По воле Августов!

3 дня спустя.

Глава 39. Дохлятина

      Затерянный среди лесов городишко пылал ярким пламенем, разгоняя ночную тьму. Решение его главы восстать против империи навлекло гнев тирана. Битва за город, чье имя будет стерто из истории, была безнадежно проиграна. Впрочем, битвой это назвать было нельзя. Малочисленное ополчение было разорвано гвардейцами на месфалах. А после последовала жестокая кара, призванная показать всем, что бывает с теми, кто бросает вызов самому императору.       Зачинщик восстания был обезглавлен, а тело его растерзано острыми когтями. Все, что было создано им, было предано огню. Семьи тех, кто встал на его сторону, разделили страшную участь.       Всюду лежали тела мертвых и умирающих. Мужчин, женщин, детей и стариков. Стоны боли сливались с ревом пламени, рычанием месфалов, лязгом стали. Среди этой бойни верхом на высоком белоснежном рысаке, гордо подняв голову, шествовал Израэль Август. Под пурпурной накидкой виднелись доспехи из лунного серебра, рука мирно лежала на рукояти Господства. Взгляд устремлен вперед, на горящий дом главы. Мертвые люди, тела которых переступал конь, не интересовали императора. Его не заботило то, что у этих людей были планы на жизнь, мечты, интересы. Они были помехой, угрозой его власти, а сейчас… их не стало вовсе.       Впереди гвардейцы осматривали деревню, выискивая выживших. Несколько воинов на месфалах пытались приблизиться к последней жительнице этого поселения.       Огонь грел ее, не смея причинять боль. Но кровь близких людей на руках жгла сильней, чем может самое яростное пламя. Девочка двенадцати лет обнимала холодеющее тело приемной матери. Темно-голубые глаза с ужасом смотрели на обезображенные зубами шею и грудь. Гнедой твари с раздвоенным хвостом, сотворившей это, достаточно было приложить малейшее усилие, чтобы перекусить тело женщины пополам, но тогда в дело вмешался отец, разделив судьбу жены. Человек, который для нее был всем, он бил и смеялся над ней, но девочка ценила его, любила и ненавидела. Мужчина, который принял ее в семью, воспитал в ней дисциплину, праведную ярость, хладнокровие. Когда соседи говорили, что ей уготована судьба куртизанки в местном кабаке, он язвил в ответ, порой соглашаясь с их словами, а она же мысленно кричала, что лучше станет той, кем ей уготовано быть, чем превратится в некое подобие их. Так или иначе, это был путь, не самый благородный или достойный, но все же путь. Лучше, чем дорога в никуда. Презрение к жизни вечно недовольных крестьян тогда расцветало в ней кровавым цветком.       И все же сейчас, видя трупы ненавистных соседей, она рыдала, а огонь вокруг сгущался и плясал, отгоняя месфалов. Чуть в стороне от нее, утонув в багровой луже, лежал отец. Светло-желтое платьице девочки насквозь пропиталось кровью. А запахи гари, жженых волос и плоти вытеснили все остальные.       Очень скоро далекий лязг металла утих. Жители деревни были перебиты. И только она, обнимая тело матери, кричала, нарушая покой ветровых элементалей, кружащих в облаках. И яростный огонь вторил ей. Несколько гвардейцев замерли в нерешительности, пытаясь заставить месфалов идти вперед.       Оглушительный треск и грохот заполонили ее мир. Дом позади рухнул вслед за домом главы деревни, расплескивая океаны искр. Столб жара и дыма поднялся высоко в ночное небо. Больше ей укрыться было негде. Она осталась одна, а к ней уже приближалась высокая статная фигура Израэля Августа на своем белоснежном рысаке.       И тогда она впервые осознала приближение конца. Ощутила угасание чувств внутри. Её путь обрывался в самом начале. Не первый раз, но вновь.       Рука императора засияла холодным свечением, и огонь вокруг девочки начал гаснуть. Последний ее защитник пал, не в силах противостоять атаке опытного мага. Пока не в силах…       В пурпурных глазах властителя она видела ненависть, холод, презрение, которые душили в ней жизнь. Преломляли ее судьбу. Достаточно было его присутствия, чтобы ее душа трепетала от ужаса.       Верные ей языки пламени иссохли, и гвардейцы на своих тварях не спеша двинулись к ней.       Это были секунды принятия, скорби и радости… Смерть сейчас приблизит ее к жизни новой, где у нее будет шанс на счастье.       Месфал утробно зарычал, а гвардеец поднял копье.       Девочка зажмурилась, прижимаясь к телу матери, словно надеясь, что она сейчас поднимется и прогонит опасность, но она не двигалась. Вопреки ожиданию, боли не последовало. Только через несколько мгновений, когда шаги были совсем рядом, весь ее мир задрожал от громоподобного рычания другой твари.       Открыв глаза, она увидела, как, прижав уши, пятится тварь гвардейца, а сам он пытается не свалиться, натягивая поводья.       Черный, как самая темная ночь, месфал заслонил ее. Когти этого существа оставляли глубокие борозды на земле. Он был чуть крупнее своих сородичей, но в его глазах плескалась чудовищная ярость, какой нельзя представить у живого существа. А верхом восседал юноша с пепельными волосами. Пурпурное одеяние было покрыто алыми пятнами, а на кирасе из лунного серебра плясали отблески огня, пожиравшего ее деревню.       — И как это понимать, Мирай? — спросил император, остановив свою лошадь.       — Довольно крови на сегодня, ­— прошипел Август. —­ Этой ночью я убил достаточно во имя твоё.       — Когда речь идет о революции, крови много не бывает, — пожал плечами Израэль. На тонких безупречных губах возникла едва заметная ухмылка, словно он играл с сыном в кошки-мышки, испытывая его на прочность. Проверяя, насколько далеко тот сможет зайти, прежде чем сломается под натиском воли отца.       Рядом с императором появился еще один Август на стройном и изящном буланом месфале. Он без интереса осматривал результат этой ночи, витая где-то далеко в своих мыслях. В глазах читались задумчивость и раздражение. Словно он мог решить все иным путем, не прибегая к насилию.       — У нас только двое раненых, отец. Противник уничтожен полностью, —­ отчитался юноша, а после снова удалился в пучину своих мыслей.       — Хорошо, Конрад. И что же, Мирай? Ты сам ее прикончишь? Или уйдешь с дороги?       — Я не уступлю, — отчеканил Мирай. —­ Ты учил меня искать свой путь. И если все говорят, что она умрет этой ночью, то я сделаю так, что она останется живой.       Конрад усмехнулся, тепло глядя на брата.       — Что ж… У меня ещё три сына есть, — холодно сказал император. И кивнул гвардейцу, что ранее пытался приблизиться к девочке. ­— Ландеринг.       Гвардеец направился к Мираю, хотя гнедой месфал и упорно противился.       С узкой дороги меж домов наперерез ему вышел еще один всадник с пепельными локонами в пластинчатом полудоспехе. Месфал под ним скалился и косился в сторону вороного исчадия, но все же слушался своего наездника.       «Ещё один Август?!» — выдохнула девочка, пытаясь унять безумный стук сердца и крепче прижимаясь к телу приемной матери.       — Мирай — мой брат любимый, и если нужно… биться буду на его я стороне, — сказал прибывший Август.       Конрад, склонив голову, беззвучно засмеялся.       — Гидеон… И ты туда же, — фыркнул Израэль, словно застал своего любимого сына за сношением с тавром. — Мирай. Оставь эту затею. Бунтовщикам нет места в нашем мире. Она дочь предателя…       — Я не вижу в ней зла, и не было зла в детях этих людей, — прорычал Мирай. Чувствуя настроение всадника, вороной месфал стал хлестать хвостом по земле. Раздвоенная плеть вилась совсем рядом, норовя при неловком движении попросту снести девочке голову.       — Ты меня расстраиваешь, Мирай. Я прика…­ — разочарованно покачал головой Израэль.       — ПРАВОМ ПРИНЦА! Она под моей защитой, — выкрикнул Мирай. Слова звучали, словно месть заклятому врагу, в очередной раз перешедшему дорогу.       — Оу… — улыбнулся Конрад, с искренним интересом наблюдая за развитием событий.       — Это сильно… Ты уверен? — нахмурился Гидеон, с сочувствием глянув на девочку, потом на брата.       — Правом принца, данным мне императором империи Августов, я, Мирай Август, объявляю, что она под моей защитой.       — Винцент, Ландеринг, — император посмотрел на своих советника и гвардейца и, не глядя на Мирая с Гидеоном, добавил: —­ А если я скажу, что мне достаточно двух сыновей?       — Право принца равносильно слову императора, папа, — будто невзначай заметил Конрад, смотря куда-то в сторону.       Израэль засмеялся, словно для него это была очередная партия, и сейчас решалась судьба последней пешки врага. Беззащитная и бесполезная в одиночестве. Но ведь из любой пешки может получиться ферзь? Троим братьям противостоять было уже не так просто.       — Хорошо, Мирай. Я приму твое решение. Но возьмешь ли за нее ответственность на себя?       — Да, — моментально ответил Мирай.       — Благородно, брат, — кивнул Гидеон.       — Безрассудно, — все так же смотря куда-то вдаль, усмехнулся Конард.       Мирай лишь скривился на слова братьев. Здесь не было благородства, после того, что они сделали с ее деревней. И не было безрассудства: он давно пытался заставить отца считаться с собой.       Израэль толкнул пятками лошадь и вышел вперед.       — Мне радостно видеть, что мой сын принял столь «благородное» решение. — Он окинул остов деревни взглядом, словно намекая, какую травму они уже нанесли девочке, и, быть может, смерть для нее была бы предпочтительней? ­— Но теперь у вас одна судьба на двоих, Мирай. Её наказания будут твоими, а твои её. Её похвала коснется тебя, а твоя её. Я уважаю право моих принцев, как уважаю свое. А себе я перечить не люблю.       Развернув лошадь, император махнул гвардейцам и направился прочь, не оборачиваясь бросив:       — Не задерживайся тут, юный принц.       Когда Израэль удалился на некоторое расстояние, Гидеон спешился и подошел к девочке. Конрад, встретившись взглядом с Мираем и кивнув ему, последовал за отцом.       Плечи девочки дрожали, а на покрытом пеплом и кровью лице виднелись следы слез. Опустившись на одно колено рядом с ней, Гидеон закрыл глаза умершей матери. Некоторое время он молчал, а потом спросил:       — Как твое имя?       Но девочка не ответила. Она часто моргала, а грудь вздымалась в рваном ритме.       — Моё имя Гидеон. Мне очень жаль, что… —­ Гидеон замолчал, поняв, что любые его слова неуместны или же вовсе жестоки по отношению к ней.       — Амелия… — едва слышно прошептала она. — Я… Амелия. ­      — Теперь тебе ничего не грозит, ты под нашей защитой, Амелия. — Гидеон приблизился к ней, а она уткнулась в его грудь. Встретившись глазами с Гидеоном, она увидела в них сожаление.       А когда ее взгляд соприкоснулся с взглядом Мирая, она рассмотрела в нем сочувствие, печаль… понимание. Словно он сам однажды был на ее месте.

