Записки почтальона

Как только я узнал, что бездомные Петя с отцом получили на мои деньги новую квартиру, я оценил благотворительность как лучшее дело в жизни. Отсылай да отсылай деньги — вот красота! Чиновники сообщали мне о тех, кому требовалась помощь, и я всё отправлял и отправлял им деньги из своих сбережений… А так я по-прежнему расслаблялся у себя в комнате на восточном диване, прихлёбывая кофе из фарфоровой чашки, как всегда делал это, если находилось много свободного времени. Однако когда папа узнал, что почти все мои деньги разосланы бедным, то он чуть не взвыл. Он велел мне немедленно отправится в почтовую академию и, как он сам выразился, больше не транжирить запас, что ещё пригодится в жизни. И что же? Я считал, что всё равно смогу помочь бедным. Рассовав письма по полочкам, привязав к лапам почтового голубя письмо, или спустив по лестнице посылку с бьющимися товарами (ничего, авось не разобьются), я сразу бежал к чиновникам и выпытывал у них адреса голодных, несчастных и нуждающихся. — Наскоро делать — переделывать, — сурово говорил мне папа за обедом. — Выполняй всё тщательно, с умом. — Тщательно выполнять обязанности почтальона? — фыркал я в ответ. — Ты, кажется, уже знаешь, что дело моей жизни — это отсылка денег бедным. Но в ответ на мои слова папа лишь безнадёжно отворачивал взгляд, что казалось мне очень странным. Однажды в январе услужливый слуга привёз мне коробку с ореховым тортом, мне не терпелось его отведать. Наскоро переправив посылку к одному из многочисленных почтальонов в почтовой академии, я бросился домой и начал обедать раньше часа. В столовую вошёл начальник академии и залаял: — Ларин! У вас сейчас по расписанию не обед, а конная выездка! — Угу, да-да… — спокойно говорил я, запивая торт чёрным чаем. Не любил я этого злобного начальника. — Я отправил туда замену. А вам, господин начальник, нужно не отлынивать от своей работы, а следить за… Впрочем, вы поняли. Идите. После обеда чиновник сообщил мне, что одна красавица-девушка недавно вышла за надутого аристократа и теперь каждый вечер порхает на балу. Она вышла за него ради того, чтобы её бедная семья породнилась с богатым человеком, но получилось наоборот. Огни высшего общества ослепили красавицу. Она целыми днями болтала со светлейшими князьями, каталась на санях, танцевала вальс то с одним, то с другим кавалером, всё реже бывая у своих. А у её семьи теперь… И представить страшно! Так же скоро квартиру за долг продать придётся. Я пришёл в ужас от услышанного и тут же кинулся восстанавливать эту несправедливость. Я перерывал все справочники, какие у меня были, находя адрес; ко мне приходил начальник и спрашивал, «почему княжич Ларин изволит бездельничать», но я подзывал слугу и приказывал ему гнать начальника вон. Кое-как найдя в конце одной книжки адрес этой семьи, я приказал отослать ей почти все свои карманные деньги, надеясь, что в ближайшее время они мне не понадобятся. Вечером я заметил, что начальник направляется в кабинет к моему отцу, и мне стало не по себе. Но я откинул пустую боязнь и ушёл к себе спать. Однако утром… Ах, что же было утром!       Я прекрасно понимал, почему папа вызвал меня к себе. Сейчас войду, и он напустится на меня: «Когда ты остепенишься? Когда ты уже научишься быть ответственным человеком?..» Ну и прочие невыносимые словечки. Но папа поначалу только смотрел в окно, а потом заговорил, медленно оборачиваясь ко мне: — Ты, я слышал, не работаешь в академии? Вместо конной выездки ты предпочёл выбросить последние свои деньги! — Почему «выбросить»?! — возмутился я. — Мои деньги отправлены разоряющейся семье. Ты даже не представляешь, какие хорошие поступки я совершаю — ссылаю деньги несчастным, тем самым делая их счастливыми. — Хорош почтальон, — мрачно сказал папа. — Одно дело — отсылать подарок из своего дома, а видеть глаза и улыбку, слышать ласковые слова — это уже совсем другое. Получается, деньги просто-напросто выбрасывались. Да и разве это работа, когда ты просто говоришь, куда отослать, а сам целыми днями пируешь дома? Ты и до этого развлекался на балах, попусту ездил в театры и рестораны. На этот раз я осознал, что папа сказал правду. С минуту я молчал. — Ну, подумаешь, выбросил, ну и что теперь? — сказал, наконец, я. Папа подвёл меня к карте, висевшей на стене. — Я назначаю тебя почтальоном в городе Крайнесеверном. Даю тебе время до мая-месяца, чтобы служить там. Эти слова прозвучали, точно смертный приговор. Что-то тяжёлое и безвыходное было в этом приговоре. Мне, княжичу, быть