и, легко переломив локтем заслонку из гипсокартона, вытащил чёрную увесистую папку на кодовом замке. Шон заглянул мне в глаза, на что я смог ответить только коротким перепуганным взглядом. «Всё очень серьёзно. Это похоже на то, как прячут документы…» — начал напарник. «Спецслужбы…» — завершил фразу я. — Спецслужбы… Дамиан… — проговорил тихо Шон, аккуратно положив свои огромные ладони поверх моих, судорожно сжимающих папку. — Тебя трясёт. «Всё не просто очень серьёзно. Всё очень плохо» — проговорил я, в который раз за сегодня игнорируя фразу напарника и косясь на дверь в коридор.       Стены знакомо начали съезжаться. Мне показалось, комната начала уменьшаться на глазах, чтобы задавить нас кирпичами и тяжёлой дубовой мебелью. — У тебя опять… паническая атака? «Не надо возиться со мной, как с ребёнком!» — в ужасе воскликнул я, пятясь и не спуская глаз с двери в коридор.       Я прекрасно понимал, что один из страхов порождён паникой, но второй абсолютно реален. Однако отделить один от другого в таком состоянии не представлялось возможным, и я готов был выть от отчаяния. «Прости. Что тебя пугает?» — взволнованно прошептал Шон, предусмотрительно оставаясь на месте. — Нас убьют. — Что? — Он не просто так не давал мне идти сюда. Они сами не нашли, но знали, что это спрятано где-то здесь. Им нужны документы в этой папке, а мы — лишние свидетели.       Я пытался преодолеть критическое нежелание мозга работать в нужную сторону, стараясь не отвлекаться на явно лишнюю картину того, как напарник выхватывает пистолет и с холодной усмешкой стреляет мне в голову. Страх, казалось, крылся в каждой мысли, в каждой попытке взять себя в руки, извращая всякий, даже самый безопасный, сценарий. Этот страх ширился, пока не преодолел той точки, в которой я просто не мог больше испытывать столько ужаса одновременно. Мозг посетила гулкая пустота, схожая с сильным опьянением или тем чувством, которое заполняет тело после острого приступа боли.       Я подошёл к двери и распахнул её. С другого конца коридора к нам направлялся Хоппер с парой людей за спиной. Он пытался выглядеть дружелюбно, но в теперешнем состоянии я слишком хорошо замечал каждое самое мелкое и выбивающееся из общей умиротворяющей картины движение. Ложь таилась в том усилии, с которым улыбка держалась на лице спецназовца, и в излишне напряжённых движениях рук и головы. «Что-то нашли, шериф?» — весело выкрикнул он.       Я лениво махнул папкой и мысленно приготовился. — Это замечательно. Позвольте я приму её у Вас для передачи в отдел.       Сильные пальцы мужчины уже за несколько шагов потянулись к кожаному переплёту. Приветливо улыбнувшись ему, я выхватил пистолет и выстрелил между глаз одному из сопровождающих его штурмовиков, а после и второму в горло, который, видно, растерявшись, замешкался на пару секунд. Кровь брызнула на стены и начала растекаться вместе с мозговой жидкостью по паркету. Руководитель отряда успел нырнуть за выступ в стене, и я услышал громкие тяжёлые шаги остальных спецназовцев, направляющихся к нам. «Блядь, Дамиан!» — в ужасе закричал Шон, оттаскивая меня из дверного проёма.       Я повернулся к нему, чувствуя безумный блеск в собственных глазах. — Что ты, твою мать, наделал?! Ты напал на представителей власти! Ты съехал крышей?! «За стол» — процедил я, подталкивая напарника в нужную сторону.       Шон торопливо и испугано отступал под моим суровым взглядом. — На пол. — Дамиан… — Спрячься за стол, твою мать! Они уже в коридоре!       Напарник осел на паркет, вырывая из кобуры оружие. «С пистолетом против автоматчиков в бронежилетах! Ты, блядь, поехал! Это самоубийство!» — закричал он, когда дверь распахнулась.       Я остался стоять, сразу высаживая пару пуль по коленям штурмовика, появившегося первым и прикрывавшегося бронещитом. Тот рухнул на пол, и я добил его выстрелом в голову, не давая вошедшим начать стрелять. В противном случае, нам точно не выжить. Стрелять же одновременно они не смогут, так как войти в комнату всем вместе не позволяла узкая дверь. На наше спасение, интеллектом они не отличались и просто выстроились в своеобразную очередь, как бы приглашая расстреливать себя по одному, как жестяные банки в тире. Никакой тактики, никакого понимания ведения ближнего боя, ничего, кроме странной готовности умереть по собственной глупости.       