Между болью и любовью - один цветок

Кеджуро мог бы сказать, что снег ему успел надоесть за те несколько дней, что он провел с Сенджуро. Но не стал бы. Из-за постоянного холода чувствительность цветов спасала, и израненная кожа, теряющая здоровый цвет и напоминающая покрытые инеем листья, переставала окончательно его беспокоить. Цветы по-прежнему надоедали своим сладко-тошнотворным запахом, желтые бутоны сыпались как из рога изобилия, но Кеджуро с каким-то ужасом отметил, что больше его подобное не удивляло. Он настолько привык к боли, что, когда она стала отступать из-за поступивших холодов, он ещё несколько минут сидел на постели, прислушиваясь к собственным ощущениям. Не было ничего. Ровно ничего, кроме пугающей пустоты и кусающего мороза. Словно его органы замерзали вместе с горицветами. Сенджуро, все эти дни присматривающий за братом, только поджимал губы и ни на шаг не отходил от него, сопровождая во внутренний двор или на кухню. Он осторожно, точно боялся повредить тонкую, болезненную кожу брата, касался его руки, чаще все же цепляясь за хаори и семеня маленьким потерянным котёнком следом за Кеджуро. От постоянных переживаний и стресса у мальчишки совсем посерела кожа, и светлые волосы, отливающие золотом на солнце, стали тусклыми. Они настолько напоминали сухую солому, что младший Ренгоку, сам начавший замечать свои изменения, все чаще собирал волосы в высокую гульку. Даже передние пряди, всегда спадавшие на еще по-детски пухлые щёчки, он заправлял пальчиками за уши. Его спина болела от того, что каждую ночь он, пререкаясь с братом, засыпал рядом. Он просыпался вместе со старшим Ренгоку, когда тот, хрипя от болей в груди, задыхался от кашля. Он кормил брата, отбирая палочки, и извинялся, сдерживая слезы, всякий раз, когда во время таких разборок приминал цветы или, не дай бог, вырывал их. Потому что Кеджуро по-прежнему был упрям, а Сенджуро, съедаемый переживаниями и страхом, пытался хоть что-то сделать. Он даже сам не заметил, как стал одержим призрачной надеждой, что каждый его добрый поступок, каждая незначительная помощь брату или другим пациентам должны были зачесться Ками-самой. Едва солнечные лучи касались земли, Сенджуро с замиранием сердца начинал молиться о здоровье брата, после же заглядывая на короткие минуты к другим пациентам. - Сенджуро, я хочу, что бы ты ушел. - Мальчишка перепугано уставился на брата, и палочки, сжимаемые дрожащими руками, неприятно стучали о чашу с дайконом. Это единственное, что нарушало воцарившуюся между ними напряженную тишину. - Собирай свои вещи и завтра же отправляйся домой. - Но, брат... - Нет, Сенджуро. Никаких но. - Ты гонишь меня? Почему? Неужели тебе настолько опротивело моё присутствие? - Кеджуро прикрывает глаза, с трудом выдыхая. Он прекрасно видел нарастающую панику в глазах младшего, чувствовал, как воздух становится таким густым, что его можно было коснуться. И также прекрасно он понимал, начиная этот разговор, как отреагирует Сенджуро. - Пожалуйста, брат, не поступай так со мной. Я...как же я смогу уйти?...когда ты такой... - Именно поэтому тебе стоит вернуться домой. Дома тебя ждёт отец и... - Нас. - Обрывает его Сенджуро и стискивает одеяло брата в руках. - Что? - Брат, он ждёт нас. Не меня одного, но и тебя. Ты даже не представляешь, как он волнуется, хотя и старается этого не показывать. Пока тебя не было, он места себе не находил, метался по всем углам, вечно ворчал, что тебя носит, как всегда, непойми где. - Но он ни разу не пришел меня навестить. - Зачем-то произносит Кеджуро, хотя не хотел. Слова сами сорвались с губ, и старший Ренгоку, сам не ожидавший от себя таких откровений, удивленно смотрит на брата. Да, где-то глубоко в душе он жалел, что им с отцом так и не удалось понять друг друга, исправить