Мы обязательно встретимся...

Я быстро перевёл взгляд на разбившуюся чашку. Гоголь неподвижно сидел на стуле, прикрывая рот рукой и смотря вниз перед собой. Рядом на полу лежали светлые осколки в небольшой луже чая, который оставался не до конца допитым. — Гоголь? — Я смотрел на парня, наполняясь тревогой. Это внезапное состояние пугает меня, заставляет переживать, ведь всего минутой ранее блондин весело улыбался, а сейчас его взгляд полон необъяснимой обречённости. — Мне нужно отойти… — Он кашлянул в свой рукав, не поднимая глаза с точки в полу, которую в этот момент упорно сверлил взглядом. Николай медленно поднялся и зашагал к выходу из кухни нетвердыми, размеренными шагами, как обычно ходят люди, перебравшие с алкоголем, но пытающиеся упорно это скрыть, тем самым превращая свою походку в нечто не совсем естественное. Но стоило парню добраться до дверного проёма между комнатами, как он взялся за стену и резко сполз вниз на колени, словно теряя равновесие. Гоголь склонил голову к полу, издавая очередной сухой кашель и обхватывая себя руками. Моментально весь мой ужас, копившийся глубоко в сознании, просочился наружу, принуждая меня испытать эти разящие душу чувства. Я бросился к блондину, повалив в спешке свой стул. — Гоголь! — Я пытался заставить его повернуться, встать, но парень не двигался. — Гоголь, что с тобой?! Ты меня слышишь?! Гоголь! — Сигма… Молчи. — Николай проговорил это слегка хриплым голосом, не меняя своего положения. Только сейчас я заметил, как тяжело дышал блондин. Каждый вздох давался ему с трудом, будто происходил в сопровождении адской боли. Теперь пришло осознание произошедшего… Я в страхе покосился на Достоевского, который даже не двинулся со своего места и сейчас безразлично наблюдал за жалким видом Николая. Его взгляд был как всегда холоден, что на этот раз вызвало во мне лишь обиду и злобу. Причиной моей неконтролируемой боязни был вовсе не он, а медленно умирающий на полу парень. Очередной кашель блондина заставил меня снова повернуться в его сторону и забыть о присутствии Фёдора в этой комнате. Мне не хотелось осознавать, что самый дорогой человек умирает прямо передо мной, а я ничего не могу с этим сделать, не могу помочь. На глаза наворачивались слезы, которые я упорно пытался сдержать, но все безуспешно. — Гоголь… Пожалуйста, посмотри на меня! Прошу… Все будет в порядке! Ты не умрёшь! Ты ни за что не умрёшь! Постепенно мои слова переходили в крик. Я надрывал голос, больше обращаясь к себе, чем к Николаю, стараясь убедить самого себя в лживости происходящего, хотел поверить, что на самом деле все хорошо, и блондин поднимется как ни в чем не бывало и вновь засмеется. Вот только этого не происходило. — Перестань. — Гоголь приподнял обессиленное тело, чтобы взглянуть на меня. Я сразу заметил кровь на его дрожащих ладонях, которыми парень все это время закрывал свое лицо. Казалось, тревоги было уже слишком много и в моей голове не хватит места бóльшему, но лицо беловолосого нанесло последний удар моей душе. Николай пытался улыбнуться, но вышло это совсем не так, как ожидалось. Поднятые уголки губ, на которых блестела небольшая алая капля, создавали страдальческую гримасу. — Я… — Блондином снова овладел приступ кашля, сбивая улыбку с его лица. — Пожалуйста, ничего не говори! Молчи… — Мне было невыносимо страшно смотреть на парня, отчего я ещё больше захлебывался в собственных слезах. — Люблю тебя… — После этих слов Николай вновь бессильно повалил голову в свои колени, продолжая задыхаться болезненным кашлем. Прощальная фраза Гоголя окончательно убила меня. В исступлении я хватался за его плечи, умолял не покидать меня, будто это могло что-то изменить. — Не говори так, будто мы больше