***

      Тогда этот взгляд вселил в нее некое чувство надежды на счастливое будущее. Но ожидания рухнули. Если бы она знала тогда, во что их с Мираем решит превратить безумный правитель, сама бы прыгнула в когти Даркнессу. Вскоре в ней проснулась ненависть. Одним решением Мирай забрал у нее быструю смерть и подарил постоянные истязания. В поручениях Израэля не было шанса на успех. Он все делал, чтобы Мирай пожалел о содеянном и понял, что перечить императору не стоит. Десятки шрамов каждую секунду напоминали о своем происхождении. Но во всех боли и страхе, через какие она прошла, Мирай был рядом.       Ненависть и привязанность боролись в ней до этого момента.       До секунды, когда, вспоминая тот сочувствующий взгляд, она видела этот безжизненный. Остекленевшие пурпурные глаза, в которых отражался свет дневного солнца.       Тело, влекомое волнами Антарии, пурпурным одеянием зацепилось за ветви сломленной коряги. Кожа его была бледной, бледнее, чем обычно. На доспехе видны вмятины.       По колено в воде она шла к нему. Шаги давались с трудом. Она не знала, зачем на самом деле Маркизу тело Мирая, хотя тот и говорил, что живого его он склонит на свою сторону, а мертвого вернет с того света и сделает то же самое. Амелия боялась, что Мирай станет куклой в руках султана, но ведь есть шанс, что он будет хотя бы живым? А позади шло сопровождение, посланное султаном.       Отряд Авластина обнаружил тело Августа у самых границ империи, на подступах к пустыне Наай-Вилони величественная Антария делала крутой поворот, упираясь в невысокие, но крепкие скалы. Далее она несла свои воды на север, сквозь ущелье, давно утратившее свое имя.       — Вытаскивайте эту дохлятину! — прорычал вожак Бхариев, облаченный в белое одеяние, защищенный золотой броней. Лицо его было спрятано безликой маской, а голову покрывал тюрбан. Несколько стражей уже шли к телу.       — На нем не следа гниения… — изумленно пробубнил кто-то из бхариев.       — Естественно! В его жилах течет серебро. Истинная смерть ему незнакома, ­— чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы, прошипела Валентайн; в сердце разгорался огонь, рану, оставленную пулей Кирнкхольма, жгло. Но больше всего давило непонимание. Что она должна чувствовать? Сожаление или удовлетворение? Что она испытывала к Августу?       — Звучит красиво, — сказал страж, обходя ее и приближаясь к телу Августа.       — Иди ты! ­— рявкнула она, скрипя зубами.       — Это Мирай Август? — прогремел командир бхариев, подходя к девушке.       — Да, он, — сказала она. — Сам не видишь?       — Не забывайся, девочка. Отметина на щеке не делает тебя неприкасаемой. Если султан сказал, что ты должна подтвердить, что это тело и есть Мирай Август, то ты подтвердишь. И будешь подтверждать это столько, сколько от тебя потребуется.       После этих слов она вскипела и замахнулась мечом на бхария, что говорил о ее любимом и ненавистном друге, как о вещи, но тот поймал меч рукой и ударил ее в лицо.       Удар был резким и сильным, от чего Амелия упала в воду. Быстро придя в себя, она попыталась встать на ноги.       — Поднимайся, девочка. ­— Командир стражи был высоким. Огромным, словно древняя гора.       — Ублюдок… — выплюнула Амелия, утирая разбитую губу.       — Султан велел проследить, чтобы ты не погибла, пока мы ищем тело. Большего он не требовал. Считай это предупреждением.       Бхарии отправились назад, в сторону, откуда поднималось солнце. Туда, где раскинулась Наай-Вилони. Им предстояло пройти лишь небольшой путь по пустыне, и они найдут Авластин. Любой его найдет, если знает о том, как это сделать.       Амелия же провожала отряд взглядом, пылая гневом. А когда обернулась, чтобы осмотреть еще раз это место, заметила блеск в воде. Сияние, каким блестит лунное серебро, закаленное кровью. Зазубренный клинок… Не смеющий покинуть владельца. Валлония.       Вытащив его из воды и ила, Амелия присмотрелась к лезвию. Холодное и влажное, легкое и смертельно острое. Меч, названный в честь кошмара Мирая. Проведя ладонью по лезвию, она прижала клинок к груди и последовала за удаляющимися бхариями.