Пока я такая лёгкая мишень, пуль на Шона придётся меньше. В подобные моменты адреналин напрочь блокировал сознание собственной смертности. Мне казалось, что я был рождён для того, чтобы избегать смерти. А если и нет, то к чему мне жизнь? Чарльз действительно шпион, а, значит, всё, что было — было не по-настоящему. Очередная игра, в которую я проиграл. Я не могу его осуждать, ведь на кону было слишком много. Он стоял за принципы, а это благородно. Жаль только, что я попал в жернова этих принципов. Жаль…       За спиной послышался звон стекла. Кто-то из них промазал, попав в окно. Несколько осколков резанули остро и холодно лицо и шею. Я дёрнулся от боли, и моя рука дрогнула. Приподнявшись на коленях, Шон успел выстрелить нескольким в шею. Я почувствовал полетевшие в ответ в лицо деревянные щепки от прошитого кое-где насквозь пулями стола. Кажется, стреляют они так же, как и думают — без особых успехов. «Хоппера оставь!» — сдавлено застонав от боли, закричал я, пригнувшись к полу.       Судя по всему, две пули успели достигнуть цели. Понятливый напарник выстрелил руководителю отряда по коленям, и тот упал, закричав. Я сцепил зубы, глотая боль и заставляя себя подняться. В комнате стало тихо, только в ушах противно звенело и почему-то ужасно тянуло лечь прямо на пол и заснуть. «Куда попали?!» — испуганно воскликнул Шон, подхватывая меня. «Всё нормально» — проговорил я, тяжело дыша и двигаясь мимо лежащих на полу штурмовиков, для уверенности делая каждому контрольный в голову.       Кровь одного из них забрызгала лицо, и я брезгливо стёр её рукавом. Подойдя к руководителю отряда, кусающему от боли губы в кровь, я почувствовал, как гнев резкой холодной волной колыхнулся в груди. Схватив его за лямку шлема я потащил тяжёлое сопротивляющееся тело к стене. Спецназовец закричал. «На кого ты работаешь, сука?!» — прошипел я, таща я его по полу, на котором двумя кровавыми полосами оставались следы волочения. «Дамиан, побереги себя» — взмолился Шон, пытаясь остановить меня, но я легко оттолкнул напарника. — Папку возьми. — сказал я, чувствуя, что задыхаюсь. — Кажется, лёгкое задели…       Толкнув Хоппера в стену, я сам привалился к ней, пытаясь перебороть темноту в глазах. «На кого ты, сучёныш, работаешь?» — повторил я, пригибаясь к искажённому болью лицу молодого человека и для пущего эффекта наступая ботинком на одно из простреленных коленей.       Тот только пронзительно взвыл от боли и сплюнул мне в глаза. Я ударил его в нос, брезгливо вытирая платком лицо и ладонь: «Ублюдок, блядь»       Руку прошибло резкой болью, и я понял, куда пришёлся второй выстрел. Ноги отказались держать отяжелевшее тело дальше, и я рухнул на паркет, от болезненного падения окончательно теряя сознание.

***

«Мистер Рид, мы не можем отпустить Вас так сразу. Это, всё-таки, ранение лёгкого и Вы какое-то время были без сознания» — ответил сурово врач на мой вопрос, когда меня выпустят отсюда. «Работать Вы за меня будете?» — хрипло поинтересовался я. Доктор присел на край койки, снова заглядывая в мой больничный лист: «Вы и так, можно сказать, сбежали от нас в прошлый раз. Меня же четвертуют, если я снова выпишу Вас раньше положенного срока, мистер Рид»       Я усмехнулся и почувствовал тупую боль в груди. «Вы себя совсем не бережёте» — мужчина повернулся, посмотрев на меня поверх стильных очков. — Было бы, что беречь… — А Шон в машине скорой помощи с Вами поехал. Не отпустил. Видно, есть, что… — Он просто… чистая душа. «Вы, я надеюсь, всё ещё посещаете психиатра?» — как бы невзначай поинтересовался врач.       Неопределённо хмыкнув, я отвёл взгляд. — Как Вы себя чувствуете? — Паршиво. Но бывало хуже. — признался я безэмоционально, гипнотизируя стену напротив. — Курить хочу. — Перехотите. «Доктор Грант, просто выпишите меня» — голос мой звучал неважно и больше походил на вымученный хрип, а потому фраза эта, надо признать, звучала не слишком убедительно. — Ишь ты. Может, и препараты себе назначите, если во врачи записались?       Я не ответил. — Разве Вам совсем не для кого жить? «Когда Вы переквалифицировались в психолога?» — сухо поинтересовался я и отвернулся, делая вид, что решил спать.       Слёзы встали в глазах, но я задавил их в зародыше, не позволяя себе расплакаться. Стало невыносимо горько и стыдно за самого себя. Я сказал «люблю» шпиону. Человеку, который просто воспользовался тем, что я, как правильно заметил Шон, по жизни совершенно не умею скрывать эмоции.       Я нужен был ему именно для этого. А я, дурак, повёлся на взгляды, на прикосновения, на красивые слова. Сколько можно обманываться? Сколько ещё должно вытерпеть моё сердце, и какая боль станет для него совершенно непреодолимой, расколов навеки остатки теплящейся души? Какое горе я не переживу никогда?       Я зажмурился, утыкаясь лицом в подушку. Шон был прав, а я, видно, совершенно ослеп и потерял всякий ум на пороге кризиса среднего возраста. Какой же я, чёрт возьми, жалкий. Неужели, меня действительно нельзя полюбить?