не увидимся! НЕ НАДО! ТЫ БУДЕШЬ ЖИТЬ, СЛЫШИШЬ! ТЫ НЕ УМРЁШЬ! Эти бессмысленные крики, разрывающие моё омертвевшее сердце, заставляли меня ещё больше страдать. Но я не унимался, продолжая уверять себя в лучшем исходе, что это просто ужасный сон, и проснувшись, Гоголь снова встретит меня на кухне своей сияющей улыбкой. Так могло продолжаться вечность, но тело парня вдруг перестало дрожать, а частое мучительное дыхание вмиг прекратилось, создавая гнетущую тишину. Я застыл, на секунду отстранившись от блондина, будто пугаясь отсутствием сопротивления своим попыткам поднять его плечи, но тут же вновь приблизился, поворачивая Гоголя в свою сторону. Безжизненное тело уже не препятствовало никаким действиям, и я смог увидеть оставшуюся слезу на щеке парня и полузакрытые, ничего не выражающие, глаза. Он уже был мёртв. Неконтролируемый крик сорвался с моих уст, и я неосознанно прижался к Гоголю, обнимая его всеми силами, которые ещё были во мне. Я был готов никогда не выпускать его из своих рук, оставаясь рядом, пока, наконец, сам не умру от голода и жажды из-за дней и ночей, проведённых в этом положении. Я хотел вынести все муки, более ужасные, чем страдания блондина, чтобы закончить свою жизнь, находясь вместе с его охладевшим телом… Но Фёдор звучно стукнул своей чашкой по столу, напоминая о себе. — Получилось слегка неловко… — Его голос звучал совершенно спокойно. — Подменив наши чашки, я совсем не учёл возможность подобного исхода. Достоевский приподнял уголки губ. На самом деле его совсем не волновал этот недочёт в плане, ведь судьба Гоголя, как и любого человека на этой планете, была так же безразлична ему. Сквозь все прочие мысли пришло осознание, что на месте блондина должен был оказаться я… Избежание участи вовсе не радовало меня, наоборот, лишь усиливало чувство вины и боль на моем сердце. Я бы отдал все, чтобы умереть вместо Николая, ведь моя жизнь без него просто невозможна. — Должно быть, это к лучшему. — Продолжал брюнет. — Когда игрушка ломается, от неё немедленно избавляются. Игрушка? Он назвал Гоголя обыкновенной игрушкой? На меня быстро нахлынул гнев, борясь с внутренним страхом. Если секундой ранее я не мог даже вымолвить слова, то сейчас я готов отомстить за смерть самого дорогого мне человека, за все слова в его сторону. Пусть мою вину перед ним не искупить, но я хотя-бы внесу свой вклад, чтобы жертва блондина не оказалась бессмысленной. На ремне Николая за плотным пиджаком скрывался пистолет. Я не раз замечал, что он брал его с собой, когда существовал какой-нибудь риск, или же просто когда шёл на обыденную для него работу. Не трудно было догадаться, что в этой ситуации блондин не оставит оружие дома. Сейчас это было моей единственной возможностью оказать сопротивление. В голове творился настоящий хаос. Но среди водоворота тревог и страхов выделялась страшная цель… Будто в бреду я достал пистолет, медленно поднимаясь на ноги, и направил его вперёд, в то самое место, где безразлично сидел Фёдор, предупреждая его о наступлении конца. Любые признаки морали непременно исчезли из моего сознания. — Интересно. — Достоевский ухмыльнулся, абсолютно уверенный в себе. Он всегда исключал вероятность провала, считая свои планы безупречными, и конечно такой, как я, не сможет даже повлиять на них, что уж говорить об их полном разрушении. Но сейчас в моих руках оружие, а цель находится в четырёх шагах от меня. Неужели он не понимает, что промахнуться здесь практически невозможно? Это слегка пугало меня, но отворачиваться от своих мыслей, принимать смерть Николая и продолжать жить как последнее ничтожество, подчинившись воле Фёдора, мне вовсе не хотелось. — Стреляй. — Невозмутимо проговорил Достоевский, впиваясь