۝ ۝ ۝

Глава 40. Очень серьезный отряд очень специального назначения.

      Третий день дороги до затерянного в лесах Флертона подходил к концу, Пылкая в полудреме плелась рядом с Брурскими баранами, изредка срывая листву с придорожных кустов. Ясная солнечная погода сменялась облачной и блеклой. По земле начинала стелиться полупрозрачная дымка. Гидеон расслабленно вел фургон, изредка переводя баранов на рысь, чтобы те могли размяться и выпустить накопившуюся энергию.       — Так давай перекуем ее, ­— поглаживая бороду с серьезнейшим видом, предложил Ловрик. — Сделаем из «Иронии» - «Шутку», «Прикол». Можно хрен сереброкровый выковать! Назовем его «Могущество»!       Гидеон, прищурившись и насупившись, задумчиво посмотрел на Ловрика, словно в действительности размышляя над предложением.       ­— Нет? Согласен, не очень название. Как насчет «РасЧЛЕНитель»? ­— изобилуя пафосом, отчеканил гном. — Или, О! «ЧЛЕНитель»?       — Можно просто «СЛЕН»! — донесся голос Брукка из фургона. ­­      — Мне одному идея перековать сереброкровый меч в член кажется хреновой? — возмутился Зукк.       ­— Боюсь, ничего не выйдет… — покачал головой Гидеон, изображая крайнюю степень расстроенности.       — Почему это? Сомневаешься в моих талантах? — поправив вновь съехавший на бок шлем, спросил Лов. ­      — В членах-то ты гений! ­— засмеялся Зукк.       ­— Из одноручного меча двуручный не выкуешь… А меч должен быть «отражением» своего хозяина, — с иронией в голосе сказал Гидеон, пожимая плечами.       Ловрик задумался, потирая бороду. Потом понимающе кивнул. Достал трубку, набил ее табаком. Гидеон легким движением пальцев зажег курево друга. Затянувшись и выпустив несколько облачков дыма, Ловрик с видом философа произнес:       ­— Зукки, домой вернемся — напомни мне из твоего меча стилет сделать! — слова сочились неоднозначным намеком.       ­— Валяй, у меня все равно их два… — парировал гном.       Ловрик ехидно посмотрел на Гидеона, ожидая от него шутки про небезызвестный бордель, которые прочно вошли в обиход этой компании.       — Если в Ванильном Апельсине узнают, что у тебя ДВА «меча»… — начал Гидеон. ­      — Тебя пригласят туда работать… — закончив, рассмеялся Ловрик, и шлем все-таки упал с его головы, оголяя ирокез. Впрочем, смешного в шутке было немного, всего лишь дань и теплая ностальгия по приятному месту и всем тем курьезам, что там происходили.       — Твою ж мать, — буркнув, Ловрик спрыгнул на землю и побежал за оставшимся позади шлемом.       Через полминуты, придерживая шлем рукой, гном запрыгнул на подножку фургона и уселся на свое место.       — Я все не хотел говорить об этом. Но как ты? После того, что твоего брата… — отдышавшись от пробежки, спросил Ловрик.       — Не верь слухам, Лов. Мирая не казнили… Я знаю это, — откинувшись на спинку сиденья, выдохнул Гидеон. Взгляд его скользил по природе, по деталям окружающей их обстановки. А сознание анализировало странности.       ­— Нет? — изумился гном.       — Я точно в этом уверен, — заверил его Гидеон.       —­ С чего это? — донеслось из фургона.       ­— Он последний истинный Август, — пожав плечами, пояснил Дождливое сердце. — И, возможно, он последний ключ к клетке, в которой заперта наша империя.       ­— Ты про барьер? — потупив взгляд, спросил Ловрик. ­      — Я про барьер, — подтвердил Гидеон. — Это лишь наши с императором догадки, потому я пока ничего не возьмусь утверждать.

***

      Сквозь непроглядную пелену тумана с трудом просматривалась табличка-указатель. До Флертона осталось полчаса езды. Пейзажи скрылись во мгле. Теперь видна была лишь дорога, уходящая под ноги баранов.       Гидеон без остановки всматривался в белизну, прислушивался ко всем звукам. Он был напряжен, словно дикий зверь, попавший в засаду.       — Впервые вижу такой густой туман, — затаив дыхание, прошептал Ловрик. ­      — Его мозно прям руками потрогать… ­— просипел Брокк, высунувшись из фургона через боковую дверь.       — Это магия, — сухо заметил Гидеон. ­      — Магия? — сжав кулаки, взревел Ловрик. Нырнув в фургон через переднее оконце, он вытащил оттуда свою любимую секиру. ­­      — Он рукотворен… Но заклинателя нет рядом, — успокоил гнома Гидеон. — Хотя это очень сильная магия.       ­ — Ты ничуть не удивлен, я погляжу, — прищурился Ловрик. ­      — Отчасти, поэтому мы здесь, Лов, — усмехнувшись, ответил Гидеон.

