"Лаковые ботиночки Мистера Красавчика"

      Глаза молодого человека испуганно округлились, когда он заметил кровь на моём лице. «Здравствуйте, доктор О’Салливан» — тихо произнёс я, давя на каждую произносимую букву и опускаясь на табурет. «Что случилось?» — спросил взволнованно Уилтон, испуганно меня оглядывая.       Я отвернулся, пытаясь уговорить сердце не биться с такой отчаянной надеждой на взаимность, проснувшейся от ласкового взволнованного взгляда. Глаза упёрлись в серый пол, и резко захотелось оказаться где-то не здесь. Подальше от Уилтона, от тюрем и полицейских участков. Где-то, где бы меня никто не знал. Опять стереть бы жизнь и написать новые строчки, выдумать историю ещё более безликую, не терзающую душу муками морального выбора. Считать бы бесконечные сухие числа где-то в затерянном на карте городке Шотландии, работать в фирме, о существовании которой не догадывается никто, кроме немногочисленных её сотрудников.       Я больше не хочу существовать здесь, в этих холодных стенах, ждать каждый раз нежности от случайного человека и есть на завтрак сэндвичи из магазина, запивая их растворимым кофе. Я понадеялся на любовь, но меня в очередной раз окатили холодной волной притворной заинтересованности. Сколько можно издеваться, сколько мне ещё бесплотно надеяться? — Поговорил с одним ублюдком… «У Вас всё лицо в крови» — в ужасе выдохнул журналист, спешно подходя ближе и протягивая руку к моей щеке, но я грубо перехватил тонкое запястье, не давая коснуться себя.       Заключённый нахмурился и вырывал руку из моих пальцев. «Я пришёл спросить, не вспомнили ли Вы ещё какие-нибудь подробности» — проговорил я, пусто глядя на Уилтона. — Опять полуофициально?.. Я молчал, ощущая, как в желудке собирается чувство гадливости, ползёт выше по горлу, давя на кадык, и повисает холодным стыдом на плечах: «А Вы хотите, чтобы всё всегда было по правилам?..»       Журналист ничего не ответил, только посмотрел холодными зелёными глазами, на дне которых расплескалось ядовитой дымкой презрение. — Вы давно не приходили… — наконец, задумчиво произнёс он и помрачнел. — Появились дела важнее? «Уж поважнее, чем слушать от Вас странные упрёки. Что-то по делу? Если нет — я ухожу» — холодно поинтересовался я, пытаясь затаить в этом холоде едкую обиду, колыхнувшуюся резким желанием оскорбить.       То ли заключённый замечательно играл отчаяние, то ли действительно плохо понимал, что происходит. Взгляд его стал растерянным, а и так хрупкая фигура приобрела какую-то удивительно нездоровую ломкость.       Я не мог оторвать взгляд от его губ, совершенных, как у мраморных статуй, выточенных руками гениального Бернини из бледного мрамора. Поцеловать их хотелось больше, чем сделать новый вдох.       Но я стоял, не шевелясь. Глядя на печаль, засевшую в мелких мимических морщинках идеального лица, захотелось отвесить самому себе пару пощёчин, но я снова и снова уговаривал сознание не попадать в эту ловушку.       Пара комплиментов и неоднозначных взглядов? На меня это больше не сработает. Я больше никогда и никому не позволю затащить меня в эту ложную русскую рулетку, в которой патрон в заряжен в каждый отсек барабана, не давая ни малейшего шанса на победу.       Я больше никогда и никому не позволю добраться до сердца. Оно слишком искалечено и готово рассыпаться от любого неловкого прикосновения, а прикосновение любви всегда слишком неловкое, а потому невыносимое для моей души. На этот раз я просто этого не переживу.       Журналист смотрел строго и почти безжалостно резко. От этого сурового взгляда я мучился, как от яркого испанского солнца, бьющего по глазам. Казалось, острые лучи его пылающей неумолимости сжигали в мозгу остатки понимания происходящего и хилого контроля над ситуацией, рождая взамен только желание скорее зажмуриться.       