Мы обязательно встретимся...

Какая она, смерть? Предначертан ли её момент судьбой, или убийства происходят неожиданно, обрывая историю, которая не должна была кончаться так скоро, над которой упорно трудился создатель всего этого мира? Каждую минуту Бог обрывает чью-то жизнь, но знает ли он заранее, с самого рождения человека, когда за ним придёт смерть? Наша планета грешна, думаю, создатель стремится избавить её от людей, несущих лишь вред и разруху. Тогда почему безжалостные убийцы живут в этом мире и не получают кары за все свои грехи? А Достоевский? Должен ли он получить наказание за свои поступки? Предначертана ли его смерть этим ясным днем? Моя смерть тоже уже известна Богу, и я отвечу за все свои мысли и действия? А потом? Никому неизвестно, что же таит этот вечный мир после ничтожно короткой по сравнению с ним жизнью. Остаются ли души блуждать по улицам города, отягощаясь мыслями о навсегда утерянной возможности чувствовать? Может, после смерти, люди непременно перерождаются, начиная совершенно новый путь, наступая на те же ошибки и переживая заново забытые эмоции? Такой вариант нравится мне гораздо больше. На столе в аккуратной чашечке тёмный чай отражал от себя приглушенный свет. В этом напитке заключена гибель, стоит попасть в рот лишь одному глотку. Наполнив его ядом, я взял на себя возможность вершить не принадлежащие мне судьбы. Но мне совсем не хочется быть автором подобного… Зачем я это сделал? Почему пошёл против своей воли? А имею ли я вообще свою волю? Всегда я лишь следовал чьим-то словам, пытался жить так, как велит людям общество, перешагивая через собственные желания. Разве не каждый так делает, стараясь соответствовать идеалу, сформировавшемуся в мире? Никто не скажет свои истинные мысли, чтобы не потерпеть отвержение общества. Но речь сейчас вовсе не об этом, ведь уже когда согласился убить Достоевского, я вышел за грань возможности существовать как обычный человек. Замыслив в своей голове преступление, я уже стал безбожником, мой образ очернился, и теперь всегда на нем будет гореть яркое клеймо убийцы. Человек, подумавший хоть раз о возможности лишения кого-то жизни, никогда не сможет вернуться в нормальное общество. Но ведь глубоко в душе я не хочу убивать Фёдора, даже несмотря на все ужасы, рассказанные Гоголем. Рассуждать об этом можно бесконечно долго, только содеянное невозможно изменить, вернувшись в прошлое по щелчку пальцев. Если бы был такой шанс, я незамедлительно воспользовался бы им, предотвратив все ужасные события и этот день… В комнату вошёл Гоголь, наконец, дождавшись, пока Фёдор откроет ему дверь. Брюнет явно не рад появлению Николая, ведь запланированный разговор со мной уже не продолжится, а его намерения, вероятно, не смогут осуществиться в присутствии беловолосого. Но если Достоевский все-таки что-то задумал, в чем я почти уверен, то он точно просчитал всё наперёд, и ничто не помешает ему закончить свое дело. Ничто, кроме яда. Блондин посмотрел на меня, развалившись на свободном стуле, потом покосился на чашку Фёдора, будто по её виду смог бы определить, отравлено ли её содержимое. Почему-то во мне сразу возникло чувство вины за содеянное, и я уткнулся взглядом в стол перед собой. — Ну что, Дос-кун, о чем болтали? — Весело начал Гоголь. — Я немного запоздал, но теперь можете продолжать! Надеюсь, ничего не пропустил. Он говорил так, будто без него не мог обойтись никакой разговор. Конечно, парень прекрасно знал, о чем мог беседовать со мной Достоевский, но решил пропустить этот факт, заводя свои привычные речи. — Я сказал бы, что ты здесь незваный гость. — Отвечал Фёдор, взяв свою чашку в руку. — Но это означало бы, что мне неприятна твоя компания. А разве я могу быть не рад твоему визиту, Гоголь? Лицо Николая расплылось в довольной улыбке, словно он и не мог ожидать других слов. Внезапно зазвонил телефон блондина, и он как-то нехотя достал его из кармана брюк. Но, увидев экран, сразу оживился, поспешив