***

­      — Они отбыли два дня назад, — ответил командир дозорных Флертона, продолжая делать записи в огромной толстой книге. Он сидел за красивым резным столом, пряди длинных волос падали на плечи и струились по броне. Рядом с книгой лежал распечатанный конверт с сине-рыжей печатью и изображением лисицы. На стене висел длинный лук, перекрещенный с изогнутым мечом. На манекене надета зелено-желтого цвета чешуйчатая легкая броня.       — Что? — нахмурившись, спросил Гидеон. ­— Куда? ­      — В горы, ­— завершив запись, эльф сложил руки домиком и ответил, вскинув брови. В голосе звучало некоторое пренебрежение. Или насмешка, будто он рассказывал очевидное глупому ребенку.       ­— Зараза… — фыркнул Дождливое Сердце.       ­— Десять дней назад на долину опустился этот туман и начались постоянные атаки троллей. Три дня назад прибыли госпожи. Они помогли отбить атаку, а на следующее утро отправились в лес. С тех пор нападения стали происходить реже. Запасов они взяли на несколько дней. — Откинувшись на спинку покрытого лозами высокого стула, он стал разглядывать картину Бривейла на стене. — Полагаю, в ближайшее время они должны вернуться. ­      — Они не вернутся… — едва не рявкнул Гидеон. Но после взял себя в руки. Им овладело искреннее раздражение. Эльфы славились своим высокомерием. Столь дружелюбные и теплые к своим и столь холодные и надменные по отношению ко всем остальным.       — Простите? — сведя прекрасные брови и напрягшись, спросил эльф. ­      — Тела троллей сохранились? — уняв гнев, выдохнул Гидеон. С детства он научился понимать природу эльфов, но смириться с их поведением было невозможно. Он так хорошо ладил с гномами, но с эльфами… Это было выше сил человека. Впрочем, его брат, Конрад, умел подобрать ключик к эльфам и обернуть их высокомерие против них самих.       — По приказу госпожи Лукулии мы сжигаем их, — ответил эльф. ­      — Понял.­ — Разговаривать с длинноухим более не хотелось, но задание требовало получить определенный запас информации. ­— Как у вас с оспой?       ­­— Принцесса привезла вакцину. Больных всего несколько, но это временно. ­— Было очень непривычно получать сухие ответы. Только то, что необходимо спрашивающему, и ничего более. В случае с гномами, задав вопрос, ты получишь ответы даже на все те, которые придумать не успеешь.       ­— Хоть это радует. ­— Сверкнув голубыми глазами, Гидеон собрался уходить. Но эльф продолжил, говоря с явной неохотой: ­­      — Что касается тел, за внешним рубежом в ямах-ловушках вроде не сжигали еще, — стряхивая пылинки с одежды, с безразличным видом проговорил эльф. ­­      В ответ Гидеон только кивнул. ­­      — Что собираетесь предпринять? ­­      — Выдвинемся на поиски принцессы.       ­— Я уверен, что нет поводов беспокоиться… — при упоминании своих сородичей эльф смягчился. Голос теперь не сочился презрением. ­      — Вы читали письмо, ­— отчеканил Гидеон, кивнув на открытый конверт. ­— Если мы здесь, значит, повод беспокоиться есть.

***

      Фургон гномов остановился у опушки леса, объятого туманом. Здесь источник городка не сдерживал натиск чужой магии, и пелена властвовала безраздельно. Отряд приготовился выдвигаться в лес, кишащий противниками, чтобы не дать погибнуть заносчивым эльфийкам и выполнить свое задание.       Средство передвижения несколько видоизменилось. Брурские бараны остались во Флертоне. Их заменил паровой двигатель, расположенный под днищем, работающий на энергии заключенных внутри нескольких огненных элементалей. Колеса и оси также были заменены на более укрепленные металлом, подходящие для бездорожья. Стены и крыша были убраны, вместо них навешан камуфляж из сломанных ветвей дерниций и криниалий. Транспортное средство было превращено в передвижной куст, из которого, накрытая плотной темно-зеленой тканью, выглядывала Большая Берта.       В передней части, перед чудо-оружием Ловрика, оборудованы место для рулевого и мощный фонарь. Ствол Берты был направлен назад, но даже так и будучи, укрытой тканью она выглядела устрашающе.       Находясь за городскими стенами Флертона, Сердцеед удивил еще одним изобретением. Он нанес на большинство поверхностей фургона странную жидкость, состав которой рассказывать отказался. С минуту Ловрик смотрел на Гидеона с нескрываемым предвкушением и нетерпением. И вскоре бывший принц понял, в чем дело. Более он не чувствовал запаха пороха и металла, коими пропах их транспорт. Вместо них остался лишь аромат влажной травы. В тот момент, казалось, улыбка Ловрика покинула пределы его бороды, а в глазах горело пламя гениального изобретателя.       Последнее, что им требовалось перед началом их охоты, это убедиться в некоторых догадках.       Стоя на краю волчьей ямы, Гидеон осматривал тело тролля, пропоротое деревянными кольями. На лице Дождливого сердца был латунный респиратор с двумя активными фильтрами, закрывавший пол-лица. Накидка осталась с их небольшими пожитками в эльфийском городе. Ножны Иронии, бесподобного сереброкрового длинного ятагана, висели на спине, более не спрятанные тканью. Верный палаш покоился в ножнах на боку. Подсумок отягощала смертоносная ноша. Легкая латунная броня прикрывала только шею и грудь.       Опустившись на колено, Гидеон присмотрелся к еле различимой метке на голове тролля. Палашом Гидеон оттянул маленькое ухо существа, разглядывая символ. На коже великана виднелись следы валлонской оспы.       ­— Что там, Дождливое сердце? ­— окликнул его приближающийся Ловрик. На нем были такая же латунная броня, кожаные перчатки, респиратор и затемненные очки на резинке. Рогатый шлем остался висеть на одной из рукоятей Берты.       ­­­— Ветвь триединства… ­— указал Гидеон на три изображения трех скрещенных ветвей. ­— Мы по адресу. Это вторая ветвь. ­      — У всех метка есть? ­— спросил Ловрик, указывая на еще несколько волчьих ям, из которых виднелись части тел троллей. ­­      — Только у одного, — поднимаясь, ответил Гидеон. Брокк и Зукк были облачены схожим образом и уже заняли свои места.       ­— Те здоровы? ­­— гном снова кивнул на волчьи ямы.       ­— Да, меткой отмечены зараженные особи. Респираторы не снимать! Быть начеку! ­— запрыгнув на борт фургона, скомандовал Гидеон.       Дернув на себя рычаг, Зукк привел машину войны в движение. Двигатель издавал еле слышные хлопки, а из трубы позади тянулся пар, который тут же смешивался с туманом.       ­— Дождливое Сердце! ­— окликнул Гидеона Ловрик откуда-то из-за «тушки» Берты. ­— Держи.       Обернувшись, Гидеон в последний момент поймал увесистый предмет. Им оказался его арбалет, поврежденный в Трейме во время уничтожения первой ветви триединства. Арбалет, которым он некогда отправлял болты в родного брата. Ныне оружие было восстановлено. Пальцы скользили по прикладу, по-гномьи причудливо украшенному золотом. В целом металлических деталей стало больше. Гидеон сразу отметил цилиндрический отсек снизу перед спусковым крючком.       Сев рядом, гном поставил рядом несколько цилиндров, в которых бывший принц рассмотрел арбалетные болты. ­­­      — Я повысил скорость стрельбы. Теперь один болт за одну секунду. В барабане шестьдесят болтов, ­— с гордостью представлял свое детище Ловрик. ­— Большая пробивная способность. И по весу он чуть легче.       Оружие было невероятным. Искусное сочетание металла и дерева, красоты и смертоносности. Слова застряли в горле. ­­      — Он прекрасен, ­— с третьей попытки что-то сказать выдохнул Гидеон.       ­­— Знал, что оценишь! Представь, какой я хрен бы из твоей Иронии выковал! Был бы самым брутальным мужиком во всей империи, ­— рассмеялся Ловрик, пока Гидеон приживался к «новому-старому» орудию. ­­      — Въеззаем в лес! Всем тихо! ­— объявил Брокк, натягивая очки на глаза. ­— Быстрее наснем, быстрее законтим. Мозет, успеем к «хмельному брюдню».       ­­— Без нас не начнут, — усмехнулся Зукк. И в улыбке его читался азарт.