в меня взглядом. — Только позволь задать вопрос: что будет дальше? Слова эхом раздались в моей голове, а лицо бледнело с каждой секундой. Дальше я отомщу! Без брюнета все будет намного лучше! Правда, буду ли я рад, исполнив свое намерение? Должно быть, ранее я не стал бы сомневаться. Однако блондина больше нет, и ухватившись за идею мести, я просто пытаюсь заглушить свою боль. Но после убийства она ведь не исчезнет… Если продолжу существовать, в конце концов, терзающее чувство совершенно погубит меня. Из глаз вновь полились слезы, но я не отступил ни на шаг, все ещё держа пистолет перед собой. Мне нужно лишь нажать на курок и всё это закончится. Всё, кроме моих страданий… — Вероятно, кто-нибудь уже слышал крики, и с минуты на минуту сюда придут с проверкой. — Фёдор не отводил взгляда, смотря все более пристально. — Но, войдя, они увидят лишь тебя, стоящего над двумя трупами… — Замолчи. — Я стиснул зубы в попытках избавиться от тревоги. — Что тогда планируешь делать? Сигма, Сигма… Моей смертью тебе ничего не добиться. Возможно, где-то на подсознательном уровне я прекрасно это понимал. Но ситуация просто не давала мне иного выбора. Моя дальнейшая жизнь уже разрушена, стоит ли сейчас вообще о ней думать? Убийство Достоевского ничего не изменит, равно как и вариант с так называемой пощадой. Мои действия, слова, мысли — ничего из этого не способно воскресить мёртвых, сколько бы я ни старался. Именно поэтому теперь мне абсолютно все равно на свою участь. — Ты растерян. — Голос Фёдора был ровным, похожим на дикторский. — Ты ведь совсем не заслуживаешь ужасной жизни… — Замолчи, наконец! — Я медленно терял самообладание, упрекая себя за то, что слишком затянул свое дело. — И я готов простить твои наглые действия, оказав помощь. — Парень игнорировал мои слова. — Ты можешь спокойно жить, забывая все проблемы, а я вновь обеспечу тебе работу. Это ведь идеальный вариант для нас обоих. — Нет. — Сигма, на эмоциях невозможно здраво оценить преимущества. Именно поэтому я направляю тебя на верный путь… За все это время я мог уже убить Достоевского, но что-то не позволяло мне нажать на курок, заставляя слушать. Он прав, мною полностью движут лишь чувства, захватывая власть над моим телом и разумом. Внезапное предложение вызвало лишь бо́льшую тревогу. Как я вообще могу принять помощь от такого человека? Это исключено, хоть мне действительно нужна чья-то поддержка, но больше никто в мире не способен дать мне её. — Ты ведь не хочешь провести остаток дней в тюремной камере? — Брюнет настойчиво пытался убедить меня. — МОЛЧИ! — Я срывался на крик. — Хорошо подумай: смерть в прогнившей камере после долгого мучительного существования или принятие моего вполне разумного предложения и помощи? Моё лицо принимало неестественный, словно болезненный вид. Нет, меня вовсе не пугала жизнь за решёткой или что-то подобное. Тревогу вызывало совсем другое… — Ты ведь проведёшь свои последние дни без Гоголя, без Эммы, в абсолютном одиночестве… Достоевский озвучил мой самый главный страх… Мне стало не по себе от услышанного, будто я совсем не замечал названного факта, упрятав его в глубины истоков души. Всё перед моими глазами расплывалось то ли от слез, то ли от своего ужаснейшего состояния. Я не смогу так жить. Дальше все было в полном беспамятстве. Все мысли покинули мой разум, любые эмоции исчезли с лица. Осталась лишь пустота и неосознанность своих действий. Но теперь я, кажется, понял свое настоящее спасение… Дрожащими бледными руками я поднял пистолет к своему виску, будто это делал вовсе не я, а какая-то неведомая сила дёргала за ниточки, заставляя двигаться. Теперь всё закончится. Закрыв глаза, я высвободил пулю из холодного дула пистолета.