их "никудышные" отношения - особенно учитывая то, что Кеджуро не особо верил, что протянет до наступления весны. Но он смирился. Нашёл в себе силы принять их взаимное непонимание. Сенджуро, смотря обычно на неприступное выражение на лице брата, стоило им с отцом пересечься на энгаве, отчего-то тоже верил, что Кеджуро давно перестал поглядывать в сторону отца, предпочитал оставить все так, как оно было. Но проскользнувшая печаль в желтых глазах заставила мальчишку улыбнуться. - В любом случае, - прочистил горло бывший мечник, почувствовав неловкость, - ты должен вернуться, Сенджуро. Отец один в поместье без тебя не справится. - Младший снова с беспокойством смотрит в ответ, и Кеджуро пытается улыбнуться, но челюсть сводит в очередном спазме, и бывший мечник понимает, что его вот-вот вырвет обедом. Его организм уже с трудом принимал любую пищу, видимо, поняв, что он так или иначе будет наполнен только горицветами. Ренгоку поджимает губы, мысленно отсчитывает до десяти и призывает себя собраться. Просто умоляет свой организм потерпеть хотя бы несколько минут. - Сенджуро, пожалуйста, принеси мне воды. - Брат, тебе плохо? - Мальчишка буквально вскакивает, роняя чашу на пол и наступая сандалиями на глиняные осколки. - Я позову врача. - Нет, Сенджуро. Только воды. У меня...у меня пересохло в горле. Вот и все. - Он неосознанно цепляется за юкату брата и, только стиснув зубы, в буквальном смысле, заставляет себя оторваться от младшего. - Х-хорошо, - несмело отвечает Сенджуро, бросает неуверенный взгляд через плечо у самих седзи и все же убегает на кухню. Кеджуро дышит загнанной лошадью, тяжело, со свистом вдыхая ледяной воздух. Сердце, кажется, протискивается через горло, душит, стучит так, что каждый удар спазмами разносится по телу. Голова идет кругом. Комната вдруг начинает вращаться с такой силой, что бывший истребитель падает на пол, ударяясь виском о половицы, и маленькие царапины обрастают каплями крови. Едва ли Кеджуро мог сейчас на них обратить внимание, когда перед глазами резко темнело, и грудь стискивало так, что он хватался окоченевшей рукой за хаори, оттягивая и пытаясь избавиться от мешавшей одежды. Мысли со скоростью света мельтешили в голове, сходясь к одному - похоже, это его последний день. И Кеджуро жутко хочется улыбнуться, потому что тоска по Танджиро, что разрывала его на мелкие части, вдруг отдает теплотой в груди, и парень ловит себя на мысли, что жалеет лишь об одном - он так и не сказал Танджиро - его любимому мальчику, его лучшему другу, его товарищу, прикрывавшему спину в бою, его собственному маленькому миру, что он любит его. Что, несмотря на ханахаки, Танджиро - лучшее, что случалось с Кеджуро. - Брат! – Голос Сенджуро почти не достигает его, и Кеджуро не сразу понимает, что происходит. Горячие ладони младшего стискивают его подмышками, и мальчишка задушено пыхтит, пытаясь поднять старшего Ренгоку, но сил не хватает. Кеджуро безвольной куклой падает снова на пол, затуманенным взглядом смотрит куда-то перед собой, и последняя мысль трепыхается раненной птицей – быстрее, хоть бы все это быстрее закончилось. Он так устал страдать. – П-пожалуйста, б-брат! Нет, нет-нет-нет, не закрывай глаза, только не закрывай глаза! Кеджуро обмякает в его руках, становится таким податливым, что Сенджуро бледнеет от страха, чувствуя, как подступает тошнота. Он прижимает старшего к груди, прячет влажные от слез глаза в чужом плече и не может выдавить из себя ничего, кроме разрывающих легкие всхлипы. В голове что-то взрывается, точно порох в костре, и мальчишка жмурится от разносящейся боли – потерял, он его потерял. Потер… - Брат? – Мальчишка давится воздухом, когда Ренгоку очень тихо делает несколько ровных, спокойных вдохов. Его глаза все еще крепко закрыты, и