۝ ۝ ۝

Глава 41. Древний фолиант

      Библиотека наполнилась терпким запахом кофе. По обе стороны дверей стояли гвардейцы. Отперевшись спиной о стеллаж, Фаавел листал дневник прошлого императора. Почти все свободное время от решения государственных вопросов он проводил здесь. Ини же, не считая небольших передышек, часами напролет занималась попытками понять, что таят книги, хранимые на многочисленных полках и стеллажах.       Поначалу дело шло с огромным трудом. Все упиралось в утерянные знания. Древний язык, на котором разговаривали Августы в годы становления и расцвета империи. Руки Ини были измазаны чернилами, под глазами темнели круги, вызванные недосыпом. Теперь она была одета в легкое платье глубокого синего и белого цветов с рисунком лисы на спине, подпоясанное белой лентой. Волосы собраны в хвост и закреплены заколкой со свернувшейся клубком лисицей на конце. Углубившись в работу, она не могла отвлечься от новой цели, не думать о ней, не пытаться понять.       Подошедший к столу в центре библиотеки Фаавел с изумлением заметил десятки листков с пометками, разного рода символами и каракулями. Изящные пальцы Ини со свойственной ей торопливостью наносили на бумагу новые записи. Глаза непрерывно шерстили страницы книги в пурпурном переплете, девушка отвлекалась лишь на то, чтобы сделать глубокий глоток бодрящего напитка, и возвращалась к работе. ­      — Тебе стоит передохнуть, ­— обеспокоенно заметил император, но девушка не ответила.       Вместо этого она протараторила:       ­— Августин — это не первый Август, мой император.       Почти все книги, лежащие на столе, были открыты. Глядя на строки в книге перед собой, Ини бесконечно сверялась со своими заметками, видимыми одной ей словами в других книгах. С момента, когда Фаавел был вынужден оставить ее одну наедине с текстами, девушка очень сильно продвинулась.       Встав у нее за плечом, Кросс попытался понять, что хранят в себе заметки Ини. Однако он быстро осознал, что записи девушки были совершенно непереводимы. Казалось, будто она в порыве ярости пыталась пером зарезать страницы, выпотрошить их, а после зарисовать, какие внутренности она обнаружила. ­       — Тогда кто? — пытаясь вникнуть в суть вопроса, поинтересовался император. ­      — Пока не знаю, — буркнула Ини, с шумом перехлестнув страницы. Свободной рукой она схватила стакан и опрокинула содержимое в рот, однако в нем было пусто. Нахмурившись, она посмотрела на пару служанок, сидящих у переносного столика рядом с гвардейским караулом. Одна из них взяла со столика чайник и чашечку с кофе и подошла. Ловкими движениями она обновила напиток Ини и, поклонившись императору, вернулась на свое место. ­      — Но если судить по смыслу… ­— она задумалась, рассматривая свои записи. — Здесь написано, что первый Август создал империю, чтобы сокрушить Августина. И автор книги называет это великим предательством. Вам что-то известно об этом?       Она подняла уставшие глаза на Фаавела. ­      — Странно… ­— лишь произнес он.       — Что именно?       Положив закладку между страницами, на которых была открыта книга, он перелистнул к переднему форзацу. И указал на дату.       — Этот фолиант написан почти девятьсот лет назад, а империи сейчас примерно семьсот лет.… — почесывая голову, сказал он. ­      — Мой император? ­— окликнул его вошедший в библиотеку гвардеец. — Советник просил передать, что Август все еще не найден, мы продолжаем поиски.       — Значит, времени у нас немного… ­— покачав головой, выдохнул Фаавел.       — Времени до чего? — широко распахнув глаза, спросила Ини. ­      — До момента, как Мирай сам вернется, чтобы взять реванш.

