Omen: The Tower

Ветреная ночь скреблась в окно загнутыми когтями, страшно завывая, точно сказочное чудище. Приближался шторм; бабка на печке маялась, стеная, ворочалась и мешала спать. Хоть и лето, холодно было на соломе. Жесткий тюфяк был весь в пролежнях, и Сонхва тоже ворочался, стараясь подобрать положение. Не спалось. Предчувствие грозы сдавливало виски мальчишки, точно щипцы, которыми мать выуживала горшки из печи. Да еще эта беспокойная бабка… В небе громыхнуло. Затем снова и снова. Летняя ночь забарабанила бурей по черепичной крыше. Почему-то быстро-быстро застучало сердце; сделалось так страшно, как будто то был не дождь, а малютки-пикси, озлобленные и голодные, роем накинулись на их хатенку. Руки и ноги мальчишки похолодели, а между лопаток выступил пот. — Брат, — пробормотал Сонхва чуть слышно, поворачиваясь к спящему рядом. — Брат, ты спишь?.. Ответа не воспоследовало. Может, только показалось, но сквозь рев ветра и шум дождя он услышал, как что-то копошится у них на пороге. Мальчишка нахмурился. Так сильно, как еще никогда не хмурился в своей недолгой жизни. Надо было встать, проверить. Разбудить отца. Но страх ледяными лапами вцепился в ступни, и Сонхва только хмурился, не двигаясь с места. Треск внезапно рухнувшей с неба молнии разорвал барабанные перепонки. Бабка на печке охнула в голос, отвернувшись к стене. Брат рядышком заворочался беспокойно, но быстро затих. За окном, мутным от льющего дождя, коротко метнулся темный силуэт. Сонхва приподнялся, не уверенный, что ему не показалось. Волосы зашевелились на затылке. Но больше ничего в окне не было; да и подозрительных звуков сквозь шум шторма не было слышно. Однако беспокойное сердце все не унималось. Встав с постели, босой и раздетый, мальчишка решительно отбросил вцепившиеся в лодыжки когти страха, и, стараясь не шуметь, юркнул в сени. Зыркнул в угол: талисман от злых духов, изготовленный бабкой, висел на прежнем месте, только покосился чуток. Жаль, не достанет роста поправить. Сдвинув брови домиком, Сонхва отодвинул подпорку и налег на дверь всем своим небольшим весом. Ветер, в который вмешивались дождь и град, тут же вцепился невидимыми зубами в свою жертву, грозясь унести ее с собой неведомо куда. Мальчик обхватил крылечный столбик обеими руками, едва не улетев. Заметив что-то на ступеньках, Сонхва чуть вскрикнул, но тут же зажал себе рот рукой. Мальчишка ринулся было назад в дом, но, поскользнувшись на мокром крыльце, шлепнулся оземь и тихонько захныкал, подбираясь. «Что-то», лежащее на крыльце, отозвалось, услышав его голос сквозь рев грозы. Отозвалось детским плачем. Изумленный, не вполне уверенный, что ему не показалось, мальчишка по-пластунски подполз к этому «чему-то», все еще зажимая рукой рот. Чуть живой от страха, но все же любопытный, как и всякий ребенок, он перегнулся через ступеньку и вытянул шею. В котомке из грубо сплетенной лозы, явно наспех спеленатый, лежал младенец. Он почти беззвучно плакал; но, зачуяв рядом живое существо, вдруг затих и открыл огромные серые глаза. Сонхва так и замер, не в силах сдвинуться с места или издать хоть звук. Дитя, лежащее в бурю на холодном чужом крыльце, перестало плакать и тихо смотрело на мальчика умными и пронзительными глазами. Глаза эти, блестящие от слез, были на удивление глубокие и ясные; но в омуте их притаилась, припрятанная до поры в покрове летней бури, странная темнота. Глядя в бездонные сизые озерца глаз этого странного младенца, Сонхва видел шторм, какого ему еще никогда не доводилось наблюдать. Видел, как во тьме клубящихся над горой туч рождаются молниеподобные копья, пылающие багрянцем. Не видел он лишь руки, что эти копья метала; но почувствовал всем своим естеством, как одно из таких копий насквозь пронзает грудь, разрывая на куски сердце. Прошла, кажется, вечность, прежде чем к мальчишке вновь вернулась способность здраво мыслить; резкий удар грома, раскроив надвое небо над головой, заставил ребенка вновь заплакать, на этот раз уже чуть громче. — Отец! Мама! Ба-ба! Братик! Кто-нибудь!! — завопил Сонхва, до смерти перепуганный. Он подскочил, и, вновь поехав по мокрому камню босыми ногами, шлепнулся носом оземь и тоже заплакал — громко и безнадежно. Вскоре на крики прибежал отец; едва не прибив мальчишку дверью, он принялся ругаться и вдруг осекся, увидев котомку на крыльце. — Это еще что за… — пробормотал отец озадаченно, наклоняясь и поднимая сына на руки. — Пап, не трогай, — шмыгнул носом Хва. — Не бери его. Или унеси куда-нибудь. Это демон. — Да это младенец! — выдохнул отец в ужасе. — Подкидыш! — Это демон, папа! — заскулил мальчишка настойчиво, сминая рукой распашонку у себя на груди. Фантомная боль снова пронзила сердце. — Я точно знаю! Он принесет несчастья… Бросив взгляд через плечо, Сонхва вновь столкнулся с умными серыми глазами. На мгновение показалось, будто младенец насмехается… Боль, пронзающая грудь, стала совсем ощутимой и невыносимой; сознание мальчишки вскоре угасло, и на его задворках фиолетовые молнии превращались в пылающие алым копья. … Вскоре в дверях появилась мать, а затем и бабка слезла с печи; женщины захлопотали, зажгли огонь, и, после недолгих раздумий, внесли котомку с младенцем в дом. Но Сонхва этого всего уже не видел и не слышал.