встать. — Ох, уж простите… — Николай зашагал к выходу. — Приспичило же любовницам звонить средь бела дня! Улыбаясь, он вышел из номера. Его неуместные шутки когда-нибудь точно сведут меня с ума. Что за идиот… — Даже не хочешь пойти за ним и послушать? — Медленно проговорил Достоевский, наблюдая за моей реакцией. — Сходи, я подожду. Парень не выпускал чашку из руки, но ещё ни разу не прикоснулся к ней губами. Конечно, я хочу послушать, на чей звонок поспешил ответить блондин, поэтому, не раздумывая, я вышел за ним, оставляя Фёдора позади. — Гоголь, что это сейчас было? — Сказал я, захлопнув за собой входную дверь. — Да Сигма, я же пошутил, тихо. — Беловолосый был чем-то обеспокоен, держа телефон у своего уха. Я подошёл ближе, вслушиваясь в тихие слова из трубки. Это была Керриган. — В общем… — Звучал женский голос. — Достоевский спросил, не было ли у меня каких-нибудь новых заказов, и сделал акцент на сфере ядов… В моих глазах появилась тревога, ведь если Фёдор обо всем узнал, то наш план не только не удастся, но и принесёт ужасные последствия. — И ты сказала? — Блондин заметно злился из-за услышанного, не доверяя обещанию Хиггинс о молчании. — А сам как думаешь? — Девушку, видимо, веселил тон Николая. — Ты хоть понимаешь, что натворила? — Парень старался говорить тихо, не давая гневу завладеть его голосом. — Всё-всё, успокойся, ничего я не рассказала! Просто подумала, стоит тебя предупредить. Не просто так ведь Достоевский интересовался этим… У меня будто гора с плеч упала. Умеет же Керриган заставить нервничать. Оставался лишь вопрос: заподозрил ли что-то Фёдор? Его мысли непредсказуемы до невозможности, поэтому остаётся лишь ждать его действий. Хотя, стал бы он сидеть со мной за столом, если бы знал о яде? — Керри, я тебя убью! Нельзя было сразу сказать об этом, а не тянуть до последнего? — Гоголь вздохнул. — Просто будь осторожен. Думаешь, предупредила бы я тебя, если бы была на стороне Достоевского? — Керриган хихикала. — Но я всё ещё не верю в твой успех! — Скажешь это, когда я стану твоим боссом! — Беловолосый повеселел и снова вернул свою уверенность. — Жду не дождусь! — С этими словами Хиггинс бросила трубку. Парень заражал меня своим настроем, ведь вера в свершение задуманного не покинула меня, хоть я и не хотел смерти брюнета… Мы вернулись в номер. Фёдор сидел в том же положении, всматриваясь в тёмный чай, будто в этой черноте он разглядел бы что-то необычное. — Дос-кун, а я тоже чай хочу! — Завопил блондин, пребывая в приподнятом настроении. — Так возьми и сам налей. — Холодно ответил Достоевский, поднося чашку к губам. — Нечестно! Почему Сигме ты налил, а мне нет? — Парень изображать обиду. — Можешь выпить мой. — Предложил я, двигая стакан в его сторону. — Я не люблю этот чай. На самом деле, мне, правда, было больше по душе кофе. Чай я пил очень редко, только когда нужно было утолить жажду, а под рукой кроме него ничего не было. Когда Фёдор предлагал мне, я решил не говорить о своих предпочтениях, это не имело особого значения и прозвучало бы невежливо. Гоголь пожал плечами и взял мою чашку, немного отпивая из неё. Он наблюдал за Достоевским, делавшим первый глоток, вероятно, своего последнего в жизни напитка. Это значит, что наш план удался? Я сделал всё верно? Через минуту подействует яд, и никто уже не сможет предотвратить смерть брюнета. Я даже стал немного сожалеть об этом. — День обещает быть веселым, ты так не считаешь, Дос-кун? — Широкая победная улыбка сверкала на лице Гоголя, допивающего свой чай. Стрелки часов, казалось, невыносимо медленно щелкали каждую секунду, высчитывая время до скорой смерти человека, спокойно сидящего в этой комнате. Некоторое время Достоевский молчал, слегка улыбаясь в ответ беловолосому. Я внимательно наблюдал за ним, ожидая действия яда. Спустя минуту, брюнет нарушил тишину: — Мой дорогой Гоголь, день, несомненно, будет прекрасным! Сразу после этих слов, в одно мгновение воздух рассек звук разбивающейся об пол чашки.