۝ ۝ ۝

Глава 42. Жатва

      Дубина прогудела совсем рядом, переломив ствол молодой дерниции. Такада ловко увернулась и от следующего удара, бросив в глаза троллю сноп искр. Петляя меж деревьев, она продолжала дразнить монстра легкими заклинаниями. Бег эльфийки был похож на полет длинноухой вороны в туманной мгле.       Дыхание, несмотря на опасность и физическое напряжение, было ровным, словно Такада не спеша гуляла средь домов своего родного города. Замедлившись, девушка позволила троллю приблизиться. И когда он уже был на расстоянии взмаха, она одарила его прощальным взглядом и скользнула в овраг. В следующее мгновение его голову объял сгусток льда. Магия проникала сквозь уши, ноздри, глаза, замораживая и разрушая мозг. По опыту предыдущих схваток с подобными существами девушки пришли к выводу, что грубая попытка пробить магией шкуру требует чудовищных затрат маны. После первых столкновений Лукулии приходилось отдыхать часами. Сейчас же она, расположившись среди ветвей дерева, точечно отправляла ненавистных на тот свет.       — Это тридцать четвертый… Сколько мы еще планируем перебить? ­— уперев руки в бока, спросила Такада.       Присмотревшись, можно было легко понять, что это место стало кладбищем для великанов. Среди убитых существ у нескольких имелись метки, что заставляло девушек гадать об их значении. В кустах, на ветвях деревьев, под слоем мха просматривались огромные туши, сраженные магией. Среди валунов впереди притаился Лукс, старательно вычищающий перья. В кроне старой дерниции спрятался Лиман.       — Всех, ­— жестко ответила Лукулия, спускаясь со своего укрытия, парящая и поддерживаемая заклинанием.       ­— Надо бы перейти на новое место. Отсюда приходится далеко идти за троллями, — прислонившись спиной к дереву, выдохнула Такада.       — Завтра на рассвете отправимся во Флертон, пополним припасы и вернемся. Тогда и сменим место засады.       — Как себя чувствуешь? — наклонив голову набок, спросила Кюи. ­      — Сложно восстанавливать ману, мы сильно далеко от источника, ­— слегка улыбнувшись подруге, сказала Лу. Усталость давала о себе знать. Вернее, магическое истощение. Мана уходила быстрее, чем накапливалась. Подобные ощущения были ей знакомы по академии, когда она тратила все силы на какее-то заклинания. Но тогда их жизни не зависели от этого. Не приходилось думать о том, что, потрать ману сейчас, потом ее может не хватить. Нечто подобное было на экзаменах. Но в полной мере, что значит рациональный расход маны, она поняла только сейчас.       — Думаю, на сегодня достаточно жатвы. Тебе нужен отдых. ­      — Я в порядке. Перебьем еще нескольких, тогда и отдохнем, — улыбнулась Лу, и сумерки придали ее улыбке жуткий вид. Она явно вошла во вкус. И эти изменения заставляли Такаду волноваться.       ­­— Одобрила бы такой геноцид Иримэ? — спросила Кюи, вскинув черные брови.       ­— Она была олицетворением добра и надежды… Конечно, Иримэ не одобрила бы. — Неожиданно мечтательный голос сменился жестоким и… ненавидящим? — Но я не Иримэ. Мне больно от того, что какие-то безмозглые существа могут просто взять и забрать у меня того, кто мне дорог! ­      — И все же это вопрос мести, а не безопасности народа… — улыбнулась Такада, изучающе глядя стального цвета глазами на Лукулию.       Принцесса Эвервинд задумалась, пытаясь осознать себя, свои цели и свои мотивы. ­      — Валлонская оспа — порождение троллей. Мы не знаем, кто конкретно из них стал первым. Поэтому поплатятся все. — Лукулия замолчала, погрузившись в свои мысли, но после с неожиданной силой и твердостью в голосе добавила: — Я одобряю, Такада. Я одобряю этот геноцид. Я не стану терпеть и молча наблюдать, как кто-то забирает тех, кто мне дорог.       ­— Лу, а если ты захочешь отмстить тому, кто попытается отомстить тебе? — Подняв небольшой сухой листок с земли, она сжала его в ладони, а после отпустила «осколки» на потеху ветру.       — О чем ты?       — Ты часто говоришь о Мирае Августе. Ты жаждешь мести… — Такада подошла вплотную, сцепив руки за спиной. — Но, если я не ошибаюсь, кто-то из Августов тоже погиб в той битве. Это же порочный круг. Один мстит другому, другой третьему, третий первому.       Холодным и строгим, выжидающим и испытывающим взглядом Такада сверлила Лукулию. ­      — Значит… — Лу осеклась, но, снова встретившись взглядом с Такадой, продолжила: — Этот порочный круг прервется на нас. Один отомстит, второй нет.       Но та лишь наклонила голову набок. ­      — Ты играешь со мной? — растерявшись и не понимая, чего добивается подруга, спросила Лу.       ­— Мне лишь интересно, ради кого и чего я рискую своей жизнью. — Холодный металл звенел в голосе Такады. — Не забывай, у меня, кроме моей жизни, нет ничего.       Потеряв запал уверенности, Лукулия сделала шаг назад, но Такада в ответ приблизилась еще.       — Подумай об этом. Если ты будешь убивать троллей, чем ты будешь лучше самих троллей, убивающих наших сородичей?       ­— Зачем ты говоришь мне это сейчас, когда наши руки уже по локоть в их крови? ­             — Об этом тоже подумай… — Тепло улыбнувшись, Такада отступила. Развернувшись, она направилась на поиски новой жертвы. — А когда вернемся в Бривейл, расскажешь.

