Песнь дрозда

Нью Йорк. Декабрь, 14. 2024.       Цепкий взгляд Рейнер будто пробирается под кожу, проникая в мысли. Джеймс усмехается, обдумывая, что уже и забыл, каково это. Это ощущение, будто она сняла с него скальп и медленно, с особой изощренностью, копается в мозгу. При этом хмурясь, потому что хитросплетения лабиринтных линий его серого вещества ей абсолютно не понятны.       — Итак, Джеймс, — произносит она, кажется, уже и не рассчитывая, что он начнет сам. Кристина кладет ногу на ногу, крепко сжимая в длинных пальцах черную ручку. — Ваша терапия закончилась почти полгода назад.       — Так и есть, док, — кивает Барнс, откидываясь на спинку дивана, чтобы принять как можно более удобное положение.       — И вот вы снова здесь, — проговаривает она и без того очевидную вещь. Джеймс кивает, отводя взгляд к окну. Протягивает «ага». — Что произошло? — Барнс неопределенно пожимает плечами, и это заставляет ее шумно выдохнуть. — Ну, же! — пытаясь подтолкнуть его к диалогу, тянет женщина. — Вы сами пришли ко мне, Джеймс! Это не обязанность, это было ваше решение.       — Вроде того, — говорит мужчина, опуская взгляд к сцепленным в замок пальцам.       — Если вы пришли просто помолчать, потому что заскучали, вынуждена вас огорчить, — она говорит с ним строго, как и раньше. И как и раньше, этим тоном вызывает лишь одну ассоциацию. Барнсу кажется, будто ему десять, и строгая учительница отчитывает его за помарки в прописях. Такое сравнение заставляет усмехнуться. — У меня достаточно клиентов, которым действительно нужна помощь, и вам…       — Я встретил женщину, — на выдохе проговаривает Джеймс. Вдруг вспоминает, что перебивать вроде невежливо — ее это всегда особенно раздражало. Но сейчас Кристина лишь замолкает, поджимая губы, и выжидающе глядит на него.       — Женщину, — будто переспрашивая, повторяет она. Джеймс кивает, пожимая плечами. Наверное, решает он, стоит начать как раз с этого. Женщина — причина его возвращения в этот кабинет.       — Это вас удивляет? — усмехается Барнс, желая прогнать взволнованность, путающую мысли. Рейнер права, раз уж он пришел, то отмалчиваться на диване нет никакого смысла. Вернуться сюда и так было огромной победой над собой. По сравнению с которой просто начать говорить — пустяк.       — То, что вы предпочитаете женщин? Нет, — качает головой Кристина. — То, что вы позволили себе отношения, это хорошо. Отношения — это достаточно не просто и для человека, в анамнезе не имеющего истории подобной вашей. Поэтому меня такая новость радует… но думаю, стоит уточнить, Джеймс. Вы влюблены в нее?       — Нет, — даже не обдумывая ответ, выдает Барнс, заставляя ее бровь вопросительно изогнуться. — Я люблю ее.       — Вы видите разницу в этих чувствах?       — Огромную! — кивает Барнс. Рейнер кивает, потянувшись к блокноту, но вовремя одергивает себя, видимо вспомнив, что его эти пометки раздражают. Они обмениваются короткими улыбками, и Джеймс чувствует, как воздух вокруг разряжается.       — Хорошо, — кивает она, откладывая блокнот подальше. — Расскажите о ней… Где вы познакомились? Вашингтон. Декабрь, 25. 2023       Джеймс бросил взгляд на часы на стене напротив. Без пяти семь. Официантка поставила кружку с американо перед ним, и ванильный латте с двойным сиропом напротив. Она старательно обаятельно улыбалась, даже зная, что он не один. Не в первый раз ведь в этой кофейне! И все же девушка, с именем «Аманда» на бейдже, всегда была мила и приветлива. Искоса бросила на него взгляд, по-девичьи хихикнула, обсуждая Его с подругой. Это даже не раздражало. Необычно. Непривычно… но не раздражало.       Джеймс всегда садится в углу, у стены: так, чтобы весь, хоть и небольшой, зал кофейни было видно. И так, чтобы спина была прикрыта. Старые привычки, оправдывал он себя, никуда от них не деться.       