***

Летняя ночь болтала стрекотом и перешептыванием мириад насекомых. Рассыпав щедрой рукой звезды по небосводу, она ниспослала на поля и нивы благодатную прохладу после жаркого дня. Скользнув прочь из дома и тихонько притворив за собой дверь, Сонхва огляделся. Глаза с трудом привыкали к темноте; он едва видел дальше собственного носа. Звезды звездами, но вот луна бы не помешала — а ее как назло не было даже в ноготь толщиной. Впрочем, он догадывался, где искать свою пропажу. За амбаром, где стояли вязками пожатые стога, гомон сверчков звучал оглушительным концертом. Парень поморщился, чувствуя, как особенно наглые особи взбираются вверх по руке, и брезгливо отряхнулся. Темнота все так же неотступно лишала его зрения, так что, поборовшись мгновение с собой, он со вздохом упер руки в бока. — Сан, — позвал он негромко. Нет ответа. — Сан, — повторил Сонхва, стараясь вложить в голос побольше недовольства. — Я знаю, что ты здесь. — Я здесь, брат, — отозвался один из стогов и зашевелился — видимо, для пущего эффекта. Сонхва приблизился к «говорящему» стогу, борясь с желанием немедленно прибегнуть к рукоприкладству. — Сколько раз я тебя просил не делать так? — начал он грозно. Стог сена резко выплюнул юношу, и тот, не дожидаясь дальнейшего развития мысли, повис у брата на шее. — Много, — тихо проговорил Сан и потерся носом о его плечо. — Но посмотри, какие звезды. Сонхва, подавив тяжелый вздох, обнял брата в ответ и поднял голову. — Звезды всегда одни и те же, — проговорил он задумчиво. — Неправда, — покачал головой Сан. — Звезды каждую ночь разные. А ночи без луны самые ценные — видно даже самые маленькие звездочки. Сонхва не видел его лица, но мог поклясться по тому, как потеплел его голос, что брат улыбается. — Ты такой странный ребенок, богом клянусь, — усмехнулся он. Мягко отцепив от себя руки брата, он сжал его небольшую ладошку в своей. — Пошли домой. Ты простынешь; уже выпала роса. Рука Сана вдруг стала твердой, как металл; он точно обратился в изваяние, столбом замерев на месте. Он крепко-накрепко сжал ладонь брата в своей. Даже не присматриваясь, Сонхва чувствовал взгляд его глаз цвета черного серебра на своем лице. Его названный брат, с которым он вот уже как семнадцать лет делил стол и кров, порой так впивался в него взглядом — жестко, отчаянно, точно ища в нем каких-то ответов на неразрешенные загадки… ответов на незаданные вопросы. Через некоторое время ощущение колючих ледяных мурашек, бегающих от этого взгляда по загривку, пропадало. Сонхва боялся признаться даже самому себе, что в такие моменты брат пугал его до чертиков. Наверное, за столько лет можно было бы уже и привыкнуть? Но он все никак не мог… — Что случилось, Сани? — спросил Сонхва обеспокоенно. Он не пытался высвободить руку и не двигался с места, тщетно стараясь нащупать взглядом лицо брата в кромешной темноте. Сан молчал; лишь его пальцы немного сжимались и разжимались вокруг ладони брата. А может, то была дрожь. — Если не скажешь, я не пойму, — пробормотал Сонхва. — Мне… нельзя возвращаться домой, — прошептал Сан сдавленно. Почему-то эти слова, сказанные таким обреченным тоном, вызвали у Сонхва непроизвольную волну мурашек. — Что значит «нельзя»? — удивился он и легонько потянул брата за собой, в сторону дома, но тот, словно приросши к земле, не сдвинулся с места. — Знаешь ли ты, какая сегодня ночь, брат? — проговорил Сан изменившимся голосом. В него вдруг проскользнули странные, угрожающие нотки. — Ночь как ночь, — пожал плечами Сонхва. Он больше не пытался идти, но и руку брата не выпускал. — Я же сказал, я не пойму, пока не скажешь прямо… — Мне