***

      В ночной темноте, искаженной туманом, отчетливо было видно приближающиеся огни. Они шли широким фронтом, стремительно надвигаясь.       —­ Лу, их много, — прошептала Такада подруге, расположившейся на соседнем дереве. Та не ответила, но начала читать какое-то заклинание. — Дюжина, если не больше, — пересчитав огни, сказала Такада. Она сидела у основания широкой ветки, прижавшись спиной к древу, свесив ногу и теребя пальцами кончик длинного уха. ­      — Больше, — подтвердила Лу. Вокруг ее глаза тускло светился красный круг. Заклинание помогало ей видеть жизненную энергию существ. И больших теплых сгустков было очень много. Почти столько же, сколько они убили за прошедшие три дня. — Сильно больше… — с ужасом выдохнула Лу.       — Тогда дело плохо. — Спокойно взглянув в крону дерева, Такада издала свист, похожий на трель лунницы, и в кроне соседнего дерева послышалось неуклюжее шуршание. Темная тяжелая тень перепрыгнула к ней, едва не сломив дерево пополам. Но вскоре Лиман был уже рядом, и она смогла ухватиться за седло и залезть на спину грифону.       Лукс же спрыгнул на дерево Лукулии ниже и, поднявшись по стволу, аккуратно подобрал наездницу.       Силуэты были еще довольно далеко, когда они взметнулись вверх, преодолевая кроны деревьев. Видимо, каким-то образом тролли поняли, где пропадают их родичи, и решили всей толпой направиться сюда.       «Поздно спохватились», ­— пронеслось в голове у Лукулии, когда они преодолели кроны дерниций. Ликование и вкус безнаказанности заполнили сердце, заставив его стучать. Сонливость ушла, уступив место новым чувствам.       Она улыбнулась и хотела что-то съязвить… Но последовал удар.       Невероятной силы толчок словно из ниоткуда. Неведомая сила собрала туман в кулак и нанесла удар, отправив грифонов вместе с наездницами к земле.       Тела Такады и Лимана приняли металлический цвет, и они со скоростью кометы помчались вниз, ломая ветви и разрывая стволы деревьев в попытке зацепиться, пока в итоге не ударились о землю.       Лукулия же с Луксом врезались в толстую ветвь, от чего девушку выдернуло из седла, и она повисла на поводьях, едва не выдернув локтевой сустав. Но провисели они так недолго. С треском ветвь сломалась, и они стали падать вниз, ударяясь то об одну, то об другую ветки. И в конечном итоге она упала, больно врезавшись боком в покрытую корнями землю. Лукс грохнулся рядом. Пронзительно ревя, он пытался подняться на ноги, но передняя лапа была сильно повреждена и истекала кровью.       В глазах стало темно, а в ушах зазвенело. Воздух выбило из легких, и несколько секунд она, катаясь по земле, пыталась просто вдохнуть.       Когда дыхание все-таки вернулось к ней, она с большим трудом смогла усесться. Тогда-то ее глаза раскрылись от ужаса, сравнимого с тем, что она испытала однажды, столкнувшись с безумным Августом. Стена из троллей. Некоторые держали в руках факелы. Их были десятки. Неразборчивые стонущие голоса гудели, сотрясая ее сознание. И перед ними, в свете факелов, Такада и Лиман сдерживали натиск.       — Лу, бегите! Мы задержим! — Лиман нападал на любого, кто пробовал пройти мимо. Кюи же метала молнии и колола копьем.       Лукулия попыталась сотворить заклинание, но голову пронзила страшная боль, и она едва не рухнула без сознания.       Видя потуги принцессы, Такада быстро спешилась и побежала к ней, пока Лиман рвал и рычал. Лукс же, прихрамывая, занимал позицию между своей хозяйкой и бьющимся Лиманом, чтобы стать вторым рубежом.       — Не время геройствовать! — воскликнула Такада, подхватив под плечо Лукулию. — Быстрее.       Двое троллей пали от когтей молодого Лимана. Еще один был на полпути. Грифон был полон сил и ярости, но троллей было больше. У них было оружие. И они пустили его в дело.       Лу чувствовала напряжение в мышцах Такады, когда та побежала. Ноги принцессы едва касались земли. Позади скакал Лукс. Один из троллей все же прошел мимо Лимана, но был убит клювом старшего грифона. Пусть и раненый, он оставался крайне опасным соперником.       Сердце колотилось так сильно, что, казалось, оно остановится. В глазах все плыло. А звук боя стал отдаляться. И почти все осталось позади. Сейчас они сядут на грифонов и взлетят, паря над самыми кронами, вернутся во Флертон.       «И приведём за собой эту толпу?» — отмела план Лукулия.       Либо они сбегут и затаятся, а уже после вернутся в город. Но все сложилось иначе. Весь мир рухнул, когда Такада остановилась и замерла.       А позади послышался пронзительный грифоний визг, в котором звучали боль и страх, и хруст отрываемых крыльев и лап. Такада не обернулась, лишь руки ее задрожали, а по щекам потекли слезы. Когда Лиман замолк, она, сглотнув ком, побежала дальше. Оглянувшись через плечо, Лу увидела кошмар наяву. Силуэты на фоне огней факелов приближалась. Их стало на семь-восемь меньше. Но это нисколько не облегчило их положение.       Но они бежали. Бежали, выбиваясь из сил.       Вскоре показался просвет среди деревьев. Конец леса? Опушка?       Ответ узнать Лукулия не успела: совсем рядом с границей леса они упали в овраг, Такада тяжело дышала, крепко зажмурившись.       Земля дрожала под ними. Послышался крик Лукса. Он вступил в схватку. А потом над оврагом появился тролль, сверля их яростным взглядом. Кожа его шевелилась от движения сотен длинных телец под ней, а дубина в неряшливой конечности стала подниматься над головой.       Лукулия, собрав силы, обняла подругу и выставила руку, читая заклинание…       Но дубина полетела вниз, грозясь превратить двух подруг в единое кровавое месиво.       Эльфийка зажмурилась, вспоминая отца, сестер и Иримэ, в мыслях сожалея о том, что Такада разделит ее судьбу.       А потом ночь разразилась громом.