он, кажется, все также без сознания, но дыхание медленно восстанавливается, болезненная кожа словно теплеет, и мальчишка едва ли не визжит от радости, когда горицветы, показавшиеся на шее, стали вянуть. Желтые цветы стремительно темнели, коричневыми лепестками осыпаясь и теряясь где-то в складках одежды. Танджиро напряженно вслушивался в тишину, одергивая себя каждый раз, когда внутреннее чутье било тревогу и то и дело подначивало вскочить с кровати и мчаться к Ренгоку на всех порах. Не время, пока что не время, - твердил он себе, понимая, что друзья все еще не спали. Иноске, конечно, уже во всю храпел, распластавшись на кровати звездой и сбив одеяло ногами на пол. Но Зеницу дышал слишком ровно, слишком часто для спящего, и Танджиро прилагал все силы и нервы на то, чтобы не сорваться на друга и уже в наглую не попросить его просто вырубиться. Желательно на несколько часов, чтобы мальчишка успел наведать столпа и вернуться незамеченным обратно. Но проблема заключалась не только в свидетелях. Удерживавшая его здесь Кочо и – что было до сих пор странным – Гию, руководствовались его состоянием. После того, как рана на животе открылась, медику пришлось накладывать новые швы, а Танджиро еще потом долго выслушивать ее длинные грозные речи о том, что, если он продолжит упорствовать, о нормальной ходьбе можно будет забыть. Кости и так срастаются тяжело, а за счет выходок младшего мечника они и вовсе могут срастись неправильно. Гию же молча навещал его по несколько раз на день, и Танджиро отнюдь не радовало, насколько резко выделялась из общего запаха заботы Гию обида и тоска. Мальчишка каким-то шестым чувством удерживал себя от расспросов, прикусывая вовремя язык и переключая старшего на разные темы. И все же, - Танджиро приподнялся на локтях, стараясь даже лишний раз не дышать, и посмотрел на перебинтованную ногу, укрепленную тяжелым деревянным бруском, - нога была, пожалуй, главным препятствием. Он не сможет добраться до Ренгоку также быстро, как если бы делал это на двух своих здоровых. - Ты же хочешь к Ренгоку-сану? – Танджиро подпрыгнул на месте, чувствуя, как сердце от страха забилось на кончике языка. Он большими от испуга глазами посмотрел на Зеницу и сглотнул. – Ты слишком предсказуем, Танджиро. - Я не могу по-другому, Зеницу. Он…он нужен мне, понимаешь? Нужен как воздух. Когда я услышал от Томиоки-сана, что Ренгоку-сан покидает пост…я думал, у меня сердце остановится. В моей голове бардак. Я не могу ни о чем думать, кроме как о Ренгоку-сане, не могу есть, не могу спать. Я не чувствую себя собой, если его долго нет рядом. Я будто становлюсь…кривым, неправильным. Я не знаю, как это описать. И я очень боюсь, что он однажды просто пропадет из моей жизни, - разоткровенничался Камадо, смотря в понимающие глаза Зеницу. Тот сел на кровати, терпеливо слушая друга и изредка кивая. Тоже самое он ощущал, когда Тенген на какое-то время пропал на миссии. - И что ты этим хочешь сказать, Танджиро. – Блондин наклонился к нему, внимательно заглядывая в глаза и смотря долгим, гипнотизирующим взглядом. – Неужели ты думаешь, что чувствуешь подобное как его тсугуко? – Что? - Ты правда и дальше будешь смотреть на Ренгоку-сана своим щенячьими глазами, готовый с легкостью отпустить его к другому человеку? - Н-но… - Просто признай, наконец, Танджиро, что ты далеко уже прошел ту отметку тсугуко-наставник. Признай, что твои чувства куда глубже, чем простое уважение и желание сделать все, ради похвалы Ренгоку-сана, как ученика. Скажи честно, хотя бы себе, что ты чувствуешь? - Я, - мальчишка замялся, вся решимость как-то быстро сдулась, и скулы налились румянцем. Он отчаянно кусал губы, отводил взгляд и всем своим видом пытался показать, что те слова, что он произнес ранее, были его максимумом, и