По воле Августов!

Глава 46. Старые раны

      Музыка набирала обороты, эльф с арвиной в руках наигрывал пришедшую из-за завесы веков динамичную мелодию, внушающую ностальгию о временах, когда эльфийские корабли бороздили лазурные воды, ныне объятые чернотой барьера. Его сородич выстукивал ритм на барабане.       Эльфы праздновали день, когда они смогли отстоять свою свободу силой слова. Не прошло и дюжины часов с момента, как король Нартаэль и его верховный архимаг Зариэль вернулись в Бривейл из Андориана, где проходили переговоры с Императором Израэлем Августом и его свитой.       Это была грандиозная победа, которую эльфийский народ праздновал с невиданным размахом. Тогда никто даже не мог и предположить, что не пройдёт и четверти года, как Империя обезглавит государство эльфов и поставит его на колени. Но сейчас дух единения объял длинноухих, от их счастья Великое древо наполнялось жизнью и энергией. Природа, вторя настроению народа, цвела.       Лукулия танцевала в центре зала, держа за руки Лиру и Леону. Они кружились и выстукивали каблуками ритм песни об узорчатый деревянный пол. Виноградные лозы свисали вдоль колонн, опоясывая магические фонари и светильники. Сотни птиц сидели на окнах, впитывая энергию жизни и наблюдая за действом.       Несколько старших грифонов шагали среди эльфов, возвышаясь над ними, словно горные ольфы над гномами. Но здесь не было взаимной ненависти, это был союз двух видов.       На стенах красовались картины лучших художников, изображающие величественные и изящные корабли, рассекающие волны под закатными лучами, первых королей, героев и магов. Природа словно тянулась к искусству, оплетая рамы корнями и распуская бутоны.       Зариэль с Ланиэлью Эвервинд улыбались своим дочерям, преисполненные гордости и счастья. Король Нартаэль говорил тост за их светлую судьбу, и в честь этих слов дворянство эльфов поднимало свои бокалы. Казалось, само Великое древо шептало слова надежды и благословляло их будущее.       Лира плясала с явной неохотой. Девочка с глубокими ямочками на щеках и короткими золотистыми волосами больше предпочитала создавать музыку, нежели танцевать, вторя её нотам. Улыбка была скорее натянутой, но сестёр за руки она держала искренне крепко.       Леона же блистала грацией и элегантными движениями, раскосые глаза были прикованы к старшей сестре. Лукулия являлась для них идеалом, к которому они стремились.       Безымянные пальцы левых рук сестёр украшали тонкие кольца в виде перьев — символ их уз.       В груди Лукулии летали бабочки. На этом вечере были все, кто так много для неё значил. Порой взглядами она пересекалась с Иримэ, что теребила полы охрового платья, стоя у дальней колонны, и боялась присоединиться к сёстрам Эвервинд.       Наконец они замедлились и их ладони разомкнулись, приглашая новую участницу. Заметив это, Иримэ покраснела до кончиков ушей, сделала шаг вперёд, но замерла. Ей предстояло преодолеть всё ещё летящих в танце эльфов. В карих глазах читалась нерешимость и желание отступить, сбежать.       И всё же она сделала шаг назад, но наткнулась на верховного архимага. Руки Зариэля легли на плечи Лекрай, он что-то прошептал ей на ухо, и девочка выпрямилась, демонстрируя осанку. Он взял её за руку и медленно, кружась с ней, словно в танце, повёл в центр зала, где она присоединилась к Лу, Лире и Леоне.       Сердце Лукулии стучало, а щёки горели огнём. Это было истинное счастье, сияющей печатью застывшее на душе девушки. Они вновь закружились в танце.       Но в одно мгновение свет сменился тьмой, а радость — ужасом. Запах угощений и благовоний превратился в едкий смрад крови и смерти. Стены дворца развалились, осталась лишь крытая повозка, в которой Лу с сёстрами тайком прибыли на поля вблизи Лунных врат. Никто не сомневался в победе армии Бривейла. Ведь так говорили все — король, преподаватели в академии, торговцы в лавках. Желание лицезреть триумф не только эльфийского слова, но и оружия, обернулся кошмаром. Девочки под покровом чар Лукулии и взором четырёх ночных светил прокрались почти к ставке Нартаэля и лишь тогда они осознали, что происходит.       Народ эльфов собрал сильную армию из тридцати тысяч хорошо обученных мужчин и женщин. Это внушительная сила, с которой нужно считаться. Но Израэль Август привёл четыреста сорок тысяч воинов, треть которых составляла элита имперской армии. Тогда эти цифры никому не были известны. Лукулия видела лишь бесчисленные ряды воинов. Фаланги закованных в броню гномов, ряды самой разной пехоты и кавалерии, которым не было видно конца. Впереди всего воинства шёл всадник в пурпурных одеяниях, броне из лунного серебра, верхом на вороном месфале. По обе стороны от него высились фигуры двух мужчин-гигантов на огромных лошадях.       С высокого утёса Император в окружении свиты наблюдал за потоком армии, какой ранее не видали земли эльфов. Это была явная демонстрация силы, чтобы каждый, кто уцелеет после бойни, знал, что никто не уйдёт от возмездия Августов.       Земля содрогалась от поступи имперского воинства, а в сердцах эльфов пускало корни смятение.       А потом случилось то, что застыло в памяти Лукулии пылающим клеймом. Свист стрелы, выпущенной одним из эльфов вопреки отсутствию команды. Один штрих, что превратил жуткую гравюру в кровавый пейзаж. Стрела настигла цель подле Израэля Августа, невысокий пурпурный силуэт рядом с ним пал. Не прошло и полминуты, как затрубил скорбный рок. После этого началась бойня. Всадник на вороном месфале, увидев и осознав, что случилось, рванул вперёд, увлекая за собой «Кошмарную кавалерию».       Часть воинства вышла из-под прикрытия магических щитов, и тогда на них обрушилась вся мощь архимагов Бривейла. Это должно было стать серьёзным ударом… но что-то пошло не так.       Истошно завопили эльфы-маги, атаковавшие клин, увенчанный всадником в пурпурном одеянии. Их глаза выгорали, а магическая энергия закипала.       Имперцы, закованные в прочную броню, что была создана специально для войны с эльфами, понесли потери незначительные от эльфийских стрел, а когда они — их кавалерия, а следом и фаланги гномов — ворвались в ряды эльфов, исход боя оказался решён.       Одновременно свет лун затмили сотни дирижаблей выходцев Трейма, вынырнувших из-за туч позади и обрушивших стену ревущего огня на тылы войск Бривейла. Лавина огня светилась, прорезаемая сиянием лун. Алое пламя гудело, затмевая небо и топя в себе остроухих. С обоих флангов словно ниоткуда появились укрытые магическими покровами отряды арбалетчиков и гномов с огнестрелами.       Казалось, сердце Лукулии остановилось. Они с сёстрами смотрели на происходящее, неспособные поверить в это. Их собратья падали на землю тысячами, крики слились с рёвом гномьего огня. Визжали грифоны, и сама природа будто выла от горечи утрат. Поднимался ветер, только раздувающий пламя.       Лучшие воины армии эльфов — всадники на грифонах падали с небес, горящие или связанные пропитанными ядом сетями. В лунном свете их кровь становилась рубиновым дождём, осыпающим поле боя.       Это казалось концом времён. Это ужасало… и завораживало. Оцепенение Лукулии прошло лишь тогда, когда всадник на чёрном месфале, омытый кровью, прорвался сквозь ряды эльфов и полетел к королю. Дворцовая стража образовала кольцо вокруг монарха, а архимаги нанесли единый удар, способный сразить любого, уничтожить дракона, но это не возымело эффекта. Лазурно-багровый поток энергии угас, соприкоснувшись со всадником, а головы магов попросту взорвались. Месфал, крутанувшись волчком, остановился перед копьями стражей, а после высоко прыгнул в сторону. Всадник в наивысшей точке полёта месфала, сделав сальто, перелетел заслон. Приближённые короля даже не успели закрыть его собой от летящей сверху угрозы. Август, приземлившись, разрубил Нартаэля почти пополам. Стражи также оказались обречены.       Это заставило сестёр начать искать спасение. Они хотели бежать, но всё вокруг сулило смерть. Стражи пали. Все, кто мог держать оружие, были втянуты в неравный бой.       — Вы, сюда! — прокричал девочкам всадник на грифоне, приземлившийся рядом, и они рванули к этому лучику надежды. Однако и он угас, когда вороной месфал с первобытной яростью набросился на грифона, разрывая его в клочья.       А сзади уже приближался Август, которого назовут Проклятым принцем.       В правом глазу было два зрачка, холодный и жестокий взгляд, такой, какой увидишь лишь у сумасшедшего в порыве безумной злобы. Одежда и броня его были пропитаны кровью. В руках он сжимал знакомый Лукулие среброкровый меч с гардой в виде спящего грифона — Айнкраиду. Второй же клинок покоился в ножнах.       — Не подходи! — Лукулия встала перед младшими сёстрами, в панике думая, что делать, вспоминая боевые заклинания, о которых ей рассказывали ученики старших курсов академии. Мана девушки бурлила при приближении Августа так, словно, стоит только зажечь маленькую искру, весь котёл превратится в чашу с пылающим маслом.       — Вы все поплатитесь за то, что сделали с ней, — несколькими голосами прорычал-провыл Мирай Август.       Он бросился вперёд, его движения были ломаными и резкими, хотя в них и наблюдалась некая плавность и грация.       Первый удар Лукулия отразила, схватив с земли сломанный меч грифоньего всадника. Удар, способный перерубить её от шеи до бедра, отдался ошеломительной болью в мышцах и звоном в ушах. Свободной рукой кошмар с пурпурными глазами схватил её за шею и поднял над землёй, а после, сделав несколько круговых шагов, швырнул в сторону. Не выходя из своего пируэта, он сделал то, что остановило сердцебиение Лукулии на долгие мгновения, разломило жизнь на «до» и «после», уничтожило её мечты, оставив лишь скорбь и жажду мести.       Лира и Леона бросились к старшей сестре, сознание тринадцатилетних девочек после пережитого отринуло инстинкт самосохранения. Так и держась за руки, они оказались на пути среброкровой Айнкраиды. Прежде чем удариться о землю и сомкнуть глаза, Лу увидела, как голова Лиры падает с плеч, а Леона свободной рукой хватается за перерубленную до половины шею.       Это был её кошмар, который временами являлся ей, как наяву. Сердце пропустило удар, замерло, а после застучало с двойной силой, и она очнулась ото сна. Кожа покрылась холодным потом, а голова раскалывалась от боли. Правое ухо пронзила боль, а рука, которую она подложила под голову, онемела и ощущалась чужеродной.       Девушка была укутана теплом меха и перьев Лукса, спиной чувствовала размеренный стук его сердца, спокойное и глубокое дыхание. Слышался отдалённый гул дождя, к которому примешивались голоса. Один принадлежал Такаде, три других были Лукулие незнакомы.       Эльфийка медленно выдохнула, успокаивая эмоции. Щёки были мокрыми, глаза щипало. Картина прошлого всё ещё была столь реальной, столь кровоточащей.       Девушка попыталась подняться, но правая рука не слушалась, потребовалось несколько секунд, чтобы кровь прилила к пальцам. После она села на колени. Лукс, почувствовав движения хозяйки, тоже перелёг на другой бок и отодвинул крыло, укрывавшее её. Прохладный воздух коснулся разгорячённой кожи эльфийки, вызвав волну мурашек. Девушка обняла колени руками, окончательно возвращаясь в реальность.       «Я не забуду, Лира… Буду любить и помнить… Леона», — рука сжала кольца в форме перьев, висящие на шее, укрытые тканью накидки.       Они были в пещере, по сводам которой ручьями струилась дождевая вода. Сквозь завесу стихии мутными очертаниями просматривались деревья. По цвету это были дерниции, те же, что она видела перед тем, как уснуть. В сером небе над ними роились ветровые элементали.       Лукс лежал, прислонившись к причудливой конструкции на четырёх колёсах. Грифон боднул лбом пришедшую в себя эльфийку, едва не опрокинув её. Она же в ответ прижалась к нему головой.       Тепло близкого друга успокаивало, Лу спрятала кольца под ткань.       — Я помню, я заставлю его ответить… — прошептала Эвервинд, словно прощаясь с сёстрами до следующей встречи в страшном сне.       Накидка в некоторых местах была порвана сучьями деревьев. Грязь и кровь, в которых, казалось, эльфийка была с ног до головы перемазана, вычищены магией. Присутствие простого, но весьма полезного заклинания ощущалось в достаточной мере, чтобы опытный маг мог распознать его применение. В подсумок набилась листва. Несколько коротких перьев Лукса застряли в складках ткани и волосах.       Поднявшись, неуверенными шагами девушка пошла на голос. У самого входа в пещеру, куда потоки дождя уже не доставали, Такада и три гнома сидели на коробах и рюкзаках вокруг костра, над которым весел небольшой котелок.       Почти сразу Лукулия ощутила магию применённого здесь заклинания. Руны были нанесены на стены, создавая купол, что не выпускал наружу запахи и звуки, маскировал их. Это была работа Такады, хотя некоторые руны не принадлежали ей и отличались лишь деталями, будто почерк одного мага от другого.       «С каких пор гномы умеют творить такие заклинания?» — мысленно буркнула Лу. Сознание постепенно тонуло в животрепещущей ненависти к гномам и людям, навеянной кошмаром. Когда-то эти чувства сопровождали её постоянно, но вскоре они утихли, появляясь лишь в ответ на воспоминания или сны.       По пещере разносился грубый смех гномов и заливистый — Такады. Всегда такая хмурая и отстранённая, она была поглощена рассказами выходцев Трейма. Это вызвало непонимание в душе Лукулии и отразилось на её лице. Она хмурилась, пытаясь предположить, почему компания сородичей ей была менее желанна, нежели та, что окружала её сейчас. Она с интересом слушала их рассказы, неизменно держала строгую осанку.       