Затаённый гнев делал юношу только прекраснее, хоть это и казалось невозможным. Лёгкие тёмные волны его волос разметались, подчёркнув, как чёрным карандашом, прямые линии лица. И, если бы я верил в Бога, то, верно, посчитал бы эту красоту доказательством существования Дьявола. «Чего Вы пытаетесь добиться этим, шериф?» — поинтересовался журналист сурово, практически впечатывая моё слабо сопротивляющееся тело в холодную бетонную стену.       От столь резкого нападения я интуитивно сжался. Мне начало казаться, что в тех местах, где аккуратные пальчики заключённого коснулись моего несуразного тела, оно поплыло, стало рассыпаться от мягких прикосновений, как песочная фигура.       Это так унизительно — падать под весом собственной непогрешимости. Замирать и плавиться от прикосновений преступника — это унизительно. Почти закатывать глаза от ощущения его близости — это унизительно. Унизительно. Унизительно. Унизительно. А я жалок, потому что, даже осознавая это, хотел прижаться ближе. Потому что мне каждую секунду страшно потерять его навсегда. Почему нельзя вплавить человека в собственное сердце? Чтобы он всегда был там, распространяя по телу тепло.       Воображение ярко нарисовало, как, выхватывая пистолет из кобуры, я прижимаю к виску его прохладное дуло и жму на курок, глядя в эти великолепные глаза. Как бы я хотел, чтобы они стали последним, что я увижу в жизни. На этом для меня закончатся все уготованные ещё впереди сцены и слёзы. Останется только благодатная тишина и бесконечное чёрное небо под веками. Я обыграл бы жизнь, но я трус. Трус и лжец.       Мне захотелось выпутаться из этого капкана, отойти от юноши хотя бы на пару шагов, позволивших бы сделать, наконец, вдох. Но заключённый будто был теперь со всех сторон, вдавливал грузом вины в стену, не давая даже шелохнуться. — Хотите, чтобы я молился на Ваш безупречный профиль, потеряв остатки самообладания? Нет, доктор О’Салливан, чего пытаетесь добиться Вы?!       Я проиграл. Уронил в мгновение ока эту неустойчивую башенку из натянутой холодности и протокольных фразочек. Журналист сощурился и усмехнулся вдруг совершенно безжалостно: «А Вы на грани?»       Я скрипнул зубами и промолчал. Стало страшно. Страшно и больно от собственных неоправдавшихся надежд. Неужели, я ждал, что юноша будет благосклонен к моей душевной слабости? Была бы моя воля — я бы сам себе плюнул в лицо. — Признайтесь, у Вас в воображении мы уже целовались? — прошептал он, всё с той же прохладной улыбкой. — Вы так напугано смотрите, мистер Рид… Это же только шутка. — Хотите и меня записать в ряды своей коллекции? «Что за коллекция? О чём Вы говорите?» — поинтересовался Уилтон, наигранно вздёрнув брови и снова протягивая руку к моей щеке, но я повторно перехватил тонкое запястье. «Не делайте вид обиженной невинности. Вы прекрасно понимаете, о чём я. А если нет, то позвольте напомнить, что Вы крутитесь здесь перед каждым встречным офицером, как последняя шлюха. На меня это не сработает, даже не пытайтесь. То, что я гей — не означает, что я поведусь на Ваше симпатичное личико» — зло выдохнул я, не отпуская бледной руки журналиста, от соприкосновения с которой по телу будто распространялся ток. — Ах, вот в чём дело. А Вы собственник, шериф… Всё сказали? — холодно проговорил молодой человек. — Что за бред? Почему Вы вынуждаете меня оправдываться? Хотите, чтобы я просил прощения? Так этого не будет. Мне не стыдно, потому что я знаю, что ни в чём не виноват. Я никому и никогда не давал надежды, а если она им показалась — это не моя проблема.       Уилтон достал свободной рукой из кармана носовой платок и стал аккуратно стирать кровь с моего лица, нежно прижимая прохладный хлопок к разбитой губе. Я зашипел от боли и раздражения, но журналист только подул легко на рану, не собираясь останавливаться. Эта трепетность растопила последний холод, и я прикрыл на мгновение веки. «Ревнуете, шериф? Боитесь, что Вы для меня такой же, как все?» — прошептал с улыбкой заключённый, промакивая кровь на шее. — Почему бы мне ревновать Вас? — Потому что со мной Вы почувствовали себя особенным. «Глупости» — прошептал я. — Неужели?.. А если я скажу, что жду Вас больше, чем кого бы то ни было. Больше собственного адвоката. «Прошу Вас…» — только и смог выдавить я. «Прошу Вас…» — грустным эхом отозвался юноша.       