произнести открыто «я люблю его» ему было тяжело. Но Зеницу и ненужно было, чтобы Танджиро сказал ему это, блондину достаточно было услышать прекрасный трепетный звук чужого сердца. Такой робкий, но теплый и сладкий, что губы сами расползлись в улыбку, а сам мечник дыхания Грома сполз с кровати, поправляя задравшуюся пижаму. - Ладно, не буду на тебя давить. – Он развернулся к другу спиной, сгибая колени, и Танджиро с удивлением уставился на отчетливо выступающие лопатки. – Залезай, я помогу тебе добраться до дома Глицинии. - Ч-что? Зеницу, я не хочу впутывать тебя… - Давай, Танджиро. Меньше слов. – Агацума дергает Камадо за больничные штаны и призывно пододвигается ближе. – Ты же прикроешь нас, Иноске? - Иноске? – Еще больше поражается мальчишка с серьгами Ханафуда и оборачивается на бодрого, будто вовсе и не спавшего Хашибиру. Тот только самодовольно хмыкает, садится в позу по-турецки и упирает руки в колени. – Что вы?..Ребят…я ничего не понимаю. - Вот именно, Монджиро. До тебя всегда все туго доходит. – Зеницу на слова Иноске красноречиво закатывает глаза, ибо обычно роль «недалекого» брал на себя именно Хашибира, но сейчас тот явно с почестями уступил это месте Танджиро. До их твердолобого друга действительно осознание собственной влюбленности тащилось мелкими шажками, если не ползло. Правда, Зеницу не спешил обвинять Камадо. Чувства – дело тонкое, и как бы не хотелось приказать своему сердцу кого-то полюбить, а кого-то, наоборот, - разлюбить, это было просто невозможно. На все требовалось время, и Агацуме искренне жаль, что Ренгоку-сану пришлось так долго ждать, страдать от ханахаки и изнывать от каждодневной боли. Пока он варился в спазмах и тошнотворном запахе цветов, все меньше надеясь на взаимность, Танджиро сомневался в собственных ощущениях и проходил долгий путь из «люблю как учителя» до «люблю во всех смыслах». Танджиро впивается короткими ногтями в плечи Зеницу, и блондин понимающе ускоряется. Сердце Камадо выбивает неспокойный ритм, стучит загнанно и тяжело, и мечнику дыхания Грома даже не нужно напрягать слух, чтобы ощутить чужой страх – он даже через плотную ткань накинутого наспех хаори чувствует, как вибрируют ребра друга, как неровно срывается воздух с похолодевших губ Танджиро. Камадо то и дело жмурится, всеми силами призывая себя собраться, но чем ближе они подбирались к одному из домов Глицинии, тем страшнее ему становилось. Стояла все еще темная ночь, когда Танджиро с Зеницу с трудом пробрались внутрь, - Зеницу, держа на руках Танджиро, несмело перепрыгивал через высокую стену внутреннего двора и тихо ругал друга за их дурашливость. Они могли войти, как нормальные люди, а не залезать тайком, как жалкие воришки, лишь потому что самому Танджиро нельзя было покидать поместье Бабочки. Камадо на это только нервно смеялся, не способный сейчас реагировать нормально абсолютно ни на что. Он чувствовал запах Ренгоку. Чувствовал болезненные нотки и горький запах ханахаки, волнами пускавший по его телу липкий страх. Перебравшись через небольшой сад, Танджиро, все еще опираясь на Зеницу, пытался унять дрожь – снег мелкими крупинками падал с темного неба, застилая землю белым ковром. И лишь их неровные, смазанные следы оставались как доказательство их незаконного присутствия. Танджиро очень надеялся, что скоро они скроются за новым слоем снега, и их визит окажется такой же тайной, как и их отсутствие в кроватях в поместье Кочо. Еще больше ему не хотелось, чтобы Зеницу припадало как соучастнику. - Сенджуро-кун! – Камадо закрыл собственный рот ладонью, совсем не ожидав, что он выкрикнет имя младшего брата Ренгоку. Но он до того был счастлив видеть мальчишку, что подбитым кроликом попрыгал в сторону младшего, кривясь от боли и цепляясь за деревянные перила, чтобы