восемнадцать лет, — голос Сана стал совсем металлическим. — Сегодня. Сонхва удивленно вскинул брови, а затем ощутил странное покалывание в груди. — Восемнадцать, — повторил Сан, выпуская ладонь брата и вновь взбираясь в стог. — Ровно год мне был, когда мой настоящий отец принес меня на крыльцо нашего дома. — Ты не можешь этого наверняка знать, — тряхнул головой Сонхва и тоже влез в стог, обнимая брата. Его кожа была холодной; он мысленно злился, что тот упрямится и не хочет идти домой, хоть и мерзнет, но инстинктивно чувствовал, что нельзя сейчас его ни к чему принуждать — пускай выговорится… — Но я помню, — возразил Сан. — Я помню каждую секунду своей жизни, брат, клянусь тебе. Я помню, что то была штормовая ночь; был ужасный ветер, дождь и град. Он прижимал меня к груди, шептал мне что-то, но я не слышал из-за воя ветра, и тепло мне не было, потому что я лежал в корзине. Сонхва слушал, все больше удивляясь, но не прерывал его монолог. — Затем он бросил меня на крыльце, — продолжал Сан, зябко вжимаясь в плечо брата. — Я помню, как мне было страшно. Страшно и холодно. А потом появился ты, брат. В груди снова подозрительно и жарко закололо; Сонхва нахмурился, но все еще молчал, растирая холодное плечо юноши ладонью. — Когда я увидел тебя, то понял, что мы с тобой связаны, брат, — пробормотал Сан тихо, перебирая пальцами рубаху на груди Сонхва. — Как я мог это понять? Мне был лишь год от роду… Его брат ничего не отвечал, все еще машинально пытаясь согреть его. — В сердце времени — триграмм, — зашептал Сан чуть слышно. — Три звезды — Прошлое, Настоящее и Будущее. Время безжалостно, неумолимо. В его течении нет надежды. Итог времени — погибель. Сонхва задрожал от страшных, зловещих слов, проникающих в самое ядро его души. Он жалел, что кромешная темнота мешает ему заглянуть брату в глаза; ему бы хотелось увидеть в них пляшущие искорки озорства, хотелось верить, что это все неправда. — Когда отец вышел на крыльцо, ты попросил его не брать меня в дом, — продолжал вспоминать Сан. В его внезапно смягчившемся голосе угадывалась улыбка. — Сказал, что я демон. Что я принесу несчастья. — Я ничего этого не помню, — пробормотал Сонхва сдавленно, неосознанно впиваясь пальцами в плечо брата. — Ты не можешь помнить. Тебе было три года, — усмехнулся Сан, доверительно укладывая голову ему на грудь. — Но как тогда ты помнишь? — буркнул Сонхва с сомнением. — Тебе ведь было и того меньше. — Я помню все, что было со мной с момента рождения и до сегодняшнего дня, — зашептал юноша серьезно. — Каждую секунду. И ты был прав, брат. Я приношу несчастья. — Не замечал, — возразил парень, хмыкнув. — Ты просто не обращал внимания, — уточнил брат со вздохом. — Бабушка умерла спустя месяц после того, как меня вам подкинули. Через год умер старший брат… — Он заболел, — вспомнил Сонхва с трудом, все больше хмурясь. — Когда тебе было тринадцать, умерла наша мама, — продолжал Сан упавшим голосом. — Десять лет от моего появления в вашем доме… — Почему ты думаешь, что это все связано? — пробубнил парень дрожащим голосом. — Я не думаю, я знаю точно, — мрачно отвечал Сан. Слишком удивленный, чтобы что-то ответить, Сонхва просто ждал, пока он продолжит. — Железные стрелки часов сдвинулись с мертвой точки с момента, как я появился на свет, — пробормотал Сан тихонько. — Три времени, три воплощения. Все пришло в движение. Но итог всегда один… — Погибель, — докончил Сонхва инстинктивно. Пульсирующая боль в груди усиливалась с каждым словом брата. — Верно, — вздохнул Сан. Его прохладное дыхание заскребло по шее, разливаясь стайкой мурашек. — Поэтому я не могу вернуться домой. Я