Записки почтальона

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ За полярным кругом Метель! Метель! И какая сильная! Ни в одной стране не случается такой. Санкт-Петербургу — городу, в котором я родился — особенно к лицу метели и вообще сырая погода. В нём кавалеры — важные и мудрые, а дамы — сентиментальные и добрые. Носят прекрасную по дизайну одежду, живут в удивительных по красоте и архитектуре домах. Но особенно величествен и красив дом, где живу я и мой отец. Это длинный белый особняк с зелёный крышей и высокими окнами. К парадному входу ведёт широкая лестница, а внутри всё шёлком и бархатом украшено, как у императоров. Мой отец — почтмейстер Алексей Степанович Ларин, пожалованный в князья за свои незаменимые реформы в почте. Меня самого так же зовут Алексеем, а по-светски — Алекс. Какой я? Двадцатилетний, светловолосый, голубоглазый, умный, держусь с княжеским достоинством. Наше семейная дело связано с доставкой посылок, принятием и отправлениями писем: во власти моего отца целый дворец почты. Там принимают письма и посылки со всего Петербурга и других городов, а то даже и стран. Я всю жизнь мечтал о том, что когда-нибудь мне достанется подобная работа, что буду я, такой же богатый и величественный, взирать на мой собственный почтовый дворец. Но пока отец учит меня в почтовой академии на… обычного почтальона. Да кому это нужно?! Не понимаю! Вот сегодня намечается бал у друга моего отца — вот это по мне! Будет шикарный банкет с обилием еды и танцев… Но вечером случилась настоящая русская метель, и мы с отцом вынуждены были ждать, когда она кончится.       Слуги беспокойно ходили по коридорам, гадая, долго ли продолжаться этой метели, и стихнет ли она хотя бы немного; я в своей комнате то и дело взбирался на банкетку и тревожно вглядывался снежную завесу. Но вот наконец вошёл мой слуга и объявил, что непогода немного утихла, и отец велел мне одеваться и ехать в гости. Нечего и говорить, с какой охотой я вылетел на улицу. Там уже стояла красивая тёмно-серая карета, побелевшая от снега. Лакей величественного вида поспешил отворить дверцы, мы с отцом вошли. Кучер вскочил на козлы, ударил по коням, и карета исчезла посреди белоснежной завесы. Бал ещё не начался, потому что в доме барона Рябинина ожидали ещё нескольких гостей. Вообще, все богатые любили немного опаздывать в гости, и мы — не исключение. Я и мой отец, как оказалось, приехали самыми последними вместе с князьями Гагариными. — В самом деле, что это с моим сыном? — удивился отец. — Спокоен, сдержан, ни одна черта не дрогнет. — Это ничего, папа, — успокоил я его. — Это я так спокоен, чтобы не измяться к встрече с бароном. Я был очень наряден: на мне был чёрный мундир с позолоченными погонами; медные пуговицы в два ряда сверкали, как золотые. Ах, свет-то вокруг какой! Днём на улице так светло не бывает! Я поднимался за отцом по мраморной лестнице и оглядывал себя в громадных зеркалах, освещённого множеством огней. «Как я величествен, как красив! — восхищался я сам собою. — Думаю, что создан я исключительно для того, чтобы развлекать других и самому развлекаться.» А по бархатной ковровой дорожке уже вышагивал сам барон — огромный, одетый в праздничный фрак, человек с подвитыми бакенбардами и пышными усами. — Рад приветствовать у себя в гостях, ваша светлость, — поздоровался он. — Я тоже очень рад вас видеть, Павел Константинович, — улыбнулся ему отец, — и могу гордиться, что на этот раз приехал к вам с сыном. Заметив, что Павел Константинович смотрит на меня, я учтиво поклонился, как и положено истинному кавалеру. — Великолепный юноша! — тут же оценил барон и обратился к гостям: — Прошу всех к столу. Мы прошли в большую столовую и сели за длинный, накрытый белоснежной скатертью стол, где уже дымились прозрачные чашечки с горячим шоколадом. Уплетая медовый торт, я вслушивался в разговор отца с Павлом Константиновичем. — Как идут дела на вашей