ненароком не упасть. Только вот младший Ренгоку вовсе не разделял радости истребителя. Он остановился перед седзи с чашкой горячего чая, на расстоянии каких-то пяти метров, но даже так Танджиро видел, каким острым и холодным был его взгляд. Словно мальчишка видел перед собой не старого друга, а Музана. – Сенджуро-кун? – Несмело позвал Танджиро. - Что ты здесь делаешь? – Голос Сенджуро был до того недовольным, что у Камадо прошлась неприятная волна мурашек по телу. Даже снег, тихо ложащийся на голые ветви дерева, не был таким холодным. - Я…я хотел навестить твоего брата. – Танджиро сам не понимает, почему он весь вдруг стал таким нерешительным, но Сенджуро на его слова лишь вздергивает подбородок и поджимает губы. - Серьезно, Танджиро-кун? Ты серьезно пришел навестить моего брата? - Да? - Почему сейчас? Почему ты не пришел раньше? – Сенджуро сделал несколько больших шагов навстречу Камадо и буквально припер его к перилам, урезая путь к отступлению. Паренек с серьгами Ханафуда с силой впился в дерево ногтями, слишком ясно различая запах ненависти и негодования, разрывающих младшего Ренгоку. Он буквально въедался в рецепторы в носу, заставляя глаза болезненно и обильно слезиться. – Ты хоть знаешь, что пережил мой брат? Ты знаешь, как сильно он страдал? Это все твоя вина, Танджиро-кун. Сенджуро буквально глазами метал искры, показывал свою неприязнь открыто, как и злой оскал, на который он, оказывается, был способен. Он напоминал маму-кошку, защищающую своего котенка и готовую разорвать любого, кто коснется ее дитя. И Сенджуро готов – если Танджиро еще хоть как-то навредит его брату – он возьмет в руки меч и будет мстить. Потому что Кеджуро дороже ему всего на свете, и мальчишка готов поступиться их с Танджиро дружбой ради брата. Готов закрыть глаза на трепетные чувства Кеджуро к мечнику, стоящему перед ним сейчас. - Сенджуро-кун, я тебя не совсем понимаю, - подает голос Танджиро, растерянно смотря в лицо напротив. - Ты серьезно? Танджиро-кун, ты – и только ты виноват в болезни моего брата! Он потерял руку! Он едва ли может ходить! – Кричал Сенджуро, и каждое слово смертельным ударом приходилось Танджиро по сердцу, причиняя физическую боль. - Потому что именно из-за тебя он все это время страдал от ханахаки! От своей неразделенной любви к тебе! – Зеницу, стоявший до этого в стороне и находясь в неменьшем шоке от источающего злобу Сенджуро, вдруг оказывается рядом и мягко отпихивает мальчишку от Танджиро. - Эй, эй, это уже слишком, остынь. – Немного резко говорит он, лишь мимолетно думая, что повадки Тенгена медленно перебираются и к нему, и поднимает глаза на Танджиро. Тот совершенно не двигается, затуманенным взглядом смотрит себе под ноги и только открывает рот, пытаясь что-то сказать. Зеницу хмурится, морщится, и тысячу и одна эмоция проносится на его лице за секунду, в то время как Танджиро, будто совсем растеряв себя, был…никаким. Агацума тихо матерится, сжимая плечи Сенджуро и удерживая его около себя. Не так все должно было быть, не так Танджиро должен был обо всем этом узнать, - теперь же на мальчишку со шрамом свалилось все и сразу, и он, подняв полные ужаса вишневые глаза, резко сорвался к седзи. За ними и был Ренгоку, он это мог уловить по запаху. По любимому, родному запаху, смешавшемуся с такими отвратительными цветами, со страхом, со злостью, с отчаянием и грустью. Со всем тем, чем Кеджуро не пах до этого. И все из-за Камадо. Из-за него одного. Ками-сама… Ками-сама… Прости, пожалуйста, прости… Танджиро едва ли не ломает седзи, когда открывает их, и земля резко уходит из-под ног, стоит ему увидеть спящего на кровати Ренгоку, его – едва живого – но живого. Накрытого почти до носа одеялом, свернувшегося в клубочек и подтянувшего ноги к груди. Кеджуро от резкого звука