Заметив приближение подруги, Кюи поднялась с места и подошла к ней, подхватив под плечо. Такада выглядела бодрой, волосы прекрасно заплетены в длинную косу. Лишь несколько длинных царапин на левом ухе и щеке напоминали о произошедшей ночью схватке. Её одежда была будто новой, абсолютно чистой, не пропитанной кровью и грязью.       — Как ты? — тихо спросила Кюи.       При виде подруги в мыслях Лу звучал хруст костей и плоти Лимана, сердце её отягощала мысль об этой утрате, чего нельзя было увидеть в Такаде.       — Жить буду. Голова раскалывается, и ухо отлежала… — ответила Лу, и осторожно коснулась источника боли. На это Такада лишь усмехнулась и повела девушку к костру.       Кюи усадила Лукулию у огня и встала позади, положив руки ей на плечи. Поток магии лёгкими покалываниями пошёл вдоль шеи вверх и вниз по позвоночнику, и боль стала уходить.       Гномы с интересом наблюдали за происходящим. Тот, что был в рогатом шлеме, курил трубку, дым которой тонкой струйкой уносился в серое небо. Рыжий грубым, но изящно гравированным ножом вырезал из чего-то молочно-белого причудливую фигурку. Третий гном помешивал кипящую в котле, вкусно пахнущую рыбную похлёбку. Оставив ложку, он набрал из небольшого металлического бочонка воды и протянул Лукулии.       — Зукк, — назвался гном, а после представил Ловрика и Брокка.       Принцесса нехотя приняла помощь гнома, впрочем, жажда оказалась сильнее. А холодная и столь желанная вода несколько остудила бушующую внутри бурю из страхов, ненависти и эмоций. Только после третьего стакана жажда отступила.       — Что вы делаете здесь? — наконец собрав мысли, спросила Лукулия.       — То же самое, что и вы, принцесса, — ответил Ловрик, оперевшись локтем на колено и наклонившись к девушке.       — Нам не нужна… Ай! — начала Лукулия с нескрываемым раздражением в голосе, но Такада с силой ущипнула подругу за покрасневшее ото сна ухо, отчего та подпрыгнула на месте.       — Вы так и не ответили на мой вопрос, — продолжила Кюи, обращаясь к выходцам Трейма.       — Угу, у Брокка есть жена, Зукк помолвлен, а мы с Гидеоном — вольные птицы. Наша жизнь — вечный поиск чего-то нового: эмоций, чувств, страсти. Опасность наша спутница, а Смерть наша госпожа, ведь мы её вестники! — томно с выражением поэта сказал Ловрик.       — Вестники, которые вместо страсти и чувств находят проблемы на свои задницы, — хохотнул Зукк.       — Не без этого, — понимающе заметил Ловрик. — Но сталь куётся в пламени печи, а наши орехи закаляются в водовороте проблем.       — Глубоко сказано. — Покачал головой Брокк.       — Лучше бы я этого не слышала, — буркнула Лукулия. Сон ещё мелькал перед глазами, туманя сознание и затупляя манеры.       — А мне по душе, — сказала Такада, удивив Лу. — Вполне подходит моему образу жизни. Быть может, однажды я присоединюсь к вашему отряду искателей проблем.       — Могу предложить скрасить знакомство… — начал Ловрик, но принцесса была всё так же холодна.       — А кто сказал, что нам интересно знакомство с вами? Вы здесь незваные гости, — выдохнула Лу. Обида прошлых лет смешивалась со здравым рассудком. Сейчас она мечтала о прогулке в лесах вблизи Бривейла, спокойных и уединённых, когда мысли приходят в покой, но слова гнома были солью, попавшей в разодранную рану.       — Понятно, но если в сердце дверь закрыта, то можно в печень постучать. Зукки, откупори эль, нам предстоит серьёзный разговор.       Шутки гнома раздули тлеющие угли гнева в душе Лу, и она вспыхнула.       — Это проблемы нашего народа и касаются они лишь нас. То, что ваш Император вертит моим отцом и навязывает нам свою помощь, ничего не значит. Между нами не может быть дружбы. У Лунных врат вы сожгли все мосты к дружбе наших рас…       — Умерь свой пыл, Лу. — Такада сильно сжала плечо подруги. Колкая интонация и всплеск неприятной боли подействовали, словно чаша ледяной воды, облившая лицо за час до пробуждения. Голос девушки вновь звенел сталью, ошеломляющей и отрезвляющей. — Держи себя в руках, если ты хочешь счастливого будущего своему народу.       — Порой достаточно слушать своего визави, тогда дипломаты Бривейла и Империи пренебрегли этим простым принципом, — сказал Зукк. — Эта война осталась в прошлом, династия, правившая тогда, ушла, а нынешний Император ищет дружбы с эльфами. Если бы это было не так, он бы не послал Гидеона и Ловрика сюда. Мы живём на одной земле и должны быть едины. Я верю, что барьер — это подарок нам от предков. Возможность стать одним целым и встретить то, что находится по ту строну. Принцесса Лукулия, мы глубоко уважаем вас и ваш народ.       — Мы понимаем ваши чувства, но готов поклясться грёбаной бородой, мы вам не враги и прибыли с добрыми намерениями по просьбе самого короля Зариэля, — в словах Ловрика слышалась доброжелательность, а глаза не выказывали скрытой злобы.       «Разве должна я верить? Гномы всегда на стороне людей…» — Лукулия прикусила губу, отведя взгляд. Сознание отказывалось верить, но душа находила толику покоя в словах гномов.       — По такому поводу предлагаю заварить травяной чай, спокойствие нам не помесает! — Поднялся Брокк и стал шариться в рюкзаках.       — Да, мне определённо нужен чай, чтобы успокоиться. Простите меня. — Опустив голову, Лу выдохнула, а по щеке вновь потекла слеза. Мысли, наконец, стали приходить в некое подобие мира.       Гномы переглянулись, а после рыжий расплылся в тёплой улыбке и стал усерднее шариться по рюкзакам.       — Сейчас, — сказал Брокк себе под нос. — А где мой чай?       — Не в курсе, — разглядывая ногти, буркнул Ловрик. — Возможно, там же, где мой лобудец.       — Сто?! Это зе не честно! Я узе извинился! — Ошарашенный гном сложил руки на бочкообразной груди.       «Возьми себя в руки, Лу. Не думай о прошлом. Не здесь и не сейчас. Ради Иримэ, ради Лиры и Леоны. Отвлекись на что-нибудь, будь сильной», — гоняла мысли в голове Лу.       — В следующий раз ты дважды подумаешь, прежде чем… — начал Ловрик, поправив шлем, но был прерван.       — Принцесса Лукулия, вынужден извиниться за моих коллег, — Зукк старался выглядеть как можно более дипломатичным и надёжным из всей команды, но осознание того, что он дальше скажет, изгибало губы в улыбку. — Но, судя по всему, из успокоительного у нас только эль.       — Принцесса не пьё… — начала Такада, но…       — Я не откажусь, ночь была воистину страшной, — выдохнув, сказала Лу. Надо окончательно сбросить оковы сна и прижечь старую рану, взять себя в руки.       Брокк расчехлил обитый воронёной сталью тёмный бочонок с краником и принялся разливать напиток. Короткие пальцы с поразительной бережностью касались пузатого сосуда, гном следил, чтобы ни одна капля не пропала. Эль с шипением образовывал пенку над кружкой.       Первая кружка досталась Лукулии.       «Кто бы мог подумать, что выпускница академии Бривейла и дочь короля Зариэля будет пить эль в компании гномов посреди кишащего троллями леса», — Лу разглядывала напиток, в котором оттенки золота переливались с шоколадом.       Лукулия собралась попробовать эль на вкус, как заметила пристальные взгляды Ловрика и Зукка. Они будто ожидали чего-то.       «Ждут извинений? Я вроде уже попросила прощения за свою грубость… Яд? Они хотят нас отравить!» — Лукулия нахмурилась, не понимая, что происходит, а после пришедшей мысли о яде, глаза заметались, а мозг стал продумывать действия.       — Не беспокойтесь, госпожа Лукулия. — Примирительно поднял руки Ловрик. — Мне просто интересно ваше мнение, я вложил душу в этот шедевр.       — А я всё думаю, сто за дусок несёт от ботёнка? — ухмыльнулся Брокк, наполняя новую кружку.       — Странно, а от своей жены ты такого не замечаешь? — Скривив ехидную мину, Сердцеед снял шлем, пригладил ирокез и надел его обратно.       Брокк приоткрыл рот, думая, как уколоть в ответ, но, не придумав ничего дельного, сдался.       — Ладно, беру свои слова обратно. Эль отлично пахнет. — Скуксился гном.       — Так уже лучше. — Кивнул Ловрик, снова обратив внимание на Лукулию, та всё ещё гипнотизировала напиток.       Наконец Лукулия сделала глоток. Эль оказался прохладным и — на удивление — нежным. Вкус раскрывался целым букетом оттенков. Даже уловить привкус алкоголя в этом было сложно, впрочем, хмель всё же давал о себе знать.       «Я… не могу поверить, это ведь не должно так работать!» — поражалась Эвервинд, что само по себе отражалось на лице. Потоки маны приходили в норму, выравнивались. Последствия применения большого количества маны этой ночью будто сглаживались. Не смену раздражению и усталости приходили умиротворение и расслабленность.       Она столкнулась взглядами с Ловриком, тот удовлетворённо кивал, глядя на неё. Губы, окружённые усами и бородой, были изогнуты в довольной улыбке.       В то время на губах Лукулии застыл вопрос:       «Что это такое?»       Она не озвучила его, несмотря на желание узнать подробнее о том, что гном добавил в свой напиток. Это стало бы прочным подспорьем как для магов, начинающих путь и только обретающих контроль над маной, так и для опытных чародеев, часто сталкивающихся с магическим истощением. Задать вопрос ей помешал силуэт человека, появившегося позади гномов.       Весь промокший, он вышел из стены дождя. Рубаха и жилет на нём так же, как и ткань, в которую был завёрнут меч, висящий за спиной, были пропитаны водой, сапоги испачканы в грязи, длинные волосы липли к лицу. Несколько листков криналий застряли в застёжках на перчатках и жилете. Рукой он приобнимал висящий у бока диковинного вида арбалет.       — А вот и Гидеон Дождливое сердце! — воскликнул Ловрик. — Всю долину обшарил, пока ходил за рыбой?       — Собирайтесь. Быстро! — сказал Гидеон, пытаясь отдышаться. Взяв у Брокка эль, он осушил кружку до дна.       Гномы поднялись со своих мест, ожидая дальнейших объяснений товарища. Эльфийки переглянулись, не совсем понимая, что происходит.       — Госпожа Лукулия, госпожа Такада, нам нужно уходить отсюда сейчас же, пока у нас есть небольшая фора. — Сунув руку в сумку, лежащую на борту орудийного лафета, Гидеон достал письмо, скреплённое печатью Императора и отмеченное гербом короля Зариэля. — Вы можете нам доверять, времени объяснять все подробности сейчас нет, но будьте уверены, цель у нас одна.       Гномы не стали спрашивать дважды, они принялись собирать лагерь. Брокк потащил бочонок к орудию. Зукк затоптал костёр и понёс котелок с похлёбкой к лафету.       — Оставьте Берту, берите только то, что сможете унести сами, — крикнул Гидеон, потом обратился к Лу и Такаде. — Грифон уже может самостоятельно двигаться?       Услышав про Берту, Ловрик и Зукк впали в оцепенение. На секунду могло показаться, что бороды их встанут дыбом. Сердцеед с мольбой в щенячьих глазах смотрел то на Гидеона, то на орудие. Зукк же пытался придумать, куда перелить похлёбку. После он потопал к Брокку, вдвоём они стали в спешном темпе переливать блюдо в себя.       — Вполне. Пару минут размяться, и он будет в строю, — отчеканила Такада. Несмотря на неглубокие познания в целительной магии, ей совместно с Гидеоном хватило сил помочь грифону.       — Отлично, несколько сумок с припасами закинем на него…       — Хватит, помедленнее. Что произошло?! — вспыхнула Лукулия. Сумбурность происходящего вызывала отчётливое раздражение.       «Вместо того, чтобы обрисовать суть проблемы и найти решение, разводим панику и спешку — идеально!» — мысленно фыркнула Эвервинд.       Вопреки мыслям Лу, Такада без промедления приняла линию Гидеона, начав сборы, будто она только и ждала команды. И спустя минуту она, человек и три гнома действовали как единое целое, подготавливаясь к выдвижению.       — Может, хоть немного подкрепимся? Это займёт две минуты! — взмолился Зукк. — Я три часа варил её, в конце-то концов!       Слова гнома напомнили Лукулии о голоде, после ночи и кошмарных снов организм требовал пищи.       «Нет, нужно действовать. Хватит стоять скульптурой, Лу», — девушка направилась к Луксу, проверить его раны и подлатать, если потребуется.       — Что ты видел? — спросил Гидеона подошедший Ловрик.       — Лилиат. На севере долины. И он идёт сюда, — ответил Гидеон.       — Почему ты думаешь, что он идёт сюда? — нахмурившись, переспросил гном, рогатый шлем которого снова сполз набок.       — Потому что о нашем лагере знает Эйлас. А туман над деревьями — это, вообще говоря, его глаза и уши. Ну а сейчас по наши души удивительно целенаправленно идёт лилиат. В пределах часа эта громадина будет тут, — сказал Гидеон, жестом дав согласие Зукку, а потом помахал рукой, чтобы гном был порасторопнее. С помощью Брокка они стали разливать похлёбку по небольшим мискам.       — О ком вы говорите? — переспросила Лукулия, она совсем потеряла суть происходящего, но тело уже готовилось к действию. Мысли свелись к новости о лилиате, которого кто-то направляет.       «Даже архимаг не сможет подчинить лилиата, это всем известно… Эйлас. Где-то это имя звучало… Кто-то в академии говорил о нём… — слова Гидеона провоцировали волну вопросов. — И пришли вы сюда не столько троллей истреблять, сколько охотиться за одной конкретной целью», — догадалась Лукулия, но виду не подала.       — Эйлас Эштар — личный лекарь Израэля Августа и по совместительству создатель Валлонской оспы, — пояснил Гидеон.       «Откуда такая уверенность, что именно он создатель оспы?» — разница в сведениях становилась очевидной.       — Ох ты, рубин мне в оправу! Так это что, получается, мы как обычно в заднице, дружище?.. — потерев бороду и нахмурившись, сказал Ловрик.       — Ну-у-у… — Гидеон почесал затылок. — Я бы сказал, что чуть глубже, чем обычно…