кондитерской фабрике? — спрашивал отец. — С большим успехом, — отвечал барон, важно прихлёбывая шоколад. — Мои рабочие трудятся там не покладая рук. Наши сладости пользуются популярностью по всему Петербургу, да и в других городах их тоже продают. Причём дорого! — А мой Алекс вполне уже настроен на почтовую работу. Пока учение у него не идёт прилежно, но, надеюсь, через некоторое время он сможет наконец поступить куда-нибудь почтальоном. Услышав такое сообщение, я недовольно отвернулся. Опять папаша за своё! Ведь совершенно ясно, что никакого почтальона из меня не выйдет. Разве сын князя обязан выполнять такую тяжёлую и унизительную работу? Я бы занялся другим делом, более достойным меня…       По приказу барона все после ужина прошли в гостиную, а я стал думать, как бы себя в высшем свете представить. Вдруг мне навстречу выбежала девочка в белом шёлковом платье, со вьющимися каштановыми волосами и розовыми бантами в них. Мне она сразу показалась знакомой, поэтому я сказал: — Слушайте, я вас знаю! Я видел вас на одной фотографии. — Я дочь барона, Маргарита. Можно просто Рита. А вы, верно, сын директора почты? — Да, я Алекс Ларин, — в свою очередь представился я. — И, признаться, папа сомневается в моих великих возможностях, раз думает сделать из меня в будущем обыкновенного почтальона. Рита фыркнула: — А из меня хотят сделать учительницу гимназии! Не повезло нам. Ни за что не допущу, чтобы за человека решали его судьбу! — Что поделаешь, если своенравный отец помыкает мною? — развёл руками я. — А мною никогда никто не помыкает,— похвасталась девочка. — Я ведь тоже хозяйка этого дома, как говорит мой папа. Тут она вскочила на стул, обитый бархатом, и громко объявила: — Извольте начинать танцы! Я хочу танцевать! Гости сразу встали со своих мест, и прошли из гостиной в ещё большую комнату. Павел Константинович дал знак оркестру, и музыканты заиграли мазурку. Кавалеры немедленно выбрали себе дам и заскользили по паркету, а мне тоже хотелось показать себя в танце, да пригласить было некого. И тут я заметил, что Рита тоже оглядывается по сторонам, в надежде, что кто-то пригласит её. — Разрешите, я потанцую с вами, — я галантно протянул ей руку. — Почему бы и нет? — улыбнулась Маргарита. Я взял одной рукой руку Риты, другую согнул на поясе, и мы красиво и плавно понеслись по залу. Какое это счастье — танцевать на балу! Я носился с Ритой, жмуря глаза от восторга, выделывая грациозные движения, и при этом ни на секунду не теряя такта. С другими женщинами я танцевал и польку, и вальс, я сам себя не помнил от музыки и всеобщего шума. — Как же он хорош! — шептали про меня кавалер кавалеру и дама даме. И мне было очень приятно, когда про меня так говорили. Даже барон Рябинин залюбовался мною, увидев, как я подношу уставшим гостям стаканы с прохладительными напитками. — Какой он у вас учтивый, умный, — сказал он папе. — Всегда что-нибудь да придумает. — Да, такому хорошую работу найти не помешает, — задумчиво промолвил тот. А я, беседуя с Маргаритой об исполнении наших желаний, уже безо всяких сомнений понимал, что создан исключительно для этой шумной, блестящей, смеющейся жизни с танцами, музыкой и прекрасными дамами. Да иначе и быть не может. Ведь всем я так нравлюсь, все так ценят мои манеры и умение помочь вовремя… Да, несомненно, меня ждёт удивительное будущее. Гости понемногу стали разъезжаться, и папа объявил мне, что пора собираться домой и нам. «Уже? — разочарованно подумал я. — Как же так?» Я, оставив дамское общество, оделся и вышел на улицу; папа ещё не успел выйти. Снежинки всё ещё падали, сливаясь со звёздами на глубоком небе; вокруг было пусто и тихо-тихо… Мне было скучно ожидать отца на одном месте, и я решил пройтись по соседним дворам. Я свернул в переулок и попал на какой-то глухой, незнакомый мне двор. Дома в нём были с неухоженными подъездами и покосившимися крышами. Местами даже штукатурка со стен