почтальоном! В суровом и холодном городе, находящимся так далеко от родного Петербурга! — За что, папа? — прошептал я. — Я твой сын! Сын князя — и вдруг такую унизительную работу выполняет! Письма разносит!.. — Такая работа как раз впору для почтмейстерского сына, — твёрдо говорил он. — Будешь разносить по адресам — и так, шестьсот тысяч писем. — Шестьсот тысяч?! — по складам проговорил я. — Да мне и года не хватит… Тут я не выдержал и упал перед собственным отцом на колени. — Вы, папа, бессердечны?! — причитал я, в исступлении дёргая его за полу сюртука. — Отправляете простым почтальоном, в глухомань, одного! Пожалуйста, не надо… Отец нахмурил брови; глаза его, казалось, потускнели и стали холодными-прехолодными. — Встань! — сказал он, схватив меня за шиворот. — Встань, и в путь-дорогу. Для тебя уже приготовили всё необходимое. Ну, вперёд! Сам не свой, я поплёлся из отцовского кабинета. Конечно, папа, как и раньше, будет сидеть в богатых хоромах, пить кофе, перебирать золотые монетки в своих сундучках… А я?! Я ему сын, или работник? Да он, наверное, даже и не вспомнит обо мне…       И вот я уже стою на крыльце в новенькой синей почтовой форме. В такой строгой и скромной одежде я почти не отличим от других почтальонов, но всё-таки на моих плечах красуются золотистые эполеты с медными бляшками — знак высшего отличия. А вот карета для поездки была жалким зрелищем: крыша покосилась, колёса того гляди слетят, а впряжена в неё вместо статных почтовых коней какая-то худая лошадёнка. — Ну, и на что мне эта старая кляча? — заупрямился я. — Она мне не подходит. — Вообще-то это не она, а он, — объяснил начальник. — И его зовут Порох. А вообще, перестаньте привередничать — что выдали, на том и поедете. Как не выкручивался я, а всё же пришлось повиноваться. Вскоре я выехал из города на своей одноместной таратайке, направляясь на север. Ориентировался я по дорожному компасу, хранившемуся в ящике за повозкой. Целью моей было добраться до назначенного города, но, ёлки-палки, какие трудности доставила мне эта унизительная поездка!       Все поля, луга и леса, что я проезжал, были мне совершенно незнакомы, я долго крутился на одном месте, не зная, куда ехать. Выручал только компас. А ночью — и того хуже. Ночевать приходилось в ужасных условиях, даром, что под крышами дорожных гостиниц. Дальняя дорога мне выпала... Дальняя и тяжкая. Брëл лесами тёмными, ехал степями широкими, лез горами высокими… Через горы перебираться оказалось ещё сложнее: повозку на особо крутых склонах приходилось толкать чуть ли не вручную. А старый Порох в гору вообще шёл медленно. — Спасибо, папа! — в сердцах ругался я, вытягивая за оглобли таратайку с конём из оврага. — Шикарный туризм ты мне предоставил! Но вот, наконец, я достиг указателя с надписью «Крайнесеверный 300 км» Я устремился прямо и вскоре наткнулся на одинокий деревянный домик. «Станция! — подумал я радостно. — С неё я могу взять проводника в город.» Я постучался. Из избушки высунулся станционный смотритель и спросил грубым заспанным голосом: — Чего надоть? — Задай корму моему коню. Ну, быстрей! — приказал я, так как привык командовать своими слугами. Станционный смотритель вынес сена коню и снова спросил: — Ты, наверное, новый почтальон? — Не угадал, — горделиво вскинув голову, сказал я. — Княжеский сын, выполняющий обязанности почтальона. Я сорвал с себя тёплую накидку, и смотритель увидел мои эполеты с медными бляшками. Он сразу улыбнулся: — Ага, ваше сиятельство, изволили пожаловать на работу во всеми забытый город? — Всеми забытый? — удивился я. — Да… — вздохнул он. — Отрезанный от всего мира. Впрочем, скоро всё увидите сами. Смотритель вызвался проводить меня в город, поэтому сам стал править конём. Я кутался в шерстяную накидку от жуткого холода и размышлял, что ждёт меня в таинственном забытом городе. Мог ли я думать несколько дней назад, что мне придётся покинуть роскошный, тёплый Петербург и ехать совсем одному в далёкий, северный, хмурый город? Странное, нехорошее предчувствие овладело мною... — Крайнесеверный! — объявил станционный смотритель. Моему взору предстали высокие каменные и деревянные дома с островерхими крышами, издали похожие на заснеженные скалы. Когда мы въехали на первую улицу, я увидел обломанные перила, покосившееся карнизы и треснутые балконы, грозившиеся упасть. — Я ожидал совсем не этого… — подумал я вслух. — Это у них стиль архитектуры такой. Лично им нравится… — тут смотритель задумался. — Э! А кто вас тут встречать будет, барин? — А я откуда