Я неотрывно смотрел в его очаровательное сосредоточенное лицо, на котором промелькнули вдруг отражения мрачных мыслей. Спрятав платок, Уилтон провёл пальцами по шраму, оставленному им тогда, в нашу первую встречу. «Прости меня» — прошептал журналист, приподнимаясь вдруг на цыпочки до того, как я успел хоть что-то ответить, перевести всё происходящее в шутку, и касаясь губами этой красной неровной линии. «Чарльз…» — испуганно выдохнул я, желая ради приличия отстраниться, но заключённый уже рассыпал мелкие и лёгкие, как дуновение ветра, поцелуи по шее. — Прости… Ты такой красивый… «Я так не могу. Чарльз, прошу тебя…» — я выставил руку, слабо пытаясь увеличить расстояние между нами. — Мне нравится, когда ты зовёшь меня по имени… Прости за то, что сейчас происходит. Прости меня за это. Пожалуйста, скажи, что я не делаю тебе неприятно. Это было бы ужасно. Я не хочу тебя обидеть или превратиться в твоих глазах в распущенного мальчишку. Я не такой. — То, что сейчас происходит — ужасно неправильно. — проговорил я, уворачиваясь от очередного поцелуя, уходя от чужих нежных рук. — И дело не в том, приятно мне или нет. Дело в том, что так нельзя. «Дамиан, прошу тебя…» — выдохнул отчаянно журналист. — Твою мать…       В следующую секунду я уже прижимал юношу ко столу, склоняясь к желанным губам. Я ненавижу в себе эту порывистость, вечно толкающую меня в безвыходные ситуации. Будто пелена застилает на мгновение глаза, и я теряю связь с реальностью на пару бесконечных решающих секунд. В эти моменты я похож на человека, вечно смотрящего под ноги, но в самый ответственный момент поднимающего голову к небу и не замечающего открытого люка. Я проваливаюсь в свою внезапную грубую мужиковатость, мои руки превращаются в отвратительные тиски.       Винсент часто вскрикивал в такие секунды от боли, и я отдёргивал руки от его нежной кожи, краснея от стыда. Такие чудесные, сказочные мальчики могут легко сломаться от столь грубого обращения, хрустнуть под пальцами, как роза из безе. И дело не только в том, что их тело не предназначено для моих недостойных рук, но и в том, что чувства мои никогда не были им нужны. Всё это только жестокая тонкая игра, правила которой я так и не усвоил.       И вот опять я отчаянно тянусь за лаской, сам того не замечая, превращаясь для возлюбленного в пыточный механизм. Я, как Ленни Смолл, — душу всё, что мне дорого. Какие же у меня, всё-таки, грубые руки. Как же я сам себя ненавижу… «Прости меня…» — слёзно выдохнул я, желая отшатнуться.       Но, не давая отстраниться, заключённый схватил меня за лацкан пиджака, глядя прямо в глаза. На миг мне почудилось, что радужка его глаз пылает, как подожжённый абсент. Алкоголь, разрушающий крепостью клетки мозга. Интересно, как быстро можно сойти с ума, если целовать Чарльза каждый день? Хотя, какие дни? Меня бы хватило и на пару часов. Тогда, наверное, не стоит проверять… «Ты самый лучший…» — его низкий успокаивающий голос звал остаться, и я зажмурился, чтобы удержать слёзы, хоть и получилось паршиво. «Пожалуйста…» — я не узнал собственного голоса, срывавшегося на тоскливые всхлипы.       Боже, я умудрился испортить даже такой момент вечными слезами. Отец всегда требовал от меня большей внутренней силы, но куда там. Я рыдаю, как после всякой задевающей близости, как я рыдал каждый раз после постели с Винсентом, после первого поцелуя с ним. Я всегда всё порчу. «Ты такой красивый…» — Чарльз взял меня за подбородок, попытался заставить посмотреть на себя, но я отворачивался, от стыда не смея разомкнуть веки.       