۝۝۝

Глава 47. Философия власти

      Шумные и долгие споры оставили после себя едкое послевкусие и не нашедшую однозначного решения задачу. Дрова в камине монотонно потрескивали. Фаавел, подперев рукой голову, обдумывал суть проблемы, основные пути её решения. Сельское хозяйство центральной части Империи переживало не лучшие времена, новая засуха грозила голодом. В недалёком прошлом подобное событие привело к росту волнений и — как следствие — к бунту, свергнувшему династию Августов. Впрочем, текущие проблемы с урожаем были не столь критичными.       Эльфы предлагали решение вопроса посредством магии, расширения влияния Великого древа. Гномы же настаивали на применении новых механизмов в сельском хозяйстве, однако это были всего лишь прототипы, что создавало определённые риски. Отдельной сложностью стало нежелание людей принимать столь радикальные изменения в привычном образе хозяйства. Фаавел помнил, на какой волне пришёл к власти, и прекрасно понимал, что сходное цунами может смыть и его.       Требовалось деликатное и эффективное решение, лишь после можно будет начать ограниченное применение техники гномов или использование магии для выравнивания погодных циклов.       Советники твердили об усилении фортов на землях, подвергнувшихся засухе, на случай бунтов или восстаний.       Аграрии высказывались о ввозе почв и минеральной подстилки с эльфийских земель, что могло возыметь положительный эффект, но в условиях нынешнего напряжения между расами могло также привести к распрям. Однако и полностью отбрасывать этот вариант было бы глупо.       Поручение о запрете использования детей в публичных домах было почти выполнено. Завершалось строительство академии Ифарона, где будет воспитываться надежда Империи, взращиваться её будущее.       «Как же сложно наследие тирана поддаётся реформам», — шумно вдохнул Император, запуская пальцы в волосы. Перед ним лежал лист с длинным списком проблем и нерешённых вопросов. По некоторым были приняты решения, во многом компромиссные, но всё же решения. Остро стоял вопрос взаимоотношений эльфов и гномов, усилились набеги со стороны Авластинской унии, Валлонская оспа обрушилась на Бривейл, на севере разбойники повадились грабить торговые караваны и ещё около двух десятков пунктов. И всё это время в сознании витали мысли о двух оставшихся ветвях триединства.       Гидеон уже разбирался с одной из них, последняя же до сих пор была вне зоны досягаемости. Проблемой стало противоборство дворянских фракций. Да, сейчас они не представляли опасности для имперской власти, но в будущем, если оставить их без внимания, это может привести к непредсказуемым последствиям.       Грохот за двойными дверями зала совета выдернул Императора из мыслей. Сделав краткую заметку возле набегов унии «разобраться Кринкхольму, кардиналам Алано и Ладасу», Кросс направился к источнику звука.       В коридоре слышались голоса и странная возня, глухой звон доспехов, топот.       «Восстание? Уже? — пронеслась первая мысль. — Не может быть… Для таких событий пока ещё рановато».       Только Император взялся за ручку и собрался потянуть, как дверь рывком открылась, едва не сбив его с ног.       В проёме стояла Ини, которую пытались удержать двое гвардейцев. Горничные столпились у стены, наблюдая за происходящей ахинеей.       — Мой Император! — воскликнула Ини, продолжая вырываться из хватки стражей.       — Она требовала вашей аудиенции, но вы ясно дали понять, что сейчас не желаете кого-либо принимать, а когда мы её не впустили, она стала прорываться, — отчитался один из гвардейцев, всё ещё держа девушку под руку.       Волосы Ини выбились из хвоста, рукава платья были испачканы кофе. На щеках и пальцах застыли чернила. Заколка со свернувшейся в клубок лисой свисала с головы, зацепившись за несколько волосков. В руке девушка сжимала свой блокнот, из которого торчали мятые листки.       — Отпустите её, — сказал Фаавел, скрестив руки за спиной. — Это что-то касательно моего поручения? Что-то важное узнала?       — Запуталась. — Девушка надула испачканные чернилами щёки.       Фаавел усмехнулся, поведение Ини казалось сюрреалистичным, странным, вызывающим интерес. Ведомая целью, она игнорировала приличия, собственную усталость. Внешний вид её не сильно заботил, только загадка. Ничего, кроме загадки, которую нужно прокрутить в мясорубке догадок, изнасиловать теориями, сжечь на костре бесконечных текстов, а после из полученной массы вытащить ответ.       «Вижу цель, не вижу препятствий, да? Что ж…»       — Пойдём в сад, проветрим головы. Из моей тоже скоро дым повалит.

