l'ormone dell'amore

Мои руки в крови

А твои под землёй.

Я робею тебе написать, а ты ж не живой.

Оглушённый мольбой, средь могил

Словно ангел, душою хромой.

В моём сердце дыра, а твоё не греет, темень одна.

Но она согревала меня.

От упрёков, невестников жизни моей

И кого из нас съедят заживо раньше?

-Друг мой, меня.

To Build a Home- The Cinematic Orchestra Вечер не для слабоверных, да и верующих здесь, хоть западню копай. Ветренный, измученный колющим холодом, вечер, не из счастливых, эту неделю демоны ходят за ним, по следам, оставляя перегар за собой, ходит он грушами, наступая на своё же отчаяние и крошашуюся тоску. -Кого хочешь увидеть в зеркале? Начинает диалог парень в костюме, не даёт он ему собственно ни шика, не чопорности. Элементарная классика. Он серьёзен, лишь изредка поглядывает на юношу, моющего свои руки. Его светлые волосы словно солома, чуть ломкие прямые, но не лежат, уголки губ опопущены, поджаты губы, складываясь в скорбную гримасу. Он давно знаком с парнем поодаль от него, но через чёрту знакомых они не переступали, толи чуткость аристократа препятствовала этому, толи холодность парня с соломеными волосами, они не знают причин. Знают, что комфорт друг друга не рушат и болью серце не крошат. -Его. Тихо произнёс парень у раковины, пропуская сквозь пальцы ледяную воду, она стекает по ним, заставляя тобун мурашек пробежать по загривку, его как током бьёт, когда струя воды проходит, по сