Тлеть

День, когда Кайя впервые увидел Дилюка после трёх лет разлуки, был таким солнечным. Кли прыгала по мощёной дороге, стараясь не наступать на стыки камней, одной рукой сжимая Додоко, а второй — ладонь Кайи. Она болтала о том, где хочет погулять, перечисляя уже второй десяток мест. В этот раз заточение в темнице затянулось, так что Кайя прекрасно понимал её нетерпение. И всё же, едва заметив очень знакомую фигуру, он замер, не в силах сдвинуться с места. От одного взгляда на эти алые волосы, в ярком свете казавшиеся пылающими, от макушки и до груди прокатилась волна ледяного ужаса — всего на секунду, длящуюся словно вечность. У Кайи всегда перехватывало дыхание, стоило увидеть среди толпы людей кого-то похожего, но в этот раз он моментально понял, что не ошибся. Дилюк изменился: стал выше, шире, крупней, даже одет был совершенно иначе. И лицо — раньше Кайя и представить не мог улыбчивого, жизнерадостного Дилюка с таким каменным выражением. Но, без сомнений, это был он. Дилюк прошёл через главные ворота, не обратив никакого внимания на Свена и Лоуренса, стоящих на страже, не удостоил их даже взглядом. Кайя и не считал, что его встреча с рыцарями может пройти как-то иначе, но это укололо как что-то личное. А заметив его самого, Дилюк на секунду сбился с шага и, словно взвесив все за и против, коротко кивнул. Просто кивнул. Не то чтобы Кайя ждал чего-то иного. Точно не объятий, слезливых приветствий и клятвенных обещаний никуда больше не уходить. В конце концов, за все эти годы Дилюк ни разу не написал — как ещё яснее он мог дать понять, что не заинтересован в общении? Кли подёргала Кайю за руку, задрав голову: — Почему мы остановились? — спросила она и перевела заинтересованный взгляд на Дилюка. — А кто этот хмурый дядя? — Это… — У Кайи ушло несколько секунд на то, чтобы совладать с голосом. Он вовсе не дрожал. — Это один мой старый знакомый. Какая встреча, мастер Дилюк! Как это в городе ещё не устроили праздник в честь вашего возвращения? Скорее расскажите действующему магистру, такое событие нельзя оставлять без внимания! Дилюк поморщился, бросил: «Я занят», и направился в сторону таверны. Глупо было смотреть ему вслед, точно ожидая, что он одумается, обернётся и скажет что-нибудь ещё — хоть что-то. Кайя и не смотрел. Он сжал ладошку Кли, на секунду прикрыл глаза и улыбнулся, как и должен был улыбаться девочке, которая столько времени мечтала с ним погулять. — Прости за заминку, принцесса. Так куда, говоришь, ты хочешь пойти первым делом?

