Тлеть

Ветер трепал полы одежды, завывал, перебивая затихающие вдали крики раненых хиличурлов. Но сражение продолжалось: митачурл, прикрываясь щитом, легко блокировал как Выпад холода, так и атаки мечом. Кайя начинал уставать. Глупостью было идти на лагерь хиличурлов без отряда, и он бы наверняка так не поступил, если бы не затмевающее разум желание сбежать из города прочь — как он ночью сбежал из «Гёте», промычав Тарталье что-то невразумительное. А ранним утром уже получил от Джинн список поручений: та ничуть не удивилась желанию Кайи в очередной раз поработать в выходной. Помощь Эмбер бы сейчас очень пригодилась. Тучи всё никак не могли разразиться дождём: Кайю бы выручила возможность заморозить противника, чтобы добраться до уязвимой спины… Митачурл не оставлял возможности обойти себя, поворачиваясь вслед за Кайей на удивление ловко для такого громадного тела. Как только Кайя находил момент для манёвра, митачурл взмахивал щитом, словно тот ничего не весил, и один раз уже попал в цель: Кайя тогда отлетел на несколько метров, только чудом ничего себе не сломав. Левый бок наверняка уже начал наливаться огромным синяком. Очередной выпад не принёс результатов; Кайя отступил, рефлекторно прикрыв пострадавшие рёбра, думая только о том, что ему нужен хоть какой-то план. Слишком далеко до ближайшего водоёма, рядом нет обрыва, с которого можно спланировать, чтобы сбежать… И что же, ждать милости неба? Ну уж нет. Стиснув зубы, Кайя вновь бросился в атаку и наконец зацепил врага; митачурл взревел, отпрянув назад. В тот же миг пространство вокруг затопило невыносимым жаром: огненная птица пронеслась мимо, заставив деревянный щит вспыхнуть, как сухой хворост. Онемев от безотчётного, на секунду захватившего всё его существо ужаса, Кайя отшатнулся в сторону. Запахло палёной шерстью, вой митачурла зазвучал ещё яростнее. Дилюк взмахнул клеймором, со свистом рассекая воздух, и обрушился на митачурла с мощью, какой Кайя никогда раньше в нём не видел, хотя знал его стиль боя лучше собственного. Всего за несколько ударов всё было кончено: огромная туша завалилась на землю, издав предсмертный хрип, а Дилюк вытер клеймор от густой тёмной крови и убрал в ножны за спину. На миг Кайя ясно увидел, что потерял: того, кто всегда мог прикрыть спину, кому Кайя доверял, как себе. Кто не отпустил бы его в бой одного, заметил бы, что Кайя не в порядке, как ни пытайся скрыть. «Так и будешь считать голубей? — раздался в его голове голос Дилюка, звонкий, недовольный лишь притворно. — Вот угодишь в пузырь Гидро слайма — мне не жалуйся». — Ясно. Слово «осторожно» тебе в принципе незнакомо. — Настоящий Дилюк выразился иначе. Сухо, отстранённо, будто слова были простой, ничего для него не значащей формальностью. Кайя сам сделал всё, чтобы Дилюк больше не хотел иметь с ним ничего общего, когда пошёл на поводу у своей боли и вывалил правду на того, кто был к ней не готов. Тогда он мог думать только об одном — Крепус мёртв, и в мире не осталось никого, кто принимал бы Кайю целиком, со всеми его тайнами и сомнениями, и Дилюк должен, обязан занять его место, потому что Кайя не справится сам. Слабый, глупый мальчишка, умеющий думать только о себе. Он был не прав… и всё же не заслужил того, что Дилюк с ним сделал — и продолжал делать, кажется, даже не задумываясь. Почему он всё ещё влиял на жизнь и поступки Кайи? Почему не мог отпустить, а снова и снова напоминал о себе, влезая со своим осуждением туда, куда его никто не звал? Кайя просто хотел дальше жить той жизнью, которую научился любить. Может, он не сбежал бы от единственного человека, что сам захотел подпустить его ближе, если бы перестал мечтать вновь услышать признание от того, от кого слышал всегда. Даже сейчас — Дилюк мог просто уйти. Вместо этого он остался стоять, разглядывая Кайю с таким