просыпается, сонно поднимается на локте и прищуренными глазами смотрит на вошедшего. Когда он не узнает в образе перед ним брата, глаза приходится все же открыть нормально и уже полностью сесть. Во взгляде Ренгоку непонимание, страх и радость. И Танджиро это все так отчетливо видит, что ему буквально на месте хочется расплакаться. Позорно разрыдаться, как маленькому ребенку, и искать у Кеджуро утешение. Хотя именно Кеджуро это утешение и нужно было. Сам же Ренгоку удивленно вскидывает брови, и пальцы, окутанные свежими бинтами, трут переносицу. Кажется, он точно сошел с ума. Или это сон. Или он просто грезит наяву. Но Танджиро не пропадает. Не пропадает и тогда, когда бывший мечник буквально с силой трет глаза, все еще не веря в происходящее. - Тан?.. – Он даже не успевает договорить, мальчишка просто прыгает сверху, придавливая своим телом и обнимая столпа крепко, до хруста, до болезненных кряхтений. Кровать под ними жалобно скрипит, но ни один из них сейчас не обращал на подобное внимание. – Т-Танджиро, что ты тут делаешь? - Простите меня, Ренгоку-сан! Простите! Простите! Пожалуйста, простите! – Мальчишка отчаянно прижимает его к себе, будто хочет слиться во что-то одно целое, разделить всю ту боль, что пережил столп Пламени, а лучше забрать ее полностью себе. Ему и жизни не хватит, что искупить все то, что он ненароком наделал. Ему так жаль, так жаль. И он считает правильным, что Кеджуро не обнимает его в ответ, списывая замешательство старшего на неприязнь и даже ненависть. Но стоит Кеджуро коснуться его, лишь кончиками пальцев провести по затылку, спуститься к шее и мягко, в таком невероятно нежном и любовном жесте провести по спине, как Камадо начинает плакать. Громко, несдержанно, теряясь в надплечье Ренгоку, вдыхая запах его тела и лекарств, содрогаясь от переполняющих разом таких противоречивых эмоций. Любовь к Кеджуро, сожаление обо всем случившимся, ненависть к себе. Его настолько сильно и резко переполнило все, что он не знал, куда себя деть, лишь бы не чувствовать такой острый спектр. Он никак не выпускал столпа из объятий, даже когда в комнату вошли Сенджуро и Зеницу, и первый явно был недоволен тем, что видел. Мальчишка с серьгами Ханафуда продолжал плакать и в каком-то бреду просить прощения, даже когда Кеджуро, кряхтя, опустился на подушки и обнял мальчика, удобнее устраивая его рядом. Все еще всхлипывал, когда Кеджуро укрыл их одеялом и шептал такие простые, но такие нужные и оттого причиняющие новую боль слова «все хорошо, мальчик мой», «не стоит лить слез», «ты не виноват». Виноват. Так виноват, что слезы и мольба – наименьшее, что он мог сделать сейчас. Когда пальцы случайно проводят по пустому рукаву, Танджиро неосознанно сжимает его в ладонях, поднимает красные глаза на Ренгоку и видит в них безграничную теплоту. Он не понимает, как поддается вперед и неумело тычется своими влажными солеными губами в чужие. Просто потому что не знает, как выразить то, что чувствует, потому что слез не осталось к утру, и он едва ли способен сейчас на что-то адекватное. - Простите, если бы я только раньше смог полюбить вас. – Хрипло шепчет Танджиро, и Ренгоку слышит столько печали в его голосе, что невольно морщится. Этого он боялся больше всего и именно поэтому не хотел признаваться Танджиро. Камадо не успевает понять, как отключается. Будто медуза, растекается на кровати рядом с бывшим мечником и тихо сопит, впервые, кажется, не содрогаясь от мучавших его кошмаров. Одно лишь присутствие Кеджуро рядом избавило его от страхов, разве что, обременяя другими, не менее сильными, чувствами. Кеджуро удается уснуть только спустя несколько часов, когда Танджиро, умостившись где-то под боком, мягко прислонился лбом к его ключице, и дышать только лишь от этого стало легче.