Я не решался преодолеть последние миллиметры, разделяющие нас. Сознание хваталось за отвесную скалу ответственности, взывая к оглохшему благоразумию. Разве это не странно, что такой юноша смотрит на меня с подобной нежностью? Разве я мог заслужить ласку в его взгляде? Разве я достоин такого отношения? Я снова попытался отшатнуться, но тонкие пальцы журналиста держали удивительно крепко. — Доктор, умоляю… — Нет, это я умоляю Вас. — Пожалуйста. Прошу тебя. Не делай этого. Не поступай так со мной. — Я хочу побыть эгоистом хотя бы пару часов.       Заключённый попытался притянуть меня ещё ближе, и я, как мог, увернулся от поцелуя, подставляя скулу, чувствуя, как отчаянно сбивается дыхание. Воспользовавшись этим, Чарльз прошёлся градом поцелуев по щеке, подбираясь горящими губами к уху. — Вы достаточно постояли за свои принципы. Никто никогда не узнает. Я обещаю… Или я Вам совсем не нравлюсь? Я делаю Вам неприятно? — Нет. Дело не в этом. Нет… Я так не…       Мне не дали договорить. Нежные губы юноши коснулись моих губ с подростковой аккуратностью. Никто так не целовал меня прежде. Даже первый поцелуй Винсента был крепкий, умелый и уверенный, оставленный со знанием дела. В нём ни на миг не было этой будто бы извиняющейся мягкости.       Я сдался. Трепетно ответил, прикрывая веки и прижимаясь ближе. Руки Чарльза любовно обхватили моё лицо, и я на пробу бережно укусил журналиста за пухлую нижнюю губу. Это простое действие показалось мне подвигом, как преодоление Эвереста, как взбегание на сотый этаж по крутой лестнице. Сердце ответило сбившимся пульсом.       Чтобы пережить это мгновение, я оторвался от солоноватых губ, начиная покрывать множественные родинки на любимом лице ласковыми поцелуями. Я так часто представлял себе, как это произойдёт, выучил наизусть множественные веснушки и родинки и теперь, будто обводил по трафарету написанные за меня буквы, складывая их в лихорадочное «люблю». Казалось, губы мои кровоточат от прикосновения к острым скулам. Заключённый откинул голову, позволяя задеть невинными поцелуями родимые пятна на шее. «Ты такой хороший…» — сбивчиво шептал Чарльз, пока я плакал хватаясь за него, как утопающий хватается за метающийся по водной глади буй.       Я впился губами в шрам возле его губ, стал целовать лихорадочно, подстраивая ритм поцелуев под собственное неровное дыхание, будто прикосновения к чужой покалеченной коже могли облегчить мне вдохи. Я осыпал поцелуями всё его лицо, каждую трогательную мимическую его особенность и склонился к музыкальным пальцам, падая перед идеальным юношей на колени. Я целовал аккуратные бледные руки, прижимаясь к ним лицом, вдыхая их запах чернильных ручек и оставляя лёгкие укусы на белеющих костяшках и выдающихся венах. Я целовал запястья и ладони, ломкие пальцы и мозоли от постоянной работы с письменными принадлежностями. Мне хотелось утонуть в этих руках, навеки замереть в этих мгновениях абсолютного счастья. — Мистер Рид…       Я поднял расфокусированный взгляд на раскрасневшегося Чарльза и продолжил прокладывать дорожку мелких поцелуев вверх по тонким рукам. Я прижался губами к тёмно-синей бьющейся венке в изгибе локтя, чтобы чувствовать ближе её живую пульсацию. Хотелось приложить к ней ухо, прислушаться, как к шуму моря в ракушке.       Пальцы журналиста разнеженно перебирали мои волосы, и я поднялся выше к по-мальчишески узким плечам, прощупывая поцелуями через грубую робу хрупкие ключицы. Я проследил путь вен верх по шее к мочке уха и прикусил тонкую, как пергамент, кожу. Заключённый снова затянул меня в поцелуй, всё такой же по-детски неуверенный и невинный. «Мистер Рид…» — снова выдохнул юноша, и я укусил его за подбородок. — Да? — Вам не противно? — Разве это похоже на то, что мне противно? «Я же преступник…» — голос заключённого стал едва различим. Я обнял его, прижал ближе, кусая в шею: «Ага…» — Я растерял всю красоту… Я уже давно не красивый… «Это нонсенс. Такого не бывает… Ты всегда красивый» — я легко поцеловал его податливые губы. — Я не самый хороший человек. Я часто пользовался внешностью или манипуляциями, чтобы добиться расположения. И Вашего тоже. — Я люблю тебя… «А что, если Вам только кажется?..» — испуганно спросил Чарльз, поднимая на меня огромные, как у ребёнка, широко распахнутые глаза. «Не кажется» — уверенно ответил я. «Я так давно искал Вас, мистер Рид. Я искал Вас всю жизнь. Почему Вы не пришли раньше? Почему не появились? Я так звал Вас, а Вы всё не шли. Почему? Почему?» — прошептал журналист, утыкаясь лбом мне в грудь.              