Джеймс крутил в пальцах монету, пару раз ударяя ею о столешницу, не зная, куда себя деть, и чем занять. Пялиться в окно уже порядком надоело. Каждый раз за ним одна и та же картина. Погода менялась, только и всего. А оказываясь здесь, в одно и то же время, он с усмешкой понимал, что и люди мимо проходят одни и те же.       Вновь посмотрел на часы, а затем на чашку кофе напротив, и пока еще пустующий стул.       От слишком горячего кофе поднимался пар. Он знал, она не пьет горячее, но уже через три минуты, когда она пронесется от двери к столу, будто вихрь, бросит рядом сумку и плюхнется на стул, кофе будет таким, как нужно.       Она всегда приходила точно в то время, о котором они договаривались. Иногда ему казалось, будто она даже стоит под дверью, выжидая минуты, чтобы войти. А он всегда приходил раньше. Это было какой-то странной привычкой, будто вбитой в голову. Наверное, это было неплохо. Опаздывать Джеймсу не слишком нравилось. Но вот сидеть здесь, одному, не зная, куда деть глаза… не зная, чем себя отвлечь или развлечь, было некомфортно. Так же некомфортно, как и в принципе находится среди людей. Потому ее прихода он ждал как… как чуда какого. Он усмехнулся этой мысли, и увел взгляд в сторону, к окну.       Минута. Почему он вообще на это согласился? Зачем? Ответ, вполне правдоподобный, он давно для себя нашел. Да и в общем-то, искать особо не пришлось. Ему было одиноко. Она была права. Человек — животное стайное. И поскольку он вновь человек, ему нужны… друзья? Нет. Иначе Уилсон получил бы ответ хоть на одно свое сообщение. Компания. Собеседник. Наверное, так правильней. Собеседник, не вызывающий ни одного тяжелого воспоминания. Человек, не связанный ни с Зимним Солдатом, ни с Баки Барнсом. Человек, которому он не навредил, и перед которым не чувствовал вины.       Но было что-то еще. То, что он упорно отвергал, от чего отмахивался.       Она была интересной, умной, веселой. Она была красивой и смелой девушкой. Но когда осознание того, что она ему нравится, нравится как женщина, приходило в его голову, Джеймс злился, и всячески пытался избавиться от этих мыслей. Убеждал себя в том, что это просто одиночество. Многолетнее одиночество, которое теперь давило сильнее, чем груз вины на его плечах. В таких мыслях он почему-то часто вспоминал рекламку, сунутую ему в руки каким-то парнишкой. «Не будь один!» гласила она. Кажется, это был проспект какого-то клуба анонимно зависимых, их группа поддержки. Почему он запомнил?       Это был один из бесконечных дней его судебного процесса.       Он заметил ее в зале среди других. Ярко-рыжая макушка. Она была цветным пятном среди серых костюмов. Так или иначе, взгляд всегда цеплялся за нее. На ней была белая рубашка, застегнутая под самое горло, и черный пиджак, с брошью какой-то птицы на отвороте.       Дрозд. Это был дрозд! Он видел точно такую же птицу на билборде по пути сюда. «Помоги черному дрозду!» — гласил билборд, призывающий сделать пожертвования в благотворительный фонд. К тому моменту, пробыв на «свободе» уже относительно длительное время, Барнс с усмешкой заключил, что в современном мире все пытаются помочь всем… Иногда это даже раздражало!       Она носила очки в аккуратной, тонкой оправе, чуть вытянутые. Смотрела перед собой сосредоточенно и внимательно, слушая каждое слово. Черкала что-то в своем блокноте. Пару раз отвлекалась на телефон, но лишь на мгновение. А в прошлый раз он столкнулся с ней прямо в дверях.       Она коротко извинилась, даже не оторвав глаз от блокнота, и ушла. Оставляя после себя лишь тонкий шлейф духов.       