⟿

Любопытно, как легко оказалось разрушить то, что строилось с таким трудом. За три года Кайя прошёл долгий путь от полного непонимания, как дальше жить, до хотя бы подобия гармонии с собой. Первые месяцы были худшими: при виде собственного обнажённого тела, расчерченного заживающими ожогами, к горлу подступала тошнота, а слёзы переставали течь только после получасовых рыданий в голос, во время которых Кайя никак себя не контролировал. Он раздирал травмированную кожу, ещё сильнее уродуя шрамы; выл, сжавшись в клубок и раскачиваясь из стороны в сторону; забивался в угол комнаты, в панике глядя, как в стороны по стенам расходился морозный узор. После истерик легче становилось совсем ненадолго. Даже не то чтобы легче — скорее просто никак. Всё остальное время Кайя существовал, бесконечно прокручивая в голове одну и ту же мысль — он один. Снова, как в детстве, и больше нет человека, который бы его спас, приютил и утешил. Не получалось сосредотачиваться на работе: магистр постоянно отчитывал Кайю, как и остальные рыцари. Только Джинн иногда за него вступалась, оправдывала перед другими, но Кайя совсем не помнил, что она тогда говорила. Ей, наверное, тоже не хватало Дилюка, но она никому не показывала своих чувств. Джинн оставалась сильной, тогда как он не смог. В первый раз Кайя напился, поддавшись на уговоры Нимрода: тот как-то обмолвился о том, что на него, Кайю, больно смотреть, а от вина обязательно станет лучше. Но согласился Кайя не потому, что верил, будто ему вообще хоть от чего-то может стать лучше, — просто не нашёл в себе сил спорить. Вот только Нимрод не соврал. Само слово «алкоголь» ассоциировалось у Кайи только с Рагнвиндрами, и он не ожидал ничего хорошего от этой идеи. Как он сможет пить вино, которое делали на винокурне, где он когда-то проводил лето со своей приёмной семьёй, и не думать об этом? Не вспоминать, как смеялся Дилюк, пытаясь самостоятельно давить виноград, весь перепачканный в соке? Как сможет вновь почувствовать вкус, который сцеловывал однажды с губ Дилюка, когда они стащили бутылку из погреба Крепуса, потому что очень хотели узнать, о чём же это все столько говорят? Всё это, все мысли о прошлом, бесконечно всплывающие, чем бы Кайя ни занимался, затихли всего спустя несколько бокалов. А рассказ Нимрода о жене-тиранше вдруг показался таким смешным… Кайя засмеялся впервые, казалось, за целую вечность — и смеялся, пока на глазах не выступили слёзы, а щёки заболели так, что пришлось растирать их руками. Нимрод тоже улыбнулся и подмигнул. — Вот видишь, — сказал он, отсалютовав своим бокалом. И Кайя увидел — ещё как. Он почти перестал бывать трезвым вне службы, оставляя всё жалование в тавернах. Пускай жизнь не обрела смысл, она хотя бы стала выносимой. И следующая блестящая мысль пришла к Кайе очень скоро, во время очередного вечера, проведённого за барной стойкой. Ещё кое-что, что в его представлении касалось только Дилюка — и что больше не могло быть с ним связано. Секс. Очевидно, их отношения прекратились где-то в тот момент, когда Дилюк поднял на Кайю меч. Или, может, чуть позже — когда уехал неизвестно куда, даже не поинтересовавшись о здоровье человека, которого едва не убил. А скорее всего — в ту секунду, когда в глазах Дилюка впервые вспыхнула ненависть вместо неизбывного горя (немногим ранее — нежности). В Мондштадте оказалось на удивление много мужчин, желающих переспать с Кайей. Ещё больше, конечно, женщин, но их Кайя не хотел сам. И это если не считать приезжих — по делам или просто посмотреть город, — что редко задерживались надолго. Кайя забывал лица своих любовников раньше, чем успевал сказать: «Прощай». Они ничего не значили. Ни их лица, ни личности, ни имена. Кайя не питал иллюзий о том, что хоть так становится кому-то нужен, но чувство принадлежности тому, кто никогда его не предавал, успокаивало, как ничто другое. С каждым прожитым днём, выпитой бутылкой, новым мужчиной, Кайе словно становилось легче дышать. Постепенно он забывал, какой когда-то была его жизнь — просто запрещал себе вспоминать, — и привыкал к тому, что имел теперь. Находил нового себя. Оказалось, что можно не прятаться в тени того, кто светил слишком ярко, если стать таковым самому. Раньше Кайю не обижало то, каким исключительным все считали Дилюка, но никогда — его; всё, что он хотел — стать достойным своего восхитительного названного брата. Дотянуться до недостижимых высот. Заслужить любовь? Показать, что Крепус не зря подобрал его и принял в семью, а Дилюк — подпустил ещё ближе. Больше Кайя не был связан собственными представлениями о том, каким должен быть идеальный приёмный сын или парень, и мог делать всё что вздумается. Он не ограничивал себя даже в работе, поступая так, как считал наиболее продуктивным, не считаясь с мнением других рыцарей. Подчас — слишком рисково, но этот риск тоже придавал жизни вкус. Кайя был один, но больше это его не пугало. Он отпустил всё, что столько времени причиняло боль… или думал, что отпустил. С возвращением Дилюка те переживания, что Кайя оставил позади, начали возвращаться тоже. И это раздражало — снова ощущать себя потерянным семнадцатилетним мальчишкой, не готовым к свалившимся на него проблемам. Сперва Кайя понадеялся, что сможет продолжить идти своей дорогой, вычеркнув прошлое; принёс Дилюку его оставленный в порыве гнева Глаз Бога, предлагая мир. Разве не проще было бы прийти к какому-то соглашению? Доброжелательный нейтралитет — хороший компромисс. Но не для Дилюка, конечно. Он огрызался, разговаривал с Кайей, как с неразумным ребёнком, и смотрел так, словно тот был хуже грязи под ногами. Три года назад это уничтожило бы Кайю; никаких шансов, что он смог бы вынести такое отношение, ничего с собой не сделав. Хорошо, что он больше не был прежним — жалким, никчёмным нытиком, неспособным ни на что, кроме как бесконечно скулить, — сталь в голосе Дилюка не ранила так, чтобы хотелось забиться под кровать и закрыть уши руками. Она злила.