видом, будто лишь невероятным усилием воли сдерживал комментарии о компетентности офицерского состава Ордо Фавониус. Кайя почти сгорел в тот день в его ненависти и продолжал тлеть до сих пор. — Я ненавижу тебя, — произнёс он, усилием проглотив слово «тоже». Дилюк отвёл взгляд, замер в напряжённой позе и кивнул несколько секунд молчания спустя: — Я знаю. Толчок в плечо вышел неубедительным, но Кайя почти не прикладывал сил: в нём не осталось уже даже злости — только разочарование и обида. Утомительные, калечащие чувства, следующие за ним неотрывно, куда ни пойди. Их он и вложил в речь, которую никогда и не мечтал произнести вслух: — Знаешь? Да что ты вообще можешь знать обо мне? Не только ты в тот вечер потерял отца, Дилюк, со мной это случилось уже во второй раз. И ты тоже ушёл, когда был мне нужен. Просто пропал! Я даже не знал, где ты и что с тобой; не помню, сколько раз просыпался от кошмаров, в которых тебе нужна была помощь, а я не мог тебя найти. Может быть, Кайя смог бы забыть обо всём раньше, если бы тоже научился воспринимать Дилюка как предателя — пусть не Мондштадта. Только себя. Но у него не получалось даже сейчас. Что уж говорить о тех временах? Он просто хотел, чтобы Дилюк вернулся — и простил бы его в тот же миг. Как будто Дилюку нужно было это прощение. — Но плевать, конечно, это только мои проблемы, и я сам во всём виноват. И может быть, я ничего хорошего не заслуживаю, никакого человеческого отношения, но хотя бы сейчас, Дилюк, хотя бы сейчас ты можешь оставить меня в покое? Зачем ты всё это делаешь? Я с первого раза понял, как сильно ты… Прикосновение к лицу заставило Кайю вздрогнуть и замолчать на середине фразы. Дилюк осторожно провел пальцами по его щеке, стирая слёзы. Нелепо. Кайя остался таким же жалким, каким и был, сколько бы ни пытался убедить себя в обратном. И реагировал на любой нежный жест точно так же, как и прежде. Словно ни за чем в жизни больше не мог и не хотел тянуться, как за его рукой. — Я больше не понимаю, как общаться с тобой. — Кайя вдохнул сквозь зубы, но не прервал Дилюка. От сдерживаемых всхлипов перехватило горло. Тихий, неуверенный голос очень разнился с теми рублеными, подчас грубыми фразами, к которым он уже успел привыкнуть, и очень напоминал о прошлом. — Знаю, что во многом ты изменился из-за меня — и потому это только сложнее принять. Я столько раз хотел с тобой поговорить и даже пытался начать, но ты… Ты научился отлично отталкивать людей — даже лучше, чем привлекать. Каждый раз, когда Дилюк что-то ему говорил, походил на боевые действия посреди давно забытого поля битвы, усеянного горами сгнивших тел. Слабо похоже на стремление найти общий язык, но ведь и Кайя теперь совсем Дилюка не знал. Может, тот видел что-то иное на этом пепелище и пытался не воевать, но пробиться за закрытые, проржавевшие ворота? На секунду Дилюк замолк и отвёл взгляд, как делал всегда, стоило начать разговаривать с ним в той манере, что Кайя для себя выбрал. Но сейчас молчал и Кайя, замирая внутри при мысли, что наконец может услышать заветные три слова. Не те, что произнёс Тарталья — от них Кайя только почувствовал, что тонет во льдах, промерзая до костей; другие. Три слова, которые могли наконец потушить огонь, выжигающий то немногое, что в нём ещё осталось. Их Дилюк и произнёс: — Мне так жаль. Его голос дрогнул в конце фразы, а взгляд впервые показался таким открытым — неуверенным, почти беспомощным, словно Дилюк боялся, что Кайя не примет его извинений… Как будто он мог. Восход солнца над пустошью, обещающий новый, лучший день. Нежное, некогда знакомое и родное тепло его лучей. Страшно было моргнуть, хотелось впитать всё до капли, не пропустить ни мгновения, но Кайя опустил ресницы и улыбнулся той несмелой, кроткой улыбкой, из которой когда-то состоял целиком. — Мне тоже.