Джеймс прикрыл глаза, чувствуя сладкий аромат яблок и корицы. Старые воспоминания почти мгновенно отразились в голове. Яблоки, корица и свежий хлеб. Так пах яблочный пай. Так пахло в пекарне, где работала его мать. То были воспоминания, редкие и короткие, те, что не вызывали боли и злости. Приятные, теплые воспоминания, которые он бережно хранил, боясь растерять.       Когда очередное заседание закончилось, Джеймс поднялся со своего места, вновь натыкаясь на нее. Она подняла глаза от блокнота, почувствовав его взгляд.       У нее были голубые глаза. Глубоко посаженные, чуть суженные. Светлые брови вразлет, аккуратный, курносый нос и прямоугольное лицо. Она не отвела взгляд от страха или неловкости. Это было в новинку. У нее пухлые губы, покрытые едва заметной помадой нежно-розового цвета. Уголок ее рта чуть дернулся. Почти улыбка. Короткая, едва заметная. И Джеймс почувствовал, как неловкость заполнила его, будто мальчишку, подростка.       Неловкость не отпускала до самого вечера. Короткое «нравится» казалось чуждым, непривычным и странным. И это странное чувство прошло, только когда в обзорном зеркале супермаркета он заметил ее между рядами. Неловкость сменилась злостью. Ну, конечно, разве ему могли улыбнуться просто так?       Барнс окинул взглядом пространство вокруг, обдумывая, как поступить правильнее. Нападать он не может. Адвокаты, назначенные ему, и так с трудом добились сначала домашнего ареста, а потом браслета с таким диапазоном, чтобы он хотя бы на две улицы от дома мог отойти. Они уже признали его «не опасным для общества». И все же, пока вся эта волокита не закончится, лучше бы не высовываться и не ставить под сомнение это «не опасен для общества».       Он слышал, как она подошла. Легкие шаги отдавались ударами в висках. Но Барнс сделал вид, будто не обратил на нее внимания, продолжая разглядывать витрину с пивом.       — Жестянки, — проговорила девушка, скривившись. — Я бы не стала это пить.       — Почему нет? — он наблюдал за ней лишь краем глаза, продолжая делать вид, будто смотрит перед собой.       Она пожала плечами.       — Потому что через дорогу есть отличный ирландский паб.       Джеймс чувствовал ее взгляд на себе. Отчего-то хотелось сказать что-то забавное. Но в своей голове он не нашел ничего подходящего. Только нахмурился, поджимая губы, и снял упаковку с витрины.       — Тогда предлагать угостить вас бессмысленно, — проговорил Джеймс.       Он повернулся, сталкиваясь с легкой полуулыбкой и задором, пляшущем в голубых глазах из-за прозрачных стекол очков.       — Если только кофе, — снова пожимая плечами, сказала девушка. Неловко. Снова. Но на этот раз он не знал, что ответить. Просто сказать, даже не пытаясь шутить, или просто показаться веселым. Дай Бог, чтоб не показаться грубым! Она будто уловила эту неловкость или прочла его мысли. Повернулась всем корпусом, вставая напротив. — Я просто хотела поговорить с вами, только и всего.       — Только и всего, — хмыкнул он и отступил в сторону, намереваясь обойти ее. — Мне запрещено общаться с журналистами! — бросил Барнс.       — Я не журналистка, мистер Барнс, — быстро проговорила девушка.       Он хмыкнул, не собираясь продолжать этот разговор. Прихватил с кассы пару газет, и, расплатившись, решил, что возьмет еще и сигарет. Продавец, не слишком довольный забывчивостью покупателей, лениво потянулся к ящику, пробивая синий Camel. Пожалуй, худшим из его «новой» жизни были вернувшиеся давнишние привычки.       — Мистер Барнс! — он не сбавлял шаг, даже теперь, когда знал, чей это голос. — Джеймс! — догоняя его, окликнула она. Собственное имя звучало странно. Он уже почти привык к «Баки» и «мистер Барнс». — Послушайте хоть минуту! — попросила она, и Барнс уловил в голосе раздражение. Это вдруг показалось забавным.       