знаю?! Я, если честно, ожидал фейерверки, ковровую дорожку и поздравления… А меня совсем никто не встретил! Вдруг из-за шатающегося забора вылетела брошенная кем-то рыба — и прямо мне на колени! Я громко вскрикнул и вывалился из таратайки, зато смотритель, схватив рыбу за хвост, рассмеялся: — Ха-ха, да рыба здесь — обычное дело! Здесь только и занимаются рыболовством… Но я не услышал его дальнейших слов, потому что калитка в том заборе распахнулась, и оттуда выбежала какая-то сгорбленная женщина, волоча за ухо старика. — Я тебе покажу, мошенник эдакий! — кричала она. — Тухлую рыбу вздумал мне продавать! — А я буду продавать! Тебе назло! — старик вырвался, выхватил у смотрителя рыбу, не обращая на нас никакого внимания, и помахал ею в воздухе, дразнясь: — Бу-бу-буду, бу-бу-буду! — Ах ты, скотина дворовая! — женщина выхватила из-за пояса скалку. — Вот задам тебе! Вот задам! И бросилась вслед за удирающим стариком. Не привык я к такому — разъярённая баба со скалкой гоняется за мужиком с рыбой! Зрелище не из самых приятных! Вопя от страха и отвращения, я кинулся прочь по другой улице, пока не заметил, что поравнялся с несущимся стариком. Останавливаться было немыслимо, потому что женщина, грозно потрясая скалкой, мчалась прямо на нас. Так как летел я совсем не разбирая дороги, то врезался в какой-то мешок, потом налетел на споткнувшегося старика, а затем инстинктивно ухватился за висящую рядом верёвку. Громкий звон разнёсся по воздуху — верёвка-то была прилажена к колоколу! — В бо-о-о-ой!! — завопила женщина и бросилась колотить старика. А с двух сторон уже бежали страшные люди, вооружённые чем попало. Предчувствуя ужасную битву между ними, я в страхе и отчаянии упал на снег, закрыв голову руками. И битва грянула! Кто-то колотил кого-то скалками, кто-то махал топором, кто-то просто кулаками дрался… Мне было непонятно, почему они дерутся между собой. Мне было просто очень страшно. Так страшно, что я поспешил выйти из круга драки, чтобы не досталось и мне. Отчего едва не попал под удар скалки, еле успел отскочить от падающего на меня человека и чуть не угодил под ноги бегущей женщины. Думая, что наконец отбился, я облегчённо вздохнул, но тут услышал, как чей-то резкий голос окликнул меня: — Эй, ты, стой! Это ты ударил в боевой колокол и переполошил весь город? На меня смотрел жирный господин в цилиндре и все люди, которые на время прекратили бой. Я подошёл чуть ближе и робко ответил: — Я просто спасался от сумасшедших и полез наверх по верёвке колокола. Все разразились диким, свирепым хохотом. Прежде чем я опомнился, какая-то высокая и сильная девушка схватила меня, закрыв мне лицо рукой. — Смотри, я взяла новенького! — говорила она кому-то. — Отдай, я тоже хочу им поиграть! — крикнул некто и стал тянуть меня к себе за ноги. — Отпустите меня!!! — вопил я. — Отпустите, от… Но те, кто забавлялись со мной, как с мягкой игрушкой, не думали обращать внимания на мой писк… Не знаю, что бы сталось со мною на этом «скотном дворе», если бы не раздался голос станционного смотрителя: — Прекратите! Прекратите немедленно! — строго крикнул он. — Видите, он сам не свой от страха! Девушка и парень неохотно выпустили меня, я жадно вдохнул воздух после их железных объятий и без сил повалился на снег. — Пьяны вы все, али ума лишились?! — продолжал мой защитник. — Перед вами молодой барин, приехал сюда из Петербурга почтальоном работать, а вы так невежливо встретили его! — Ха-а-ха-ха!!! — захохотали в ответ жирный господин в цилиндре и тощая старуха в чепце. — Почтальона нам, оказывается, прислали! — смеялся господин. — Встречать мы его, видите ли, должны! — надрывалась старуха. — С почестями! Не стерпел я таких насмешек — вскочил на ноги и двинулся на невеж, отчего они сразу перестали смеяться. — Вот именно! — грозно говорил я. — Вы обязаны меня уважать, потому что я — княжич! — Молча-ать!!! — завизжала старуха, тут же пришедшая в ярость. — Как ты смеешь возражать нам, собака почтовая?! — Ты ведь почтальон? — прищурился господин. — Вот и ступай на свою почту! Живей! — Пойдёмте, ваше сиятельство, — смотритель спешно увёл меня с улицы, где продолжилась битва. — Население, как видите, ужасающее попалось — один с другим враждует. А почта здесь недалеко… Мне бояться было больше нечего, но я затаил жгучую обиду на этих жестоких, злых людей. Я чувствовал себя запуганным зайчонком в обществе свирепых волков, которые решают, растерзать меня или оставить в живых. Однако как бы жестоко всё ни было, а я сохраню силу духа. Постараюсь сохранить…