***

      Сад занимал верхний ярус восточного крыла дворца. Вечернее солнце, провожаемое бутонами цветов, клонилось к горизонту, обдавая Ифарон последней на сегодня порцией тепла и света. С другой стороны на небосвод уже начинала подниматься плеяда лун. Отсюда был виден весь город, постепенно отходящий от дневной рутины.       Жители зажигали фонари, разбредались по домам и тавернам. На внешние стены выходили ночные караулы. Из городского порта, блистая тяжёлой бронёй и квадратными знамёнами, отчаливала эскадра короля Урла. Огромные дредноуты казались ещё более величественными на фоне лёгких судов ифаронской торговой флотилии и лодочек рыбаков. Мимо шато Афари, принявшего будущих учеников формируемой академии, маршировали гвардейцы, семенили служанки с полными провианта и одежды корзинами.       Ини шагала рядом с Императором, щёлкая пальцами и кусая губы. Она даже не обращала внимания на цветы. Они шли вдоль клумб сноцветов, рядов одинокой гвоздики, сквозь арки, поросшие северной омелой.       — Мой Император… — не выдержав томительного ожидания, начала Ини. Но Фаавел не ответил, жестом давая ей понять, что сейчас хочет тишины. Сорвав цветок оранжевой арминии, он заправил его за ухо девушки.       — Всему свое время, — сказал Фаавел, глядя ей в глаза.       Встав у края сада и оперевшись на мраморные перила, он созерцал Ифарон, очищая свои мысли, а после молвил:       — Приятная сегодня погода…       Но Ини его перебила:       — Мой Император, я не совсем понимаю, король Тейриэль, если я правильно помню, убил последнего дракона… — протараторила девушка.       «И всё же терпение дало трещину…» — ухмыльнулся Фаавел, проведя рукой по волосам. Хоть сколько-то отдохнуть от вопросов, проблем, загадок и прочей ереси не получилось.       — Первый король эльфийского государства действительно убил Ялхаинона, копьём пронзив сердце в разорванной великим древом груди дракона. — Император задумался.       Ини вновь заговорила скороговоркой, мысли её были неудержимы.       — Да, это копьё эльфы хранят в музее Андориана… Но вот загвоздка: в сохранившихся записях упоминаются ещё драконы. Упоминания о них датированы временами после убийства Ялхаинона. Война Империи с драконами, великое предательство. В книгах, на которые ссылается Израэль Август, события описаны прозаично и совсем без конкретики.       Кросс нахмурился, а после зажмурился, стараясь поспеть за речью девушки.       — Эльфы любят преувеличить свои достижения. После Ялхаинона были ещё драконы. — Фаавел сел на скамью напротив. Теперь, полностью сконцентрировавшись, он мог участвовать в диалоге.       — Мы точно знаем Августа, основавшего Империю? — спросила Ини, открывая свой блокнот. Несколько мятых листов, исписанных заметками и отмеченных кляксами, выпали. В полёте девушка поймала их и, не заботясь о сохранности, воткнула обратно.       — Азраих Август основал Империю Августов, когда драконов уже не было несколько сотен лет. И сам Азраих драконом не был… — Вспоминал он прочитанное в исторических заметках, сборниках и мемуарах, сказанное Израэлем и прочими людьми, с кем Фаавелу довелось обсуждать эту тему.       — Империя не могла погубить ни одного дракона, так как сама тогда ещё даже не планировалась, — подытожила Ини, вычеркнув что-то из записей.       — Верно, — подтвердил Император. Сейчас до него стало доходить, куда клонит Ини.       — До Империи Августов была другая Империя? — Девушка источала сосредоточенность, тонкие пальцы с поразительной скоростью перелистывали бесчисленные записи. На некоторых страницах она писала так плотно, что едва ли по ним можно было прочертить линию, не задев текст.       — Под рукой Августов разрозненные герцогства объединились впервые, — вспомнив слова Апполиона, сказал Фаавел. Временами им доводилось проводить вечера, обсуждая прошлое и будущее. Несмотря на садистские наклонности, Эштар с говорящим прозвищем Кровопускатель вовсе не был безумцем, а речи его были полны знаний и рационального подхода.       «Мясник с мозгами — это страшно», — вспомнил своё высказывание Император.       — Азраих не первый Август?       — Лишь создатель Империи. — Пожал плечами Кросс.       — В таком случае мог быть другой Август? До Азраиха?       — Конечно, но тогда снова возникает вопрос: о какой Империи речь? — Что-то в уравнении не сходилось, какая-то деталь, упущенная или неверно воспринятая.       На минуту воцарилось молчание, оба искали сколько-нибудь вразумительный ответ. Где-то вдали кричали речные птицы. Ветер слегка развевал волосы Ини и Фаавела.       «И что дальше? Снова тупик? Ощущение такое, будто кто-то пытался стереть историю династии», — размышлял Фаавел, потирая пальцы, ход мыслей нарушила Ини.       — Мы могли бы созвать историков Вестейна, я уверена, вместе…       Не успела Ини договорить, как Император прервал её. Встав, он стал расхаживать взад-вперёд.       — Нет, Ини. Мы не знаем, что содержится в этих книгах. Знания с этих страниц могут быть опасны для нашего государства. Я не желаю новой гражданской войны.       — Здесь же столько знаний! — В голосе девушки звучало удивление, она считала, что, если это поручение правителя, значит, и привлечены могут быть любые силы, но всё оказалось несколько сложнее. — Совместно изучив наше прошлое, мы сможем шагнуть в светлое будущее! Знания…       — Ини… — снова перебил Император.– Знаешь, что такое власть?       Она промолчала.       — Власть — это ассиметрия знаний. У наших граждан достаточно проблем, о которых необходимо думать и которые нужно решать, незачем выносить на всеобщее обозрение тайны Августов. Ты же понимаешь, что я доверяю тебе и верю, что то, что ты узнаешь здесь, останется только между нами.       Он застыл перед ней в ожидании, пристально смотря на неё и протягивая руку.       С полминуты девушка медлила, а после приняла руку и поднялась.       — Да, мой Император.       — Сделай перерыв, проветрись, через денёк попробуем копнуть ещё глубже в историю Августов. У меня есть кое-какие идеи на этот счёт, но их нужно как следует обдумать… — Они направились к арке коридора, ведущего в глубины дворца.       — Но что мы рассчитываем там найти? — спросила Ини, застав Императора врасплох.       «Я ведь долго думал об этом, что ж, настало время ответить и ей, и себе. Зачем я роюсь в их костях? Хочу опозорить Израэля? Разрушить его мечты? Достичь величия первых Августов? Найти секрет барьера? Серебряной крови? Просто любопытствую? Или всё же я хочу найти…»       Император не моргая смотрел на почти чёрные одинокие гвоздики, а потом, чуть улыбнувшись, сказал:       — Хм… Что-то, что изменит наш закостенелый мир, Ини.

۝۝۝

Глава 48. Зверь Лукреции и чемпион Авластина

«Emotions of soul»

      Мазки казались грубыми и резкими, совершенно отличными от тех, что ранее нанесла Трея. Во дворце царило запустение. Солнце, пробивавшееся сквозь витражные окна, угнетало. Движения рук набирали темп, Мирай боялся не успеть, сердце замирало от мыслей о неизбежном. Август скрипел зубами и до треска сжимал кисть, когда мимо проходил, покидая покои Треи, очередной лекарь, колдун или целитель. Они сменялись один за другим, выдвигая предположения, рассуждая между собой, раз за разом ошибаясь. Архимаги пожимали плечами, не находя симптомов. Казалось, сестра просто претворяется, делает вид, что страшно страдает, но леденящий крик в часы боли и страх в глазах говорили об обратном.       Лицо на холсте оживало, волосы приобретали золотистый блеск, вокруг безымянного пальца постепенно обвивалось кольцо-перо. Жёлтые глаза хранили тепло, которое в них вложила Трея. Бледные руки Мирая подрагивали, когда он вырисовывал ресницы, он старался не думать о возможности испортить то чудо, работу над которым начала Трея месяц назад, едва вернувшись из Андориана.       День сменялся ночью, но Мирай не выпускал кисть из рук, рисуя с упорством одержимого. В эти времена он единственный не посещал сестру, вопреки словам близких. Страх того, что встреча станет последней, что он не успеет, что подведёт сестру, не подпускал к её покоям.       Время от времени мимо проплывали гигантские фигуры Тиберия и Тоберона. Порой они даже пытались отвлечь его, поддержать, но неизменно получали в ответ молчание. Под их взором Мирай начинал писать портрет ещё яростнее, ещё упорнее. Вся его жизнь сузилась до конструкции из ткани и дерева, с которой красовалась дочь эльфийского архимага, что так приглянулась Трее.       Длинные уши пропитывались жизнью, обретали тёплые оттенки, ожерелье светилось, отражая лучи летнего солнца.       Серебряная кровь поддерживала не знающий отдыха организм, но, казалось, даже эти резервы были на пределе. Полчаса сна с наступлением темноты, а после — свечи, кисть, холст.       Очередной день стал точкой фатального откровения. Окрестности Ифарона заволокло туманом. Серость окутала дворец. В глазах же Августа мир уже как несколько дней утратил краски. Все они впитывались в портрет перед ним. Мирай даже не заметил приближения брата с сестрой, фанатично увлечённый работой.       Эстер была одета в белое платье длиной до щиколоток с пурпурными рукавами и воротником, расшитое такими же нитями. Белые кисти обрамляли полы платья. На поясе покоился Рассвет. Серебряный кафф с серьгой обрамлял левое ухо.       На Конраде же был пурпурный жилет и белая свободная рубашка, такая же, что и на Мирае. Плечо покрывала накидка. Рука в белой перчатке лежала на эфесе Первородного.       Девушка лёгким движением вынула кисть из испачканной краской руки недоумевающего Мирая, Конрад положил руку на плечо будущего Проклятого принца.       Мирай сжал челюсть, на лице отразилась боль, словно ему в спину ударили ножом, а на смену ей пришёл страх. Пальцы, всё ещё вытянутые, но утратившие кисть, задрожали. Понимая, сколько времени прошло и сколько лекарей посетили Трею, Мирай уже догадывался о том, что скажут брат с сестрой.       — Рай… — шёпотом начала сестра. Подбирая слова, она накручивала длинные светло-пепельные волосы на палец. — Трею посетил архимаг Зариэль Эвервинд.       Слова эхом отдавались в голове. Руки Мирая безвольно повисли. Он ждал и боялся того, что дальше скажет Эст.       Интонация Эстер источала скорбь, в голосе читалась дрожь. В её глазах Мирай увидел наворачивающиеся слёзы, мышцы прекрасного лица не слушались, она сжала его руку. Всё ещё держась статно, она не могла продолжить говорить. Губы не желали размыкаться.       — Что случилось? — прошептал Мирай, горло, забывшее ощущение влаги, обдало огнём.       — От её недуга лекарства нет, — на одном дыхании сказал Конрад, он был как обычно хмур и сосредоточен, смотрел куда-то мимо, как всегда делал, когда старался сохранить самообладание.       — Эльфы скоры на поспешные выводы, — протараторил Мирай, рывком повернувшись к брату.       — Это правда, нет оснований не верить верховному архимагу, Мирай. — Конрад опустил взгляд, самообладание ускользнуло и от него. По бледной щеке потекла одинокая слеза, которую он сразу же смахнул. Это подтвердило опасения Мирая, это был первый раз, когда он видел своего брата таким.       — Значит, она… — Слово застряло в горле, которое, казалось, кто-то сжал мёртвой хваткой. — Умрёт?       Дыхание Августа участилось, а голос сорвался на крик.       — Как ты можешь верить им, брат? — от крика Мирая Эстер вздрогнула, но после подошла ближе и заключила его в объятия.       — Она не умрёт, но страданиям её не будет конца, — продолжил Конрад.       Несколько секунд Мирай молчал, осмысливая сказанное. Надежды на благополучный исход рассыпались. Вечная агония, что же ещё может желать девочка её лет. Вместо счастья, достижений, исполнения мечты — лишь постоянная боль.       — Что это такое? — спросил Мирай.       — Это не болезнь, не стихийная магия, проклятие, выбравшееся на свободу, когда последний дракон испустил дух, — ответил Конрад. — От такого нет спасения.       — Я искала в записях, многие люди время от времени неизменно страдали от этого проклятия. Одни умирали, особо стойкие сходили с ума или обрывали свои жизни, — добавила Эстер, сложив руки на груди.       — Могу предположить, что Трея умерла бы, но серебряная кровь не даёт проклятию уничтожить её. Поэтому оно лишь терзает сестру изнутри, не имея достаточно сил, чтобы убить. Зариэль Эвервинд сказал, что недуг использует её ману, чтобы воздействовать на плоть, — рассуждал Конрад.       «Заложница собственного тела».       — Как это случилось с ней? — понимая, что ответа, скорее всего, не получит, спросил Мирай.       — Никто не знает. Этот феномен не получается изучить… — сказала Эстер.       — Почему она?! Чем она заслужила эту боль? — рявкнул Мирай. Он не знал, куда себя пристроить, и оттого просто ходил взад-вперёд.       — Драконы видят, мы не властны над судьбой… — подняв глаза к небесам, сказал Конрад.       Шумно выдохнув, Мирай подошёл к мольберту и взял новую кисть. Мысли заполонила опустошительная безысходность. Груз ответственности стал в разы тяжелее.       «Должен успеть! Но успеть до чего? Конрад же сказал, что Трея не умрёт. Но чем дольше он будет работать, тем дольше будет страдать сестра, ведь так?» — тогда это всё казалось столь логичным, словно в его силах было что-то изменить. Август вновь вернулся к картине. После этого разговора он творил без сна и отдыха.       Алания и Эвари отбыли в Стилинум, чтобы проследить за подготовкой празднества дня союза людей и гномов, Израэль увяз в государственных заботах. Даже болезнь дочери не освобождала его от необходимости управлять Империей, все вокруг продолжали жить. Все, кроме Мирая.       В эти дни Израэль даже не приближался к сыну, все поручения, которые обычно исполнял Мирай, взяла на себя Амелия. Временами девушка осыпала Августа, однажды спасшего её, отборной бранью, угрожала жестокой расправой, но всё же возвращалась к поручениям.       Среди ночи к нему приходила Эстер, пурпурные глаза, подведённые белой сурьмой, покраснели от слёз. Она проводила время с Треей, играла ей на флейте, но после боялась оставаться одна, крики Треи пугали её до мозга костей. Поэтому она просто была рядом с Мираем, читала книги, наигрывала мелодии, в которых раз за разом проскальзывали тревожные ноты.       Вечером следующего дня всё закончилось.       Взгляд Августа был затуманен, столько стараний ушло во имя цели, но портрет был завершён. Дочь архимага Зариэля Лукулия Эвервинд смотрела с холста будто живая. Набросков Треи оказалось достаточно, чтобы воссоздать в точности образ её подруги. Остались последние шаги к завершению. Чёрной краской в углу картины Мирай начертил букву «Т», а рядом стал выводить символ «М», но рука дрогнула и кисть оставила длинный мазок, испортивший хвостик буквы.       — Саввани, — выдохнул Мирай, только сейчас он ощутил свободу мыслей. Точка в важной задаче была поставлена, хоть и немного смазанная. Теперь его сознание получило возможность подумать о другом. Сон постепенно заволакивал мысли, в которых стали роиться невнятные вопросы.       «Почему Трея так похожа на меня, но так отличается? У неё есть две пары клыков сверху, но магия так опасна для неё. Как вышло, что её здоровье поддалось заразе, появившейся бездна знает откуда?.. Саввани, как же плывут мысли».       Пошатываясь, он снял холст с мольберта и поплёлся к покоям сестры. В душе царили странное спокойствие и умиротворение, словно, увидев свою подругу, Трея должна была исцелиться. Помещения дворца освещали огни свечей, магических светильников, люминесцентные рисунки на некоторых стенах.       «Как может существовать неизлечимая зараза? Ещё и пришедшая прямиком сквозь тысячелетние от драконов…» — думал Мирай, вспоминая крик Треи, сопоставлял с тем, что испытал сам, когда страдал от Валлонской оспы, минуя ворота сгнившего города.       Эстер не так давно ушла, но в воздухе ещё витал сладкий запах её духов. Выйдя в коридор, ведущий к спальне Треи, Мирай услышал плач сестры, то затихающий, то усиливающийся. Звук сопровождался болезненными стонами и чем-то, что напоминало смех. А после её голос сорвался на крик. Такие звуки мог бы издавать человек, которому месфал отрывал ноги или который горел в магическом пламене. Но никак не Трея.       Сон оставил измученное сознание, а по коже пробежали мурашки. Мирай замер, шагнув назад. Теперь он понимал, о чём говорила Эстер, почему её руки дрожали, когда она описывала крик сестры. Сердце пропустило удар, и в душе зародилась борьба. Часть его хотела бежать прочь, не видеть, что стало с сестрой. Запереться в Лимбе, привести душу в норму, набраться храбрости, обрести покой. Другая часть твердила, что он должен быть рядом.       «Она ждёт, непременно ждёт… Но что для неё картина? Это сделает только больнее…» — Август в нерешительности замер, весь мир для него остановился.       Мирай взглянул на Лукулию, замершую на холсте, а после с силой ударил себя открытой ладонью по лицу. На языке ощутился привкус крови.       — Саввани, сволочь, не смей думать о том, чтобы оставить её! Это ты должен позаботиться о ней. Ты, бездна тебя дери! — прошипел он себе, а после уверенно зашагал к покоям сестры. Мимо проплыли фигуры Тиберия и Тоберона.       — Мирай, твой отец… — бросил Тиберий Августу.       — Не сейчас, — рявкнул Мирай, сорвавшись на бег.       Несколько поворотов, и он оказался у нужной двери.       Рядом, прислонившись спиной к стене, стоял Гидеон, казалось, он сейчас сползёт по ней. На нём была та же одежда, что и на Конраде днём ранее, с той лишь разницей, что вместо накидки его широкие плечи покрывал пурпурный плащ. Длинные кудрявые волосы зачёсаны назад, но отдельные локоны выбивались из общего потока. На поясе висели ножны с Иронией.       Старший Август поднял пурпурные глаза.       — Мирай, я не смог даровать ей покой… — Мышцы лица были напряжены, складывалось ощущение, что от этого даже говорить ему было трудно. Кулаки сжаты. — Я не могу сделать это, не могу сделать то, что должен старший брат.       «Мирай… Мирай… Мирай…» — собственное имя разносилось эхом среди роя мыслей и казалось чужим. Одержимый портретом, он выпал из жизни.       — О чём ты? — без особых эмоций спросил Мирай.       Гидеон медлил с ответом.       «Саввани, я уже знаю ответ… Неужели мы настолько бессильны?»       — Она… Трея желает смерти. Ей не становится легче, — озвучил догадки Мирая Гидеон.       — Не бывать этому, мы поможем ей. Мы найдём выход! — сжав плечо Гидеона, прошипел Мирай.       Гидеон опустил голову, отвёл взгляд.       Мирай подошёл к двери, на которой был вырезан молодой грифон. Подняв руку, чтобы постучать, замер, обдумывая, что произойдёт за этой дверью, как он себя будет вести. Мысли боролись с сомнениями, страх бился с желанием помочь. И всё же Мирай постучал, а после открыл дверь и вошёл.       Просторное помещение овальной формы встретило Мирая запахом лечебных трав и ароматом сноцветов, вазы с которыми располагались у окон. Несколько картин, написанных Треей и изображающих небеса с парящими в них грифонами, пейзажами Антарии, вдоль которой плыли корабли, самого Мирая на Даркнессе, закрывающего Амелию от злобной черноты, красовались среди узоров из многочисленных вьющихся растений, коими были украшены стены.       Одно из трёх окон такого размера, что Тиберий мог бы спокойно выйти в него, было завешено пурпурно-белыми шторами, расшитыми серебряными узорами. Сквозь стекло просачивался тусклый дневной свет. Солнце скрылось за вязкими серыми тучами, в которых роились десятки ветровых элементалей. На прикроватной тумбочке стояла чашка с чаем, от которой исходил едва заметный пар, и стопка из книг. Верхняя книга была открыта на середине. На полу рядом расположилась ещё одна башенка из книг, уже прочитанных Эстер Трее. На столике с большим зеркалом нестройными рядами стояли десятки разноцветных бутыльков с лекарствами, мешочков с травами и ингредиентами для зелий. Подле этой лечебной армии лежала дощечка из тёмного дерева, по краю обитая золотом и ониксом, с вырезанными на ней символами и рунами. Айнкраида покоилась в ножнах на пьедестале, установленном перед завешенной полупрозрачной пурпурной занавеской кроватью Треи.       — Рай? Почему тебя так долго не было? Я подумала, что ты оставил меня… — Трея лежала в своей постели, наблюдая за плавающим по комнате бумажным корабликом с привязанным к нему светильником, созданным Эстер. В её глазах виднелась усталость, она часто моргала и облизывала искусанные губы. На щеках высыхали дорожки, прочерченные слезами.       В руках Трея сжимала миниатюрного механического дракончика, созданного из серебра и чистого киарита Ловриком Сердцеедом по просьбе Гидеона.       — Это не так, Трея… — полушёпотом ответил Мирай, склонив голову набок и обратив внимание сестры на холст в руке с пока отвёрнутым от неё изображением.       — Это же не то, о чём… — Боль свела мышцы её тела, она зажмурилась и заскрипела зубами. Глухой, едва слышимый стон донёсся до ушей Мирая. Но вскоре девушка продолжила: — Это то, о чём я думаю?       Совладав с собой, Трея приподнялась на локтях. Чуть смуглая кожа стала бледной. Кудрявые длинные волосы были слегка растрепаны, но всё так же ухожены. На столике рядом с книгами Мирай увидел гребешок Эстер. Старшая сестра всё это время была с ней рядом, поддерживая её красоту.       Напряжение в мышцах Трея старалась компенсировать самоконтролем и стойкостью. Глубоко дыша, девушка заставляла себя игнорировать боль, навязанную недугом. Сев, она держала осанку, стараясь не выдавать своё состояние.       Мирай повернул портрет к Трее и поставил его на столик, оперев о стенку.       — Она великолепна… — выдохнула сестра. В её пурпурных глазах, окружённых тёмными тенями, горело изумление. Рот приоткрылся, а брови мило поползли вверх. — Такая же, как в жизни.       На оконном стекле стали появляться капли дождя. Тучи снаружи сгущались, а вдалеке звучали раскаты грома.