Юноша обвил руками мою шею, прижимаясь ближе с таким отчаянием, что я подхватил его на руки, сажая к себе на колени. «Прости, что опоздал…» — прошептал я. — Не уходите, шериф. Не бросайте меня. Мне так страшно без Вас. Особенно по ночам. Особенно, когда эта ночь замыкает очередной день, в который Вы не пришли.       Я поцеловал его в волосы, и Уилтон запрокинул голову назад, чтобы снова подставить губы. Я усмехнулся и выполнил эту безмолвную просьбу, оставляя на них новый аккуратный поцелуй. — Сэр Дамиан Рид… — Я люблю тебя. «Никто никогда не любил меня по-настоящему. Я так часто обманывался…» — проговорил заключённый. — Этого больше не случится.       Я обвил его руками, прижал к себе, как самую большую на свете драгоценность, как уникальное произведение искусства, желая вложить в это прикосновение все подавленные когда-то порывы нежности и проглоченные слова любви, обращённые к этому совершенному существу.       Его тонкие пальцы скользнули по контуру моего лица, и я отвёл на мгновение глаза, потому что просто не смог вынести той нежности во взгляде, которой сопровождалось это лёгкое движение. Но он обхватил моё лицо обеими руками, прижался припухшими губами к моим губам, и я в который раз чувственно дрогнул в его ладонях. «Ты прекрасен, как неведомое хтоническое существо» — прошептал Чарльз. — Тебе только кажется… — Нет. — Я трус… — Нет. Ты похож на вселенское безумие. Как же мне спокойно и безопасно рядом с тобой. — журналист прижался к моей груди. — Мне кажется, будто даже смерть не доберётся до меня, пока ты рядом. В тебе только сидит какая-то отравляющая боль. Не волнуйся. Я вырву её из твоего сердца. Я её уничтожу, испепелю. Мне только надо знать, что ты любишь меня. — Как можно тебя не любить? — Позволь я расскажу? — прошептал юноша, в очередной раз касаясь моих губ. — Или после поцелуя не лучшее время, чтобы рассказывать печальные истории из прошлого? Господи, мне так стыдно, что я теперь вспоминают об этом при тебе. «Прошу, говори. Я не обижусь. Хочу выслушать всё, что ты готов мне рассказать» — прошептал я ему в самое ухо. — Жил на свете один красивый мальчик. Все говорили ему, что он красивый, но больше не говорили ничего, а сам о себе он тоже сказать ничего не мог. «Красивый мальчик» — так звали его даже учителя.       Заключённый взглянул испуганно мне в лицо, и я поцеловал его в лоб. — Мальчик жил с больной мамой, бесконечно скитаясь по дешёвым съёмным квартирам, и голодал в школе, потому что денег на еду иногда не оказывалось. Однажды, возвращаясь с уроков, мальчик даже украл в булочной хлеб. Подростки из соседней частной школы смеялись над ним из-за его бедности и частенько били. Подростки кричали мальчику вслед «гейлорд» и думали, что это весело. Иногда они даже норовили чем-нибудь кинуть в мальчика. В один из таких дней кто-то из подростков схватил мальчика за лацканы пиджака и минуты две бил его головой об асфальт. Подростки из частной школы носили форменные лаковые ботиночки, и мальчик думал, если у него появятся такие же — его оставят в покое, потому что ботиночки стоили очень и очень дорого. Мальчик мечтательно смотрел на них сквозь витрину магазина, и ему казалось, что эти ботиночки волшебные, что они способны превратить неприязнь грубых подростков в доброжелательность. — Чарльз рассмеялся вдруг страшно и тихо. — Мальчик рос в мире, где слово «гей» было ругательным, и с ужасом вскоре обнаружил, что подростки из соседней школы оказались правы, что он действительно заинтересован в парнях… и только в них. Мальчик отрёкся от любви, чтобы только никто не мог узнать об этом, и начал рассказывать всем историю о смелом рыцаре, которого сгубила страсть и собственные нераспознанные желания.       