осыпалась, а двери, ведущие в эти дома, были из грубого, рассохшегося дерева. — Странно… — сказал я сам себе. — Странно, что папа никогда не водил меня в такие места… Вдруг я услышал грохот в подъезде, будто по лестнице что-то скатилось. Отворив скрипящую дверь, я увидел упавших на пол бедно одетого мужчину с паршивой бородкой и растрёпанного мальчика в драном шарфе. А на верху лестницы, из дверей небольшой квартиры выглядывает огромный городовой и кричит, словно лает: — Пошли вон, нищие! Жить им, видите ли, больше негде! Продали за долг — значит, выметайтесь, нечего тут! Затем он исчез за дверью… Мужик и мальчик с трудом поднялись, сжимая в руках какие-то картонные коробочки. — Идём, Петя, больше нам здесь делать нечего, — сказал мужик, и они оба поплелись на улицу, печально смотря под ноги. Сердце моё наполнилось жалостью к этим двум невинно выгнанным из дому. Как так можно обращаться с людьми?! Они же насмерть замёрзнут! — Кто посмел? Да как вы допустили? — стал спрашивать я у них. — Почему вас прогнали из собственной квартиры? — И-и!.. — махнул мужик рукой. Ему было уже всё равно. Тогда заговорил мальчик Петя: — Продать нам её пришлось. За долг. Мы с папой работали на часовом заводе, а платили нам мало… Отец с сыном уселись в проёме, что был в стене дома, и стали жаться друг к дружке, надеясь хоть немного согреться. Такого я уже не мог выдержать — им ни за что не пережить так эту ночь! Не чуя ног, я помчался обратно в усадьбу Рябининых, и как ураган, ворвался в зал, откуда ушли ещё не все гости. Мне очень хотелось сообщить это ужасное событие барону, ведь он богат, и может дать им квартиру. Самого барона я не нашёл, но мне в глаза бросилась Маргарита, и, помня, что она тоже является хозяйкой дома, я бросился к ней: — Маргарита, милая! Там в подворотне соседнего двора мёрзнут бездомные мальчик с отцом! — Ну и что же? — захлопала глазками девчонка. — Как что?! — дрожащим голосом недоумевал я. — Они остались без квартиры, они умрут от холода… — А мы-то тут при чём?! Что стало вдруг с красавицей Ритой? Лицо у неё покривилось от злости, губы перекосились. — Папа-а-а!! — закричала она, капризно топая ногами, казавшаяся от этого ещё более отталкивающей и безобразной. — Как он смеет в нашем присутствии говорить о нищих?! Гости сразу все куда-то разбежались, а ко мне приблизился Павел Константинович. Глаза его, казалось, метали молнии. Я невольно отступил назад, и мне на плечо опустилась тяжёлая рука моего отца. — Скажи мне, сын мой, что всё это значит? — спросил он строго. — Я думал, что если его благородие соизволит дать несчастных людям квартиру, — робко доложил я, — то они не замёрзнут в полуразрушенном дворе… Барон гневно сощурил глаза: что-то хищное и злобное мелькнуло в его взгляде. — Ваша светлость, — обратился он к папе, — вам следовало бы отучить сына от таких безумных мыслей. — Алекс, не позорь меня, — сказал папа. — Уже по грязным дворам таскался… Как это я за тобой не уследил? Как мы оделись, и как вышли — ничего этого я уже не помнил. Дверцы кареты захлопнулись, и мы поехали обратно. Моё сердце разрывалось от боли и бессилия. От бессилия — особенно. Ведь богачи, у которых мы гостили, оказались жадными и жестокими. А я не в силах помочь бедным людям только потому, что являюсь сыном такого же набитого деньгами богача — и всё тут! А ведь сколько ещё таких несчастных людей живёт в нашем городе… И никто, никто их не жалеет, когда они оказываются в безнадёжности. Оказываются так часто!       Когда я, наконец, приплёлся в свою комнату, то случайно взглянул на полку. На ней стоял сундучок с моими личными деньгами. И вдруг озарила меня светлая мысль: я же могу отсылать нуждающимся людям свои деньги! У меня их и так много, а беднякам они как раз нужнее. И в тот же вечер я твёрдо решил: буду рассылать свои деньги по всему Санкт-Петербургу, чтобы не было больше в моём городе ни голодных, ни обиженных, ни печальных.