«2. Music of rain and thunder»

      Трея наклонилась и потянулась рукой к картине, но та оказалась слишком далеко. Заметив это, Мирай передал ей холст в руки. Сел рядом.       — Как я хотела бы познакомить вас, — мечтательно сказала она, в голосе чувствовалось тепло, но ладони, стальной хваткой стискивающие раму, выдавали, что она чувствует. — Вы могли бы стать друзьями…       Едва не выронив картину, Трея согнулась пополам. Сквозь сомкнутые зубы прорвался протяжный и надрывный стон, перерастающий в крик, от которого по коже Августа пробежали мурашки. Девушка была близка к тому, чтобы свернуться клубком в надежде унять боль. Но всё же она села, подтянув к себе колени и обняв их. На глазах проступили слёзы.       Дождь стал усиливаться, постукивая в окна и принося с собой прохладу.       Мирай сел рядом, взяв сестру за руку. Её тонкие пальцы были холодными и твёрдыми.       — Всё… в порядке, — с трудом сказала Трея. Подёргивающиеся губы исказились сожалением и злостью. Она смотрела в окно, словно стараясь увидеть там столь ненавистную причину недуга.       — Даркнесс опять разломал загон, снова придётся выслушивать от Кринкхольма, как плохо я его воспитал, — поглаживая руку сестры, сказал Мирай. Трея повернулась к нему и, дёрнув носом, как она часто делала, когда что-то её веселило, улыбнулась.       — Где Амелия? — спросила Трея, сильнее стиснув руку брата. Мирай слышал едва заметный скрип её зубов, но старался не подавать виду. Хотя сердце пропускало удар за ударом, а руки леденели. Бессилие старших и осознание неизбежного вселяли страх. Лимб, в котором он мог бы укрыться от страхов, обрастал липкой паутиной надежд и пугающих ожиданий.       — Собирает сведения для папы, — прошептал он.       — Соскучилась по ней… — Трею настигла очередная волна боли и она прижалась к Мираю. Всё тело её содрогалось, а с губ срывался сдавленный крик, смешанный с плачем. Мирай почти физически ощущал эту боль, сильнее к ней прижимаясь и стараясь не потерять самообладание. Впервые ему было так страшно. В Валлонии его пугало то, что уже произошло, что было кошмарно само по себе, а сейчас его пугало ожидание. Разрывающее сердце ожидание того, что Трея озвучит свою просьбу, которую она высказала Гидеону.       Мирай зажмурился, поглаживая сестру по волосам и чувствуя на своём плече слёзы.       Гром становился ближе, а дождь настойчиво барабанил по окнам, заглушая все звуки. Сноцветы мерно покачивались под дуновениями ветра. Шторы раздувались. А плывущий у потолка кораблик слегка кренился.       — Что было в Андориане? — сказал он одними губами, пересохшее горло отказалось воспроизводить звуки. Секундой позже он повторил вопрос.       — Я не помню, мы гуляли с Лу… А потом…– ответила Трея, чуть отпрянув, после её глаза округлились, а лицо вытянулось. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но потом опустила голову. — Я не помню… Я боюсь, Рай, мне так страшно.       Трея сжала руки Августа. Теперь она не могла сдержать слёзы, которые стекали к подбородку и падали на любимое кружевное платьице.       — С каждым порывом я словно забываю себя. Мои мысли путаются… — сквозь плач говорила Трея.       «Сколько времени ты выносила это?» — с ужасом осознал Мирай, что весь месяц она терпела это. Находясь на расстоянии нескольких коридоров, за несколькими дверьми, он слышал её крик, словно стоял рядом.       «Как же тогда тебе было больно?» — сколько сил она тратила сейчас, чтобы хоть как-то укрощать боль. Август снова прижал Трею к себе, заключив её в объятиях, от неё веяло духами Эстер, что часами была здесь.       Дождевая вода ручейками стекала по ставням. Гром гремел совсем близко, а среди облаков ветер болтал элементалей.       — Мы найдём лекарство… — начал Мирай, но не успел закончить.       — Я боюсь, что к тому моменту от меня ничего не останется. — Она посмотрела в глаза брата, и в них теплилась надежда, но дальше, замотав головой, она сказала самые холодные вещи, которые он ожидал от неё: — Я не хочу стать живой бездумной куклой.       — Ты не ста…       — Я уже ею становлюсь! Разве ты не видишь этого? — Трея вытерла рукавами платья слёзы, а после, глядя на портрет Лукулии, продолжила: — Я слышала слова отца Лу, я буду жить и угасать. Я буду страдать так всегда, но умереть не смогу…       Трея вновь прислонилась к Мираю. Руки дрожали, смыкаясь за спиной Августа. Вновь скрип зубов и стон, едва не переросший в крик. Несколько минут он обнимал её, гладя по трясущейся спине.       — Я не хочу этого… — отдышавшись, продолжила Трея.       — Я… — Мирай медлил, не находя слов. Так долго он работал над портретом Лу, что так и не придумал, что хотел бы сказать Трее. Быть может, картина была лишь возможностью уйти от реальности?       — Мирай… избавь меня от этого… — Слова, от коих Лимб Мирая, казалось, пошёл трещинами, сквозь которые просматривалась тьма. Он прекрасно понял, что значат эти слова, а потому не знал, что ответить. Истощённый днями труда над портретом, Мирай так и не смог найти в себе силы бороться. Лишь откладывать неизбежное.       — Я не могу… — прошептал он едва слышно.       — Разве лучше, если я годами буду лежать здесь и выть? — Они соприкоснулись с Мираем лбами, он смотрел на свои руки, в которых не было ничего, что могло бы вселить надежду в Трею, а она разглядывала механического дракончика, который помогал ей осознать, что она не брошена близким человеком. — Разве лучше, если я сойду с ума и буду вечно стонать, пялясь в потолок?       — Ты хотя бы понимаешь, о чём просишь меня? — С каждым словом, сказанным Треей, часть Мирая умирала. Кусочки души откалывались, рассыпаясь прахом.       Прогремел раскат грома. Подняв пурпурные глаза на брата, Трея вновь заговорила, вкладывая всё оставшееся тепло.       — Мне больше некого просить. Только ты дорожишь мной настолько, что сможешь сделать это…       — Трея, мы найдём лекар…       Трея коснулась кончиками пальцев лица Мирая.       — Прошу, сохрани меня в памяти такой, какой я рисовала Лу. Сохрани наши прогулки верхом по лесам, тренировки с Амелией и Тиберием, семейные вечера, ночи, когда ты читал мне «Белые листья».       — Я не сделаю этого…       Встав, Мирай подошёл к окну. В отражении он видел оскал, свою злость на самого себя. Вдалеке волновался лес, поля превращались в зелёное море, а великая Антария шла рябью.       «Почему я не могу отказать ей? Она не должна умереть вот так, в таком, саввани, возрасте».       Мирай опустил взгляд, сомкнув руки за спиной. Позади вновь послышался хрип, становящийся стоном и перерастающий в крик, от которого у Августа замерло сердце. Трея сжимала предплечия, всё ещё борясь с болью.       «Сколько она ещё так будет мучиться? Моя Трея… Даже верховный архимаг эльфов не смог сказать, что это. Что мы сможем? Сколько ей придётся терпеть прежде, чем мы найдём спасение?»       Мирай посмотрел через плечо на сестру. По её щекам вновь катились слёзы.       «Кто ещё ей сможет дать покой?»       Он сделал шаг к сестре. А потом ещё один.       «Прав ли я?» — под шум дождя рука Мирая легла на рукоять Айнкраиды.       «Она надеется на то, что моя рука не дрогнет…» — Айнкраида, «Дарующая покой» на языке первых эльфов, приятно тяготила руку. В лезвии с алым узором отражались всполохи молний. Гарда в виде спящего грифона символизировала умиротворение. Клинок был полной противоположностью Валлонии.       Подойдя к кровати, Мирай сел рядом с Треей, взяв её за руку. Девушка лежала в ореоле своих кудрявых пепельных волос, с почти искренней радостью смотря на брата. В глазах же её застыли слёзы.       — Прости меня, Рай. Мне так… — Она сглотнула подошедший к горлу ком. — Так жаль…       — Мне тоже… — вновь зажмурившись, прошептал Мирай.       «Ты — её надежда», — указал он себе.       — Пообещай, что позаботишься об Эст. Пусть она исполнит наши с ней мечты, — прошептала Трея, касаясь рукой щеки Мирая, отодвигая с его лица пепельные пряди.       Слова сестры разрывали душу Мирая на части, но он держался. Он должен был быть её надеждой.       Прикрыв своей рукой ладонь Треи, он прошептал:       — Клянусь.       — Могу я попросить о невозможном? — Она посмотрела сначала на механического дракончика, потом на бумажный кораблик, парящий по комнате, а потом в глаза Мираю.       — Всё что угодно… — ответил он, поднимая Айнкраиду и направляя острие на сердце Треи.       — Улыбнись.       Несколько долгих мгновений, отмеченных сотнями ударов капель дождя, он обдумывал сказанное. А после, приложив огромное усилие, со второй попытки улыбнулся так, как улыбался в минуты их счастья.       — Я люблю тебя, Мирай, — сказала Трея, отчего Мирай едва не потерял самообладание.       — И я тебя люблю, — ответил он одновременно с раскатом грома, который скрыл звук рассекаемой лунным серебром плоти.       — Всегда буду любить, — повторил Мирай, стараясь поддерживать улыбку, хотя по его щекам поползли слёзы.       С губ Треи потекла полоска серебряной крови, но она так же улыбалась, наконец, освободившись.       Пока в глазах Треи была жизнь, Мирай улыбался. Одна рука сжимала ладонь сестры, а вторая сомкнулась на рукояти Айнкраиды. Одним движением он оборвал важную для себя жизнь. В душе разлилась пустота, и накатило осознание.       Трещины Лимба стали истекать чернотой. Дождь не собирался прекращаться, став свидетелем смерти Треи.       И когда взгляд Треи замер, пришла и мысль о том, что назад пути нет…

«Треи больше нет».

      Слёзы было уже не остановить. Он опустился, обнимая сестру, в полной мере осознавая содеянное. Он не слышал своих рыданий, своего истошного крика. Всё это тонуло в монотонной мелодии дождя.       На его крик прибежали Гидеон и Конрад. Оба замерли не в силах подступиться к Мираю, что, обняв Трею, сжимал рукоять Айнкраиды.       Следом за сыновьями в помещение вошёл Израэль. Он что-то говорил, что-то кричал, но эти звуки казались такими далёкими. Мирай поцеловал сестру в щёку и закрыл её пурпурные глаза. С этим действием он убил сестру, убил её мечты, убил часть себя. С одним движением в нём что-то погибло, оставив живую оболочку. Опустошённое сознание подкидывало фантомов, отражение Мирая двоилось в отражении на лезвии Айнкраиды. Его взгляд казался странным, будто безумная фантазия.       Израэль Август, так и не убедивший братьев уйти с дороги, выхватил Господство из ножен. Но Гидеон и Конрад не отступили. Они вновь преградили ему дорогу, наставив на него Иронию и Первородного.       — Ч-что вы творите? — задыхаясь, сказал Израэль. Не сумев дойти до Мирая и Треи, он упал на колени. — Почему? Почему вы это делаете? — спросил он, закрывая лицо.       Гидеон присел рядом, опустив голову, и процедил:       — Покой Трее должны были даровать мы с тобой. Ты не притронешься к Мираю…       Позже при свете свечей, когда боль утихла настолько, что вернулся дар речи, Израэль сказал Мираю, что эта девчонка, Лукулия Эвервинд, — последняя из эльфов, с кем общалась Трея. После этого Трею охватил недуг. Это её рук дело.       — Это ложь, — ответил тогда Мирай.       — Ты должен поверить, — твердил Израэль.       Разговор был долгим и болезненным. Тогда Мирай осознавал бессмысленность мести. Эту утрату месть не восполнит. Но слова Израэля Августа были как всегда убедительны и кололи в самое сердце…       И Мирай поверил…

***

«3. O, Valhalla»

      Решётчатые ворота с противным лязгом поднялись, впуская вереницу закутанных в рваные плащи рабов. Под гул барабанов и забористое пение по длинному прямому коридору они катили перед собой тележки, наполненные остатками «выступления». По металлическим колёсам струилась кровь, смешанная с мозгами, желчью и прочими жидкостями. Зловоние волнами обдавало Мирая, который, со скучающим видом наблюдая, пытался посчитать вошедших, но прекратил, когда заехала тридцатая телега. Процессия двигалась ещё долго.       Порой части тел людей, эльфов, гномов, тавров, котейнов или араней падали на пол. Их подбирали мелкие горбатые существа, отдалённо напоминающие людей. Бесформенные балахоны не позволяли рассмотреть их, речь была набором бессвязных звуков. Остатки тел они прятали в своих одеяниях и убегали прочь.       Заключали процессию несколько больших тележек с трупами мантикор, милров, мясных големов, странного вида гомункулов, горных ольфов. На теле многих Мирай отчётливо различал вмятины, оставленные исполинским… молотом? Последней с арены вывезли крупную ламансу.       — Никогда не думал увидеть ламансу вживую… — прошептал Мирай, наклонив набок голову.       — Я бы не сказал, что вживую, — прыснул Труп, бродящий кругами вокруг Августа.       — Лучше так, чем оказаться с живой такой на арене. — Пожал плечами Мирай. Пробегающие мимо существа с опаской и недоумением смотрели на Проклятого принца, бхарии же вообще не подавали признаков жизни.       — О-о-о-о, ты лучше подумай о том, что скоро нам придётся бодаться с той падлой, что убила ламансу. — Положив подбородок на плечо Мираю, покачал головой Труп. Мирай чувствовал волнение и предвкушение демона, воды Лимба пропитывались жаждой насилия.       — Ну убьют меня… Можно подумать впервые. — Скривился Мирай. Из одежды у него остались только чёрные штаны и пояс, на котором ранее висели ножны с среброкровыми мечами. Бхарии окружали его, препятствуя любым попыткам побега. Вся стена напротив представляла собой одну огромную стойку с оружием. Среди десятков копий, мечей, луков, шестопёров и прочего арсенала одиноко красовалась Айнкраида.       Длинный коридор вёл к арене, откуда продолжали выбегать прислужники унии, готовящие «сцену» для нового представления.       — А если бы ты согласился присоединиться к Султану, ничего этого не было бы.       — Заткнись, — буркнул Мирай. Перед глазами всё ещё стоял душераздирающий сон, мышцы ныли, пальцы покалывало постепенно усиливающееся предвкушение схватки. — Я не намерен бороздить свои воспоминания.              — А помнишь, что говорил Гидеон тогда, в тюрьме Ифарона?       — Сколько можно мне хрен в уши вкручивать… — прошипел Мирай.       — Твой черёд! — гаркнул приближающийся Первый бхарий Рондриг. — Выбирай оружие и иди на арену.

***

      Створки врат распахнулись и толпа взревела. Горячий влажный воздух, сочащийся потом и кровью, встретил Августа. Луны взирали с ночного неба ледяным равнодушным взглядом. Пламя факелов и подпитываемые могущественной магией фонари освещали поле боя, устилая его глубокими тенями.       Арена Авластина — огромное плато, окружённое трибунами в десяток ярусов. Высокие стены отделяли гладиаторов и зрителей. Место тысяч сражений было пронизано смертью, запятнано ошмётками кожи и внутренностей, усыпано оружием и кусками брони предыдущих участников. Несколько полуразрушенных статуй, арок и стен представляли собой всю архитектуру арены.       Барабанщики в жёлтых плащах с капюшонами отбивали чёткий ритм, женщины в таких же одеждах играли на арвинах и странных вытянутых подобиях флейт. Поочерёдно некоторые из них дополняли музыку своими голосами. Пение звучало будто похоронная молитва. Но вскоре и толпа присоединилась к ним, вторя музыке.       На трибунах были видны ложи Султана и глав четырёх домов унии. Окружённые свитой и знамёнами, владыки Авластина вершили судьбы победителей и выживших побеждённых.       — Сегодня! Соперником чемпиону Града Шатров станет наш особенный гость! Живая легенда! Последний из древнего рода, Валлонский вестник, он же Зверь Лукреции! Мирай А-а-август!!! — взревел глашатай Маркиза.       Тысячи глоток приветствовали идущего на смерть.       — Звучит же! — крикнул Труп, он плыл рядом, сияя трепетом и жаждой. Место бойни насыщало его.       — Ничего подобного, — отмахнулся Мирай. Август чувствовал на себе пристальный оценивающий взгляд Султана.       — Думаешь, он смотрит? — усмехнулся Труп.       — О да, без сомнения — он смотрит.       — Ставки делают, — заметил Труп, рассматривая толпу.       В центре поля на возвышении стоял чемпион Крул Рари. Высокая фигура с телом лошади. Огромные мышцы бугрились под тёмной кожей, расписанной разного вида белыми символами. Грудь закрывал тяжёлый вороной нагрудник. На плечах держалась крупная конструкция из металла и бивней неизвестной твари. Шлем с боков венчало два рога. Лошадиное тело тоже было закрыто бронёй, усыпанной сколами и царапинами.       — Я так подумал, — почёсывая затылок, проговорил Труп. — В сравнении с этой тушей, ты совсем хлюпик.       — В таком сравнении кто угодно будет хлюпиком, — буркнул Мирай. В какой-то момент Август заметил, что шагает в такт барабанам, а музыка будоражит сознание, пробуждает ростки ярости.       — Молот Султана! Зверь Лукреции! Две легенды! Два чудовища, достойные славы! Но на этой арене может быть лишь один чемпион! И сегодня отсюда выйдет живым только один! Именно он получит всю славу и привилегии! Сегодня у вас одна цель и ноль правил! Вы должны отправить соперника к праотцам! Так пусть начнётся эта битва! — перекрикивал скандирующую толпу глашатай.       «Саввани, кажется, у меня сейчас шея сломается от такого количества пафоса на ушах», — невесело язвил Мирай, всё же чувствуя прилив адреналина. Сердце стало биться быстрее, а дыхание участилось, пальцы покалывало предвкушение битвы, отражаясь на губах Августа кривой непроизвольной улыбкой.       Тавр поднялся на дыбы и затрубил в рог. Музыка затихла, чтобы уступить место новому реквиему.