Заключённый обнял меня сильнее. — Через некоторое время мальчик вырос и превратился в юношу. Он поступил в институт и совсем скоро разбогател. Первое, что он купил на зарплату — лаковые ботиночки, которые стоили даже больше, чем у подростков из частной школы. Юноша теперь мог позволить себе всё, что хотел когда-то. В какой-то момент юноша понял, что ему уже нечего хотеть, а счастья, если и стало в его жизни немного больше, то оно было непостоянным, а всё оттого, что его не с кем было разделить. Мать юноши давно умерла, и, приходя домой, он оставался совсем один.       Дыхание Чарльза сбилось. — И вот однажды в жизни юноши появился красивый молодой человек, который никогда не боялся того, кем является. Он был раскован и превратился в глазах юноши в образ свободы. Юноша влюбился в него с первого взгляда и даже сделал возлюбленному предложение, хотя близкие люди и отговаривали его от этого. Молодые люди начали готовиться к свадьбе. Юноша оглох, ослеп и обезумел от любви, а молодой человек только позволял любить себя, даря в ответ крохи нежности, но юноше было совершенно всё равно. Однако через несколько месяцев на юношу совершили покушение, изуродовали ему лицо, и молодой человек бросил его. Юноша сошёл с ума от горя. Его вновь полюбили только за внешность. «Красивый мальчик»… Вечный красивый мальчик. Не «любимый», не «смелый» и даже не «умный». Я боюсь, что во мне действительно нет больше ничего… — Нет, это не так. — мои губы вновь скользнули по острой скуле. — Я клянусь, что буду любить тебя до самой смерти. Что бы ни произошло. Даже если ты виновен во всех преступлениях, которые тебе вменяют. Но ты должен знать… в том случае, если ты действительно совершил описанное в деле — я сделаю всё, чтобы посадить тебя. Но любить не перестану. Нет. Этого не произойдёт никогда, я обещаю. — За это ты мне нравишься только больше. — Ты виноват?       Уилтон печально улыбнулся и не ответил. — Поцелуйте меня, сэр Дамиан Рид… Я склонился к его губам, прошептав в них неловко-детское: «А ты… ты правда меня любишь?» — Это просто скандал, Дамиан, спрашивать меня о таких вещах… Неужели, Вам с Вашим умом до сих пор невдомёк, как я Вас обожаю?..

***

«Завтра с "тяжёлыми" поедем на обыск» — проговорил Шон, как только я появился в кабинете, пару часов назад с трудом расставшись с Чарльзом.       На губах всё ещё чувствовался вкус его солоноватых губ и, казалось, ломкие руки всё ещё обнимают меня за плечи. Опасения, что какие-либо слишком явные следы подобной близости между мной и заключённым могли стать для случайного зрителя очевидными, я провёл перед зеркалом минут сорок, выискивая визуальные признаки своего морального падения. Но не нашёл ничего, кроме подозрительного огня в глазах. Такого неоднозначного выражения лица я никогда прежде не видел у себя. «Хорошо» — как можно нейтральнее отозвался я, вешая на крючок пальто. — Ты какой-то бледный. Всё в порядке? — Да, всё хорошо. «Это из-за статьи?» — напарник одним глотком допил кофе и отправил в рот шоколадную конфету. «Какой статьи?» — испуганно переспросил я, замирая на миг.       Шон ткнул в газету на столе. Я подошёл ближе и опасливо взял её в руки, вчитываясь в заголовок. Уцепившиеся за дешёвую бумагу пальцы мгновенно смазали пару букв, напечатанных копеечной краской, по задумке чёрной, но на деле, больше похожей на какой-то непонятный сизый.       