должен уйти. Теперь я опасен больше, чем когда-либо. — Я не понимаю, — признался Хва, неосознанно чуть крепче прижимая брата к себе. — Откуда ты знаешь? Почему так уверен? — Я уверен, потому что видел твои глаза в ту ночь, — задумчиво проговорил юноша. — В них отражался итог времени. Итог любой жизни. Смерть. Это слово, сказанное братом с такой серьезностью, заставило Сонхва задрожать. — Я не хочу, чтобы так случилось, — прошептал Сан жалобно. — Но я не знаю будущего… только лишь помню прошлое. Поэтому я и решил, что самым разумным будет уйти. Раз уж я действительно… приношу несчастья. — По-моему, ты все это выдумал, Сани, — тяжело вздохнул Сонхва и взъерошил темные волосы брата. — Или тебе плохой сон приснился. По крайней мере, ему самому этого очень хотелось. — Ты знаешь, что это правда, — едва слышно буркнул Сан. — Знаешь ведь, брат. Мой любимый, мой единственный старший братик… Сонхва непроизвольно задрожал, почувствовав теплый поцелуй в плечо сквозь легкую ткань рубашки. — Именно потому, что это правда, я хочу попросить тебя… Вдруг, как гром среди ясного неба, пришло решение. — Пожалуйста, сделай так, чтобы родители меня не искали. Правда. Ему нужно уйти. Им обоим… нужно уйти. — Не хочу, чтобы они грустили… но другого выхода нет… — Я пойду с тобой, — перебил Сонхва. Он почувствовал, как брат вздрогнул всем телом. — Я пойду с тобой, братишка, — повторил парень и улыбнулся. Щурясь, он силился разглядеть далекие звезды сквозь неплотную завесу сена. — Я не могу тебя бросить. — Ты сошел с ума? Ты меня вообще слушал? — брякнул Сан истерично, выпрямляясь. — Я приношу несчастья… — Ну и что? — Сонхва улыбался тем шире, чем растерянней выглядел его брат. Конечно, он все еще едва видел его — но легко мог догадаться о его выражении лица по тому, как нервически сжимались его пальцы у него на груди. — Даже если и приносишь, что с того? Может быть, несчастья — это просто слово. — Сонхва, — жалобно взмолился Сан. — Я знаю наперед все твои возражения, — отмахнулся парень, отбрасывая челку со лба брата легким движением пальцев. — Не утруждайся озвучивать. Я сказал — я пойду с тобой. Таково мое решение. Я ведь могу делать, что захочу, да? — Ты погибнешь, — прошептал брат. В его голосе слышались сдерживаемые слезы. — Это все равно со всеми случится раньше или позже, — хмыкнул Сонхва беззаботно. — Какая разница? Смысл откладывать? — Сонхва! — Я вспомнил теперь, — пробормотал он, резко став серьезным. — Ту ночь, когда тебя подкинули нам под дверь. Когда ты рассказывал, как все было, я тоже смог вспомнить. Сан замер, ухватив брата за руку и некрепко сжав его пальцы. Его серебристые глаза едва различимо поблескивали в темноте. — Я видел черную гору и огненные молнии, — задумчиво протянул Сонхва, неосознанно наблюдая звезды. — И чувствовал, как одна из них разъедает мне сердце. Его брат молчал; лишь его пальцы нервно сжимались и разжимались вокруг его ладони. — Умирать совсем не страшно, — хмыкнул парень и тоже поднялся. — Немножко больно, и только. — Откуда ты знаешь? — прошипел Сан недоверчиво, зыркая исподлобья. — От верблюда, — хохотнул Сонхва и щелкнул брата по лбу. — Не тебе, после всего, что ты тут навещал, задавать мне такие вопросы. Он вылез из стога сена, и ночь вновь разразилась стрекотом сверчков. — Нам надо собраться, иначе помрем от голода прежде, чем дойдем хотя бы до города, — косо ухмыльнулся парень. — И не забудь свой талисман, Сани… Сонхва не успел договорить. Тело брата, врезавшееся в него, едва не сбило с ног. — Братик, — прошептал Сан ему между лопаток, обвиваясь вокруг талии. — Я обязательно придумаю, как защитить тебя. Клянусь.