Она преследует его, еще и раздражается оттого, что он не хочет слушать? Но Джеймс все же остановился. Почему? Это был один из первых моментов, который он так и не смог объяснить себе. Она догнала Барнса, вставая перед ним.       Он окинул ее коротким взглядом. Заметил все ту же белую рубашку и черный пиджак под черным пальто. Значит, она здесь прямо с заседания. Следила за ним? И как он не заметил? Его взгляд зацепился за свободные брюки, расчерченные красными линиями в квадрат, белые кроссовки. Странная одежда для суда, вдруг подумалось ему. Странная обувь для декабря…       — Я не журналист, — воспользовавшись его молчанием, проговорила девушка. — Меня зовут Андрея. Я студентка юрфака. И пишу работу по одному из эпизодов вашего дела. Мне просто нуж…       — Тогда, мне тем более не о чем с вами говорить, — отрезал Барнс, памятуя наставления адвокатов. — Я не должен обсуждать свое дело ни с кем. Думаю, вы и так это прекрасно знаете. — Джеймс сделал шаг в сторону, но в этот раз она не дала ему уйти, ловко шагая следом и преграждая путь. Барнс вскинул брови, недоумевая, почему вообще все еще стоит здесь?       — Моя работа не о вас конкретно, мистер Барнс! Это не интересно…       — Вот как? — хмыкнул он.       «Не интересно», — а вот это уже интересно.       — О прецеденте Джеймса Барнса будет писать весь поток, — пожала плечами Андрея, чуть скривившись. — Так что это не интересно, извините, — она улыбнулась. — Я пишу о Гельмуте Земо.       — А он, значит, «интересный»? — короткий смешок сорвался с его губ, и это показалось даже странным.       Андрея пожала плечами, поправляя сумку на длинном ремешке, болтающуюся на ее плече.       — Его дело будет рассматриваться в рамках вашего процесса, вы же знаете? — Джеймс кивнул и тут же осекся, может ли он распространяться об этом? Кажется, это не секрет. Он слышал от Лоренса — его адвоката, что уже в начале января их ждет именно это обсуждение. Но пропустил это мимо себя.       До всего этого суда и разбирательств ему не было никакого дела. Джеймс пока еще и сам не определился, заслуживает ли он того, чтобы просто жить в квартире, а не в тюрьме, не то, что выходить на улицу. Люди говорили что, да.       Но сам Джеймс был в этом, мягко говоря, не уверен. Ему казалось, что даже если бы его посадили в одиночку и спрятали под землю, даже это не было бы достаточным наказанием за все, что он сделал. Наверное, это самобичевание и заставляет стоять здесь. На открытом участке, посреди улицы. Если ее подослали, чтобы убить его, здесь и сейчас самая удобная позиция, понимает Барнс.       — Он был военным, а теперь он один из самых опасных преступников. Это достаточно интересная история для проекта. Но… — она сделал паузу, складывая руки на груди. — С ним мне не поговорить. Ни с кем, кто контактировал с Ним, тоже. Ни с кем, кроме Вас. — Она заметила, что он хочет возразить снова. И опередила его: — Для «отлично» недостаточно просто вырезок из газет и цитирований рапортов. Мне нужно провести анализ. А для этого мне нужно понимать, зачем он сделал… то, что сделал. Почему? О чем он говорил. Что им двигало. Что мотивировало.       — Не уверен, что смогу ответить на эти вопросы, — немного помолчав, произнес Барнс. Он всматривался в голубые глаза и никак не мог отделаться от чувства, будто ее лицо ему знакомо. Что-то в нем было. Что-то далекое, за что он никак не мог ухватиться. — Мы особо не общались.       — Ну, хоть что-то… просто хочу понять… — обронила она. В ее голосе и на лице он заметил странную для себя эмоцию. Едва уловимой тенью она скользнула по светлой коже, и исчезла, когда Андрея вновь улыбнулась. — Как насчет сделки, мистер Барнс? — спросила она, заставляя его брови вновь приподняться. — Вы расскажете мне все, что сможете. В допустимых рамках, разумеется. Я все понимаю, — добавила девушка. — А я помогу вам немного приспособиться к этой жизни.       — Я вполне приспособлен, — хмыкнул Барнс, чувствуя, как только что внутри было что-то задето.       — Я видела ваш сотовый, — прицокнув, закатила глаза девушка. Усмехнулась. — Мне кажется, ваше «приспособлен», относится к две тысячи третьему, и никак не позже. Я не хотела вас обидеть, — вскидывая руки, проговорила она. Едва Джеймс успел обронить «я не…», быстро полезла в сумку. Он напрягся, инстинктивно готовясь обороняться и едва не засмеялся, когда девушка вытащила блокнот и ручку. Быстро что-то написав, Андрея вырвала листок и протянула его Джеймсу. — Здесь есть кофейня, — она обернулась, указывая куда-то в конец улицы, и вернула свое внимание к Джеймсу. — У них нет пива, но зато хороший кофе и вкусная выпечка, — улыбнулась девушка. Она отступила в сторону, бросая напоследок: — Позвоните, если захотите узнать о мире после две тысячи третьего! — весело проговорила она и ушла.       Джеймс обернулся, смотря ей в след какое-то время, затем опустил глаза к листку, сжатому в пальцах.       Семь. Колокольчик над дверью прозвенел так, что его было слышно в каждом углу зала. Она быстро осмотрелась, заметила его, и, улыбнувшись, подошла к столу.       Волосы цвета меди были заплетены в короткую косу. Легким движением она заправила выпавшую прядь за ухо. Оставила пальто на вешалке, бросила сумку на свободный стул рядом со своим. Джеймс приподнялся по старой привычке, приветствующе кивнул. Андрея опустилась на стул, придвинула к себе чашку с кофе, и, вдохнув его аромат, блаженно прикрыла глаза.       — Боже, с самого утра о нем мечтала. — Она широко улыбнулась, внимательно исследуя его лицо. — Мне нравится новая стрижка, мистер Барнс! — проговорила Энди. Джеймс хмыкнул, откидываясь на спинку стула. Она так часто говорила о его волосах, что и самому сначала пришлось задуматься, а затем понять, что она права. — Тебе идет!       — Да, парикмахер сказал также, — усмехнулся он. — Правда, еще предлагал отрастить бороду, показал пару фото. Я даже задумался над этим… не думал, что наступят времена, когда мужчины будут так усердно следить за внешностью. — Не, — чуть скривила нос Андрея. — Борода тебе не пойдет. Да и с мастерами тебе нужно быть аккуратнее, — хихикнула она. — Ты слишком хорош. — Джеймс громко цокнул языком, закатив глаза. Это была одна из странных тем для разговора, и одно из списка современности, чего он пока не понял. Однополые отношения, браки, сообщества и тому подобное. Но в действительности, его не слишком это беспокоило и интересовало в принципе. — Я сегодня была на слушании, — заговорчески проговорила она. — Твой адвокат — тот, что Лоуренс, он крутой! — заключила Энди. — Я думаю, с ним у тебя есть шанс уже к весне снять браслет! — Барнс кивнул.       Он знал, что она там была. Трудно не заметить того, кого ищешь в толпе. Но про браслет ему сейчас хотелось говорить меньше всего. Да и о суде. Ему больше нравилось смотреть с ней фильмы, обсуждать их. Нравилось читать книги, которые она приносила. Нравилось критиковать современную музыку. Нравилось разговаривать о всяком. Нравилось, когда вот такие вот вечера были больше похожи на… свидание. Да, пожалуй, это определение вполне подходило, заключил Джеймс.       — Вы не рассказывали мне об этом раньше… почему? — Кристина вскидывает брови. Джеймс замечает, что вопреки тону ее лицо смягчается. Он, наверное, впервые выдает эмоцию, которую Барнс от этой железной леди увидеть и не ожидал — сопереживание. Она будто уже понимала, что все закончилось плохо. Понимала, что это «плохо», и было причиной не говорить о девушке «Энди». Но все равно задала вопрос.       — Тогда… тогда мне казалось, что она самое значимое, что осталось у меня…       — И что изменилось?       — Ничего. Просто она ушла…