۝ ۝ ۝

Глава 43. Аромат мяты

      Первое, за что зацепилось только что пробудившееся сознание, — запах. Очень сильно пахло мятой. Этот аромат глушил все остальные, заполонял собой все. Было тепло, теплее, чем там, куда его утянул штормовой исполин. Холод в глубине понемногу исчезал. Было сухо, и… мята. Непривычный, но знакомый запах заполонял мысли, увлекал их за собой.       Темнота уходила. Тишина растворялась, обретая звучание. Звуки доносились будто издалека. Хотя вскоре отдельные вибрации пространства стали объединяться в голоса, размытые и приглушенные. ­      — Он точно очнется? ­— спрашивал знакомый женский голос, в котором улавливались волнение и надежда.       ­— Смотря почему спрашиваешь, дитя Гануга. — Второй женский голос был сильным и властным, но мелодичным. Слова она словно пела.       — Это важно? — спросил первый голос.       — Не в последнюю очередь, — ответил второй.       Повисло молчание… Где-то поблизости слышалась возня, словно кто-то перемалывает листву. Еще дальше что-то шумело. Смесь голосов, грохота, музыки. Какафония звуков.       — Он друг мне… очень близкий, — неожиданно сказал первый голос.       — Хм… Будет хорошо, если, вернувшись в наш мир, он первой увидит тебя, — ответил второй.       — Достаточно... просто прикоснуться и быть рядом, когда сознание вернется вслед за жизнью, — сказал третий голос, тихий с едва заметной звонкостью.       — Так, любительница ламансу? — в голосе прозвучала беззлобная усмешка.       Тепло, появилось тепло. Сначала грубое, потом более мягкое, в итоге ставшее нежным. Оно обретало форму, принимая очертания ладони. Обладательница первого голоса взяла руку, кажущуюся чужой, в свою.       Помимо всего ощущалась пустота. Будто в душе что-то исчезло или еще не успело вернуться. Или не могло вернуться. Что-то привычное. Что одновременно было желанным и ненавистным. Но если этого чего-то не будет, то на место чего-то может прийти что-то другое? Страх? Страх чего? Остаться в одиночестве? Значит то, чего нет… пока нет… все же желанное?       — Я думала, что таких… как вы… — необычно робко сказал первый голос.       — Как я?       — Больше нет… — закончил первый голос.       — Нет? Внутри нашего шатра только я… ­— второй голос усмехнулся. — Но вот снаружи… Есть и первородные.       — Первородные? Кто это…       — В доме, чью метку ты носишь на лице, есть негласное правило… Всё имеет цену.       — Что вы хотите за ответы на мои вопросы? — первый голос приобрел серьезность. Его обладательница знала, что ничего не дается просто так.       — Смотря на какие? — второй голос стал задумчивым и игривым.       — Кто такие первородные?       — Боюсь, простое знание о том, кто это, тебе ничего не даст…       — Тогда что даст?       — Быть может, он, если хорошо подумает… повспоминает, сможет тебе ответить?       — Причем тут Мирай? — Имя показалось знакомым. Привычным. Собственным. Мирай…       — Это лучше у него спросить.       Опять все замолчали. Глаза открыть не получалось. Веки не слушались. Впрочем, как и все тело. В тишине сознание снова зацепилось за запах мяты.       — Можешь поцеловать его, может, очнется? — хихикнул второй голос.       — Что? — Касание ладони усилилось. — Я не…не собиралась даже…       — В сказке это... помогло, — добавил третий голос.       — В сказке много чего помогает… — парировал первый голос.       — Как знаешь. Мы свое дело сделали. Осталось ждать, ­— сказал второй голос. А за ним — хлопок, с каким можно плюхнуться на что-то мягкое.       Вновь тишина, нарушаемая шуршанием перетираемой листвы, к которому добавился странный цокот. Будто кто-то ритмично бил ногтем по ногтю.       Следом за этим появилось новое, странное и незнакомое чувство. Горячее дыхание. Напротив лица. На губах. А потом легкое прикосновение, едва-едва заметное, словно кто-то решил прикоснуться, но в последний момент отказался от затеи… А следом сильнейший удар! Удар в грудь. Сердце забилось, и вода из легких вырвалась фонтаном. Веки рефлекторно открылись. Мышцы напряглись. Скрючившись, Мирай перевернулся на бок.       Он лежал на ковре, по обе стороны от которого дымили курильницы. Из легких рвался кашель, прогоняющий остатки воды. Перед глазами мелькало лицо штормового элементаля. Столь яркое, жестокое и грозное. Но вскоре образ растворился, позволив рассмотреть окружение.       — Утро доброе, симулянт, — вскрикнул первый голос. Память быстро сопоставила факты. Голос принадлежал той, кто погибла у него на глазах. Потом Мирай увидел ее. Темно-голубые глаза, острые черты лица, волосы иного цвета, чем тот, что застыл в памяти, опускались чуть ниже подбородка, хмурый взгляд. Амелия Валентайн. — Мертвец, мать твою, недоделанный!       Выхватив меч из ножен, она направила его на Мирая, продолжив:       — В следующий раз сдохнешь без моего разрешения ­— убью! — с последним словом она замолчала, не зная, что делать дальше. По итогу, фыркнув, развернулась и, сверкая гневным взглядом, ушла.       Сфокусировав зрение, собрав десятки изображений в одно единое, он увидел девушку в темно-желтой мантии с высоким воротом, закрывающим шею. Перед ней на низком столике лежали разные травы, склянки и бутылочки. Опустив голову, она словно старалась не смотреть на воскресшего. Белоснежные волосы скрывали взгляд, тонкие губы с опущенными уголками являли чуть заметную улыбку.       — Что случилось? — откашлявшись, спросил Мирай. Слегка приподнявшись на локтях, он смог сесть. Тело казалось чужим, тяжелым в управлении. На себе он обнаружил местами порванное пурпурное одеяние, разрезанное на груди, пояс, на котором должны быть ножны, черные штаны и почему-то всего один сапог. Места, где когда-то броня соприкасалась с телом, ныли.       — Полагаю, ты затаил дыхание. И твоя подруга поняла, что ты уже очнулся, — раздался голос позади. И Мирай обернулся.       На внушительных размеров синем пуфе, среди кучи подушек, скрестив ноги и покачиваясь вправо-влево, восседала обладательница второго голоса. Она не была человеком, не была эльфом, гномом, тавром, кем-либо еще. Подобную ей Мирай видел впервые. Бока бедер и живота, спину, плечи, руки, шею, скулы покрывала прочная багровая чешуя. Ноги ниже колен представляли собой пятипалые когтистые лапы, схожие с лапами месфалов. Но ее когти были острее, а сами конечности — изящнее и женственнее, если так можно выразиться. Кожа на свободных от чешуи участках тела была очень светлой и гладкой. За спиной, двигаясь в такт остальному телу, располагались огромные багрово-фиолетовые крылья. Четыре загнутых назад длинных рога пробивались сквозь темно-красную гриву волос. Прищуренные темно-изумрудные глаза изучающее осматривали Августа, а прекрасные губы изогнулись в легкой улыбке, слегка обнажая острые зубы. ­      — Где я? — пересохшими губами спросил Мирай, пытаясь осознать, кто перед ним. Ощущения, исходящие от нее, были похожими на те, какие создавало присутствие Трупа. Однако по сравнению с демоном души Мирая эта особа была титаном, рядом с которым штормовой элементаль показался бы крохотным водяным червяком. Душа Проклятого принца едва ли не трепетала, схожее испытывает простой крестьянин, когда его, лично его за неоценимый вклад в экономику благодарит обожаемый император.       На ней был расшитый золотом синий хитон с глубоким декольте, совершенно не закрывающий плечи, бока груди и бедер. Сквозь ткань прослеживался рельеф чешуи, заходящей на ключицы и область под пышной грудью. Она была скорее обнажена, чем одета. Когтистые, покрытые темной чешуей руки увенчивали когти. Вокруг пуфа обвивался, помахивая заостренным раздвоенным кончиком, длинный хвост. В пальцах женщина сжимала длинную тонкую трубку, из которой тянулась струйка дыма, на середине которой, держась подобием лапок, висел маленький огненный элементаль.       — Авластин. Говорит о чем-то? — хищно улыбнувшись, спросила женщина.       Глаза Мирая округлились, рот приоткрылся с умершим в глотке вопросом. Все мыслительные процессы встали.       «Авластин?! КАКИМ, САВВАНИ, ОБРАЗОМ я оказался в АВЛАСТИНЕ!!!?»       Мозг стал очень быстро перебирать последние воспоминания: партия с Кроссом, падение в реку, взрыв корабля, водяные и штормовой элементаль, вскрик Трупа. Ничего из этого не предвещало попадания в Авластин. Ничего! Но он тут… И… Только сейчас до Мирая дошло, чего же все же не хватало. Голос Трупа. Его не было. И Лимб в его душе отсутствовал, будто дверь в тайную комнату, которая просто исчезла…       — Вижу, вопросов у тебя много, — прищурившись и поднеся к губам длинную трубку, пропела женщина. — Но сначала тебе стоит предстать перед Маркизом… А потом можно и поговорить.       Она указала за спину Мираю, где послышись звуки откидываемой ткани и тяжелых шагов.       На входе в шатер стоял высокий широкоплечий мужчина в белом одеянии с тюрбаном, безликой маске и глефой в правой руке.       — Господин ожидает, — пророкотал мужчина, глядя на Августа.       Единственный ответ, который нашелся у Мирая:       — Саввани…