Типичная жёлтая пресса, узнающаяся по соответствующим фотографиям сомнительного качества, цветовой гамме и кричащим заголовкам. На передовице, прямо под безвкусным названием газеты, я заметил знакомое лицо лорда Элфорда. «Тайный брак главного экономиста Британии. Серый кардинал британского парламента женится на внучатой племяннице норвежского короля»       Опустив взгляд на содержание самой статьи, я сперва не смог вдумчиво прочитать его, так как глаза упёрлись в печальное лицо мистера Блейка на одной из фотографий. На ней камердинер стоял позади лорда Элфорда в свадебном салоне и будто бы всеми силами старался не заплакать. Да и сам граф выглядел не счастливее. Воображение оживило на мгновение этот снимок, и перед мысленным взором встали дрожащие руки мистера Блейка и кровоточащие губы лорда Элфорда. Я вздрогнул. «Многие годы личная жизнь одного из самых завидных женихов Британии была скрыта за семью печатями. Но редакторы спешат разочаровать некоторых читательниц — миллиардер Брайан Элфорд женится на экоактивистке из Норвегии, являющейся, по совместительству, дальней родственницей норвежского короля. Молодые люди познакомились на конференции, посвящённой вопросам глобального потепления, и с тех пор не расставались. Белокурая красавица засветилась на фотографии подруги в социальных сетях с помолвочным кольцом на пальце. Знаменитое кольцо Тринити от Картье из трёх видов золота с инкрустацией бриллиантами — поистине королевский подарок. Свадьба планируется в одном из лучших ресторанов Парижа «Le Grand Vefour», а после гости будут приглашены на вертолётную прогулку по ночному городу»       Я кинул газету обратно на стол. В воспоминаниях слишком живо предстал до боли знакомый ресторан, в котором Винсент когда-то в первый раз сделал мне предложение. Теперь в стенах этого исторического заведения будет похоронена ещё одна печальная история любви, и это почти невыносимо. — Это как-то неправильно… — поделился задумчиво Шон. — Любить одного, но жениться на другой. «Пожалуй, ты прав. Но иногда обстоятельства оказываются просто сильнее» — пусто произнёс я. — Но он будет мучиться… — Они оба. — И что делать? «Просто жить дальше. В жизни не всегда всё складывается хорошо. Голливуд слишком приучил нас к хэппи эндам» — мрачно ответил я, садясь за стол и раскрывая чей-то отчёт. «Почему ты так не веришь, хоть во что-то хорошее?» — удивился напарник, наклоняясь ко мне, пытаясь заглянуть в глаза. «Ты романтик. Но существует объективная реальность» — невесело усмехнулся я. — Какая? В которой ты по уши втрескался в Мистера Красавчика? «Что?» — переспросил я.       Шон обошёл кругом стол, нависая надо мной теперь ещё большей горой, чем прежде. Я развернулся к напарнику в кресле, пытаясь выдержать проницательный взгляд его глаз. — Не один ты хорош в умении складывать два и два, Дамиан. «Это бред» — равнодушно отозвался я.       Схватив меня за плечи, Шон движением профессионала, заставил упереться лицом в стену, расставляя руки и ноги. Его ладони стали со знанием дела обшаривать мои карманы. Придя в себя от осознания, что они нащупали фотографии Уилтона во внутреннем кармане пиджака, я вывернулся из хватки, отталкивая напарника, который победно разглядывал снимки журналиста. «Зачем они тебе, Дамиан? Давай по-хорошему» — в голосе Шона звенел металл.       Злость вскипела до того, что сорвала крышку прохладной совестливости, которой я старался подавить её. Размахнувшись, я дал другу звонкую пощёчину, вырвал фотографии из его рук и сунул их обратно в карман. «Я. Всего лишь. Хочу. Тебе. Помочь. Ты ходишь по очень тонкому льду, Дамиан!» — воскликнул напарник, хватая меня за запястье. — Ты, видно, спятил!       Я выбрался и из этого захвата, угрожающе вжимая Шона в стену и отступая в сторону, чтобы дело не зашло слишком далеко. — Дамиан! — Я отпускаю тебя сегодня пораньше. Иди играть в боулинг. Прошу тебя, только оставь меня в покое. — Тебе всё равно с ним ничего не светит! — вышел из себя Шон. — Его посадят лет на десять в тюрьму для психов, где ему самое место! — Замолчи! — Ты бы видел со стороны, как ты на него смотришь! Он. Преступник. Дамиан! Он готов пойти на всё, что угодно, в обмен на твою лояльность! Наверняка, он даже уже предлагал тебе постель! Только представь, что будет, если это вскроется! — Заткнись. — грубо прошипел я, впервые в жизни так откровенно агрессивно хватая напарника за ворот рубашки. — Закрой. Свой. Рот.       Я выпустил из пальцев хлопковую ткань, глядя холодно на ошарашенного Шона. Он смотрел на меня почти с ужасом, но злость в душе ширилась, заглушая на время всякую привязанность к этому человеку. Напарник попятился. — Ты так страшно смотришь… «Ты, наверное, забыл, Шон. Я способен на убийство. На убийство без последующих угрызений совести» — проговорил я. — Ты мне сейчас угрожаешь? — Просто хочу предостеречь от последующих необдуманных слов в адрес доктора О’Салливана. — Чем он так зацепил тебя, — шокировано выдохнул напарник. — что теперь ты угрожаешь единственному человеку, который прежде всегда был на твоей стороне? — Прекрати взывать к моей совести, Шон. Тут дело иного толка. Тут речь идёт о чести Чарльза, и я не потерплю… — Уже Чарльза. — с печальной усмешкой перебил меня напарник. — Разве ты не видишь, он крутит тобой, как ему того захочется. Я понял это ещё когда ты отправился к нему, выряженный, как педик. — Перестань, Шон. — с не менее горькой усмешкой отозвался я. — Почему «как». Ведь я и есть педик. А? — Я не это хотел сказать. — Но сказал это! — воскликнул я, сверкнув на напарника глазами. — Так говори до конца. Я педик, у которого нет никакой личной жизни, а потому я вешаюсь на заключённых. Ведь этим ты собирался упрекнуть меня теперь?       Шон смотрел потрясённо. Его огромная фигура, будто согнулась от скорбных мыслей, блуждающих бледными тенями по красивому мужественному лицу. Он закусил изнутри щеку и, кажется, лихорадочно что-то соображал. Наконец, напарник сделал ко мне пару осторожных шагов, от которых я, в свою очередь, попятился. Не из страха, а из яростного желания защитить друга от опасности, которой он, кажется, не подозревал.       Подойдя к окну я замер, не сводя взгляд с Шона, в любой момент готовясь отступать в другую часть кабинета. Холодная волна, утихомиренная, казалось, разговором с Чарльзом начала снова осторожно напоминать о своём вечном существовании в солнечном сплетении. Только, судя по этому невыносимому морозу, от солнца там мало. «Дамиан, пойми… я из Техаса. У нас это всегда казалось чем-то странным. Даже сейчас могут косо посмотреть. В тот вечер, когда я узнал о тебе… я просто с ума сошёл от того, что делалось в моей душе! Я принял твою ориентацию, как данность, но теперь какой-то смазливый двадцатилетний щенок вскружил тебе голову, и ты уже совершенно не отдаёшь себе отчёт в том, что делаешь. Мне от этого гадко. Стыдно» — проговорил Шон, оставляя попытки приблизиться ко мне. — Тебе гадко от меня? — Не от тебя, но от того, что происходит с тобой! У тебя теперь такое жестокое лицо! Ты пришёл от него побитый. Объясни! Кого ни встречу — все говорят о нём. Как помешались. Но ты для меня — не все. Одно дело пожалеть преступника, а другое полюбить его. И мне страшно от того, что с тобой творится. Я за тебя беспокоюсь! — Мне не нужно твоё беспокойство! Оставь его при себе, как и свои гомофобные выпады. Я взрослый человек. Я отдаю себе отчёт в своих действиях. Моя ориентация никак не влияет на степень моей адекватности. — выдавил я сквозь зубы. — Тебе гадко не от того, что со мной что-то не так. Нет. Просто эти подозрения напоминают тебе о моей ориентации. А ведь ты так тщательно стараешься не обращать на неё внимания. Игнорировать до последнего слона в комнате. Разве не так?! — Дамиан… — Да. Всем хороший друг. Только педик. Да, педик. А ещё я люблю доктора О’Салливана, и никто и никогда больше не посмеет обидеть его. Потому что теперь его честь — это моя забота! И я не потерплю попыток оскорбить её даже от тебя. «Этот ублюдок абсолютно свёл тебя с ума» — выдохнул в ужасе напарник. — О, нет. Я как никогда адекватен. Иди, Шон. На сегодня ты свободен.       Я закурил, прямо и с неприязнью глядя напарнику в лицо. — Говори уже до конца… — прошептал отчаянно Шон. — Что же ты замолчал? Пожалел меня? — Нет… Зачем тебе такой друг, от которого гадко? Я думаю, на этом наша дружба окончена. — Я понял Вас, шериф Рид.