«4. Bestial Sanctum»

      — Один ты не справишься… — сказал Труп.       — Это мы посмотрим, — рявкнул Мирай, выхватывая Айнкраиду из ножен.       Вслед за тавром затрубили музыканты, теперь в руках некоторых были горны, а после они вновь ударили по барабанам. Четыре тролля, покрытых тёмно-жёлтыми одеяниями присоединились к ним, орудуя на исполинских барабанах.       Тавр взял молот в две руки повернулся к Мираю, встав в боевую стойку. По металлу оружия побежали искры. Глубокие тени от конструкции на плечах скрывали его лицо, но в глазах отражалось алое свечение молота.       «О да! Ещё и кувалда заколдованная…» — выдохнул Мирай, чувствуя, как по коже бегут мурашки.       В такт музыке тавр стал надвигаться на Августа.       «Сблизиться и перерезать сухожилия, тогда можно будет откромсать ему голову», — промелькнуло в голове Мирая. Отдаляться от него было бы самоубийством. Тавр в любом случае быстрее человека, а длинный двуручный молот давал ему преимущество на дистанции. Броня закрывала важные части тела.       — Действуй, Проклятый принц, докажи всем, что твоя задница не из нежного зефира, — с видом квалифицированного эксперта, сказал Труп.       — Саввани! — Мирай пошёл навстречу, с каждым шагом ускоряясь. Толпа гудела, видя, что Август идёт в лоб на столь превосходящего его противника.       Вскоре он перешёл на бег, готовя манёвр.       Тавр замахнулся молотом. Металл пронёсся там, где мгновение назад была голова Августа. Мирай же быстрым движением поднырнул по удар, но свалился на землю, когда по его телу пробежали искры.              — А-а-а-а-а! — закричал Труп. Спину Августа обдало жгучим холодом, а следом колючим жаром.       Мирай на бессознательных инстинктах перекатился, едва не попав под копыта. Следом за молотом полетело металлическое древко. Мирай отвёл в сторону удар Айнкраидой. По мышцам промчалась волна боли. Отдышаться или отойти от воздействия искр не получалось.       Следующий удар вновь промелькнул над самой макушкой. Но тавр не был бы чемпионом, не имея ничего в запасе, кроме простых выпадов. Используя инерцию своего орудия, тавр подпрыгнул и ударил молотом по Августу.       В неловком пируэте, испорченном ударной волной, Мирай едва ускользнул из-под удара. От орудия осталась воронка.       Молот вновь провыл рядом, ещё удар и ещё. Некоторые Мирай отводил Айнкраидой, осыпая песок искрами и шипя от боли, наносимой алой энергией орудия тавра.       Чемпион сделал резкий выпад рукоятью, зацепив Августа за плечо. Последовал ещё один выпад. Проскочив под ним, Мирай сделал несколько рубящих взмахов, но тавр вовремя отшагнул, и меч оставил лишь царапину на открытой части торса.       Крутанувшись, чемпион ударил задними копытами, а после по широкой дуге пустил молот. Август вновь уклонился. А последовавший удар рукоятью отвёл Айнкраидой.       Тавр не прекратил натиск, ударив в этот раз передними копытами и молотом, словно копьём, заставив Мирая отскочить назад. От первого удара Август увернулся, но прямой тычок молотом попал прямо в цель. Мирай отлетел, прокатившись по песку. Воздух выбило из лёгких, а мышцы пылали.       Чемпион ударил по земле и от молота, подобно ветвям дерева, разошёлся узор, сверкающий молниями энергии. Яркие вспышки пролетели вдоль всего узора. Едва заметив, Мирай вскочил и в несколько длинных прыжков, сделав сальто, отдалился от ревущего узора.       Когда энергия утихла, Мирай увидел приближающегося тавра. Тот медлил, давая сопернику отдышаться. Музыка становилась громче, а толпа вопила.       — Что это? Это не сраная магия! — Откашливался Труп. Его лицо исказилось, глаза ошалело смотрели на тавра.       — Он не колдует, его, саввани, молот зачарован хер знает чем. — Ноги Августа подкосились, и он упал на одно колено, опираясь на Айнкраиду. Мышцы всё ещё подрагивали, болью одёргивая тело.       Тряхнув головой, Мирай с трудом поднялся и вновь пошёл вперёд. Скрипя зубами, он превозмогал мощь, склонившую его.       Тавр перешёл на галоп, замахнулся и ударил, прочерчивая в воздухе алую дугу. Мирай отскочил за статую, что оказалась поблизости. Молот вдребезги разнёс камень, поднимая тучу пыли. Осколки полетели, словно шрапнель гномьей гранаты. В облаке от разрушения Мирай пронёсся сбоку и замахнулся мечом, чтобы отрубить Тавру заднюю ногу, но тот остановил его древком молота. Реакция у него была на высоте. А следом полетел и сам молот, вновь обдавая Августа снопом искр.       Сделав кувырок, Мирай ушёл с линии удара, а после в несколько прыжков снова сократил дистанцию.       Поднырнул под удар кулаком и сделал выпад, оставив на торсе Тавра ещё один порез. По тёмной коже потекла кровь, но естественная защита тавра не позволила серебру глубоко рассечь плоть. Следом Мирай нанёс быстрый укол в живот, но Тавр остановил меч, схватив лезвие рукой. Серебро окропилось кровью. Громыхнул молот, упавший на песок.       Мирай сделал рывок, давя весом на меч, пытаясь всё же достать цель, но Исандо держал клинок мёртвой хваткой. Мирай поднял взгляд. Тавр был невозмутим. Он смотрел на Мирая сверху вниз, словно на надоедливое насекомое, но во взгляде читалось что-то среднее между сочувствием, жалостью и презрением. Ноздри тавра раздувались, губы были сжаты.       Не дав Августу среагировать, тавр сразу же нанёс тяжёлый удар в челюсть, в живот и, схватив Мирая за руку, швырнул его в полёт.       Пролетев, как Августу показалось, полсотни метров, он впечатался в стену разрушенного строения на периферии арены. В ушах звенело после удара. Губы приняли серебряный цвет от крови. Спина и мышцы торса саднили. В глазах двоилось. Упав на землю, Мирай перевернулся на живот и поднялся на локтях, выплёвывая кровавый сгусток. Сделав неуклюжее движение рукой, Мирай упал на бок, плечо было вывихнуто.       — Кажется, победитель этой ночи определён! — прокричал глашатай, и часть толпы вторила ему, другая же половина негодуя загудела.       Глотая воздух, словно утопленник, Мирай всё же сел на колени, держась неповреждённой рукой за голову. В висках пульсировало, а время будто остановилось.       Звон упавшего на землю меча больно резанул по ушам. Перед Мираем лежала Айнкраида. А тавр, держа молот в руках, смотрел на него, ожидая, пока недобитый противник поднимется.       — Ах ты ж, саввани, падла… Издеваешься?! — прошипел Мирай, вытирая кровь с подбородка. Воды Лимба кипели. Оглушённый Труп жаждал насилия, что примешивалось к ярости, бушующей в Мирае. Август невесело засмеялся, поднимаясь с колен.       — Ты ещё не сдох? — рявкнул Мирай, мотнув головой.       — Не дождёшься, — провыл Труп.       — Попробуешь полностью подчинить меня, я выдеру тебя из своей души, — постепенно погружаясь в воды Лимба и впуская в себя демона, сказал Мирай.       — Какой пыл, неужели ты хочешь использовать меня? — прищурившись, оскалился Труп.       — Нет — порвать его вместе с тобой. — Губы Мирая растянулись в хищной улыбке, бледные пальцы сомкнулись на рукояти Айнкраиды.       — Какое рвение… — почувствовав власть над общим телом, сказал демон. В отражении на клинке Айнкраиды Мирай увидел проявляющийся в глазу второй зрачок. Зубы заострились, а когти на руках стали длиннее и крепче.       — Вы только посмотрите! Наш гость всё ещё не побежден! Не сломлен! — прокричал глашатай.       Во взгляде тавра стали появляться недоумение и непонимание.       Вонзив в землю меч, Проклятый принц схватился за плечо и рывком вправил его. Губы растянулись в широком оскале.       Схватив Айнкраиду, Мирай/Труп зашагал к тавру.       — Sentire metus/Sentire metus, Чемпион Султана Исандо! — прорычал двумя голосами Проклятый принц.       Сделав пару шагов, Август сорвался на бег. Труп высвободил потаённые резервы тела, усилил контроль над мышцами, заблокировал болевые рецепторы. Теперь Мирай не просто бежал — летел навстречу замахивающемуся Тавру. Приблизившись, Мирай высоко прыгнул, оттолкнулся от пролетевшего под ним молота, перескакивая Тавра и приземляясь тому на плечи. Айнкраида блеснула в зареве арены, меч свистнул, нацеленный на шею Исандо. Но тавр схватил Мирая за ногу, рывком стягивая с себя, замахнулся, стараясь как следует приложить оппонента о землю, но тот с хрустом развернулся, выворачивая себе лодыжку и нанося сильный удар чемпиону в лицо.       Хватка Молота Султана ослабла, позволив Мираю выскочить.       Не дав тавру опомниться, Август нанёс серию рубящих взмахов. Броня упала с левого плеча Исандо, а на коже остался порез. Очередной удар расколол шлем. По виску потекла кровь, но тавр даже не заметил этого.       Перехватив молот, чемпион ударил снизу, оттесняя Проклятого принца, но тот подпрыгнул и, используя инерцию молота, взмыл в воздух. Сделав сальто, Мирай приземлился поодаль от тавра.       Прикосновение зачарованного орудия огнём отдавалось в теле, но Мирай не обращал внимания. Труп рычал, вырываясь, чтобы пуститься в новую атаку. Чары на молоте стали слабее.       Оскал Августа растянулся от уха до уха. Одним движением он восстановил ногу, а после, дразня противника, стряхнул пыль с плеча.       Поморщив нос, тавр утёр кровь и ударил себя в грудь, а потом сорвал оставшуюся броню. Доспех с грохотом и звоном упал на песок. Толпа скандировала в предвкушении грядущей развязки.       Не сговариваясь, оба пошли по кругу, создавая напряжения и нагнетая исход.       Мирай вращал одной рукой меч. Тавр же вцепился руками в молот и не сводил с Августа взгляда.       — Вот он, Зверь Лукреции! Сможет ли Молот Султана одолеть этого одержимого?! — подливал масла в огонь глашатай.       Тысячи глоток оглушительно заревели.       Миновав круг, Мирай на мгновение замер, а после на одной ноге качнулся назад, будто готовый упасть, но вместо этого сорвался с места и с ошеломляющей скоростью помчался к тавру.       Чемпион сначала ударил рукоятью. Август подкатился под прогудевшее древко, отвёл ещё один выпад, уклонился от удара молотом.       По коже тавра струился пот, а грудь его часто вздымалась, но он стоял, готовый биться насмерть.       Мирай, промелькнув в замысловатом манёвре, приблизился, увернулся от очередного удара и в ответ рубанул наотмашь в сторону лица тавра. Сделав грациозный пируэт, Август проскользнул под провывшим рядом молотом и, в два прыжка оказавшись на расстоянии досягаемости, нанёс несколько колющих ударов, заставляя тавра пятиться, а после сделал рубящий удар, едва не оттяпав руку Исандо. Инстинкт сработал быстрее, и чемпион уронил молот, оберегая конечность.       Оружие, оставшееся без поддержки, со звоном упало.       Удар в грудь копытом откинул Мирая. Но тот, моментально восстановив равновесие, вновь полетел вперёд, делая пируэт и широкий взмах.       Исандо же, припав к земле, схватил копьё и атаковал в ответ.       Август перехватил оружие, хоть то и вонзилось в плоть. Тавр же увернулся от удара, схватив руку Мирая.       Не теряя времени, Проклятый принц рукой переломил древко, выдернул оставшуюся часть из собственной плоти и ударил ей же в ответ. Металл пробил ладонь Исандо, которой тот попытался закрыться.       Тавр вновь попробовал швырнуть Мирая, но тот при попытке это сделать ударил Исандо в лицо, вырвавшись в полёте из хватки и широким взмахом оставив глубокий порез на груди чемпиона.       Тавр стал, пошатываясь, пятиться к молоту, поглядывая на своё оружие, как на последнюю надежду на спасение. Проклятый принц же приближался, покачивая Айнкраидой.       Собравшись с силами, тавр метнулся к оружию и пригнулся, хватая древко, но тут же получил тяжёлый удар ногой в шею, а следом и в лицо. Потеряв равновесие, чемпион пал на землю. В следующую секунду рядом с головой тавра в землю вонзилась Айнкраида, а сам Мирай вскочил ему на грудь.       Часть толпы негодующе загудела, другая часть закипела рёвом и удовлетворённым криком.       Во взгляде тавра не было горечи поражения, но была печаль сожаления. В отражении на лезвии среброкрового меча тавр видел не свою смерть, а гибель той, за кого он бился.       С трибун кто-то, надрывая голос, требовал смерти проигравшего, зрители предлагали вспороть живот, обезглавить тавра. Постепенно все голоса сливались в один, раз за разом твердящий:       — Смерть! Смерть! Смерть! СМЕРТЬ!!!       Султан поднялся со своего места. Задрав подбородок, он смотрел на Мирая, ожидая его действий.       Мирай перевёл взгляд на Исандо. Рука легла на рукоять Айнкраиды.       — Защити Фрейз, она единственный луч света в этой бездне, а меня убей, — выдавил Тавр, отдавшись на волю победителя. Гора мышц обмякла на земле, прерывисто дыша и истекая кровью.       — Саввани, заткнись! Я не собираюсь плясать под их дудку и делать то, что они говорят, — фыркнул Мирай, убирая меч в ножны.       — Тогда они убьют и меня, и тебя, и…       — Из обыкновенной вредности я отказываюсь убивать этого тавра, — прокричал Мирай зрителям. Султан прищурился одним глазом, показывая бессмысленность этой выходки.       Трибуны замолчали, когда властитель поднял руки. Музыка стихла.       Ухмыльнувшись, Маркиз заговорил:       — По законам города Шатров, одолев соперника на арене и сохранив ему жизнь, победитель становится хозяином побеждённого. Соответственно, мой чемпион теперь твой раб, юный Август. Но вот неувязочка: иметь рабов могут только члены домов, а чтобы властвовать над рабом-чемпионом, нужно быть главой дома или хотя бы приближённым. У тебя есть свой дом? Или кто-то из глав примет тебя под своё крыло? Нет, никто? В таком случае поверженного разделят между собой главы остальных домов.       — Август, защити Фрейз… — вновь подал голос тавр.       — О себе бы подумал.       — Весь город увидел, на что способен Проклятый принц. А потому у тебя два пути. Присоединиться к нам или отправиться туда, откуда мы тебя вытащили, — сказал Маркиз, чуть подавшись вперёд.       Несколько мгновений Мирай обдумывал слова Султана, но после…       — Неужели кто-то здесь, называя меня Зверем Лукреции и прочими прозвищами, думает, что я боюсь смерти? Давайте же, смельчаки, спускайтесь!       «Коней-то попридержи, я рад хорошей драке, но с такими заявочками поаккуратнее».       «Что это? Ты боишься?»              «Пекусь о том, чтобы твои пурпурные глазки тебе на задницу не натянули».       — Саввани, какая забота, — прошипел Мирай, поймав на себе недоумевающий взгляд Исандо. — Не смотри на меня так, Исандо, я не сумасшедший. Просто люблю сам с собой общаться.       Сложив руки на груди, Мирай ждал реакции Султана. Ожидание длилось недолго, усмехнувшись, Маркиз кивнул глашатаю, а после главам своих домов.       — И кто же теперь поставит на место непокорного Августа?! Крул Рари приглашает смельчаков! — завопил глашатай. Султан поставил ногу на невысокое ограждение своего ложе, на его лице сиял азарт, жестокая и игривая радость чему-то новому. Музыканты забили в барабаны, отбивая ритм мелодии, под которую с арены вывозили трупы. — Драконы узрят этот день! Но сегодня ещё и Пылающая дочь Гануга бросит вызов Зверю Лукреции!       «Пылающая дочь? И где эта горячая девчонка?» — рассмеялся в мыслях Труп.       — Эту девчонку зовут Амелия Валентайн, — прошептал Мирай, вспомнив, как та называла себя в редкие минуты задорного общения.       Позади от ложи Гануга приближалась девушка в свободной красной рубахе, прижатой плотным корсетом. Огненно-рыжие волосы и такой же плащ колыхались в такт её шагам. Тёмно-голубые глаза с угрозой сверлили Августа. Губы были напряжены, а слегка вздёрнутый нос пересекало несколько морщинок. Ритуальный порез на щеке подтверждал её принадлежность дому.       Повернувшись к ней, Мирай положил руку на рукоять Айнкраиды. В душе разливалась смесь облегчения и опаски. Вопреки всему Валентайн была жива, хотя Август и видел, как пуля пробила её грудь, но она приближалась явно не для того, чтобы обнять брата по несчастью.       «Может, она так рада тебя видеть?»       В опровержение мыслей демона Амелия сорвала плащ и бросила его в свободный полет. Выхватив из-за спины Валлонию, сделала ею несколько взмахов. За правым плечом вспыхнуло крыло из чистого пламени, а следы её шагов стали тлеть.       — Нет, я бы не сказал, что она рада меня видеть. — Мирай встал в стойку. Приближаться было совершенно глупо, по опыту тренировок он знал тактику Валентайн. Она сама шла в атаку, используя свою огненную магию, которая вразрез со статистикой нещадно жгла Мирая, чем не могли похвастаться другие маги.       «Я не желаю её убивать, понял?»       «Ладно… Нет так нет…»       Ритм музыки ускорился, а толпа снова загудела.

«5. Odinn»

      Сделав несколько быстрых шагов вперёд, Валентайн исчезла во вспышке пламени.       «Слева!» — вскрикнул Труп.       Мирай отскочил в сторону, через мгновение перед ним просвистело лезвие Валлонии, оставляя за собой огненный шлейф.       Развернувшись, она выдала серию рубящих ударов. А после завершила взмахом крыла.       Несколько отступив, Мирай едва уклонился от возникшего из пылающей вспышки среброкрового меча.       Валнетайн исчезла в огне, появившись позади, напоровшись на выпад Мирая.       Музыку пересекал лязг мечей. Они бились на равных, почти танцуя.       С каждым выпадом соперницы, кожу Мирая обдавало жаром. Шипя от жгучей боли, он продолжал парировать знакомые ему удары, ожидая, когда она оступится.       Действия казались заученными, будто вырванные из какой-то методички. Оба они словно разыгрывали прописанную заранее партию.       Наконец момент настал, Амелия нанесла колющий удар в, казалось бы, открытый торс Мирая, но Август проскользнул вдоль лезвия, позволяя прочертить на своей груди шипящий от жара порез. Нанёс удар по локтю, а после с разворота ударил Айнкраидой в грудь Пылающей дочери. Опыт твердил, что Валентайн увернётся и ударит в ответ мечом или вспышкой огня, как всегда делала, но сейчас она попыталась сделать что-то иное и Айнкраида с хрустом пронзила грудь.       «Нет…» — выдохнул Мирай, понимая, что сделал. В сердце похолодело. Крик толпы на фоне слился в сплошной белый шум.       Круглыми глазами с приоткрытым ртом, жадно хватая воздух, он смотрел, как Валентайн наклоняет набок голову, кладёт руку на гарду Айнкраиды и сильнее вгоняет меч в свою грудь.       — И снова холод в твоих глазах… — Гарда в виде спящего грифона упёрлась в её плоть. Амелия дёрнула щекой. Голос стал надрывным и сочащимся обидой. — Сколько ещё раз мне нужно умереть, чтобы ты обратил на меня внимание?       Схватив руку Августа, она обдала её нестерпимым жаром.       Второй зрачок исчез из глаза Августа. Труп завизжал, заглушая всё вокруг. Пальцы соскользнули с рукояти Айнкраиды, а Мирай рывком отпрянул. Амелия перехватила Айнкраиду и в несколько движений приблизилась, нанеся рубящий удар в шею Августа.       Зазубренное лезвие замерло, едва касаясь кожи.       — К чему ты это делаешь?! Почему ты постоянно ищешь смерти, бездна тебя дери! Тебе предлагают абсолютно всё, а ты лишь это портишь, ставишь чужие жизни под угрозу ради своих амбиций, — прорычала Амелия, часто моргая. Рука её дрожала, готовая срубить голову Проклятому принцу.       Мирай не нашёл слов, оправдания у него не было. В голове стоял скулёж Трупа. Рука горела огнём, на запястье остался ожог в виде ладони Валентайн. Август отвёл взгляд.       — Ты пощадил тавра, он принадлежит тебе, и ты всё же противишься воле Султана. Даже, мать твою, не думая о том, что эта груда мышц сдохнет теперь без тебя.       — Прикончи, если я так тебе противен, — прошептал Мирай, но в ответ получил удар под дых. Рука Валентайн легла на его горло, набирая жар.       — Я с тебя кожу сдеру за такие просьбы! — прорычала она, глядя прямо в глаза Мираю.       — Тогда чего ты хочешь от меня?       — Встань в ряды унии.       «А о чём ты меня просишь? Примкнуть к злейшему врагу отца и всей Империи?»       «Я хотел бы, чтобы Валлония разила во имя того, кто её достоин», — сказал Гидеон, покидая темницу Августа в Ифароне.       «Разве Маркиз достоин? Что ты, саввани, имел в виду?»       — Почему я должен согласиться?       — Потому что я тебя прошу.       «Валлония должна разить для меня самого или во имя Валентайн? Что ты хотел сказать? Что я должен сделать? Могу ли я ей доверять?»       — Неужели я зря вернулась с того света? Хотя бы сейчас, когда ты умер для всех, сжёг мосты, обрати на меня внимание!       «Должен ли я предать грёбаную Империю и свои, саввани, принципы ради неё?»       — Валентайн… — начал Мирай, подбирая слова.       — Я всегда была на твоей стороне. Встань теперь ты на мою… — Валентайн отпустила Мирая, толкнув ему в руки Валлонию. Выдернув из груди Айнкраиду, она села на тело тавра, что смотрел на звёзды, сожалея о чём-то своём.       Мирай упал на одно колено, опираясь на Валлонию. Поднял взгляд на Султана.       — И что же, Зверь Лукреции? Неужели эта дева убедила тебя встать под мои знамёна?       — Проклятый принц будет биться под твоим знаменем, Султан Авластина!.. — склонив голову и прикусив губу, прокричал Мирай.       Голос Султана был глубоким и довольным:       — Тогда пусть Авластин рукоплещет рождению нового дома!!!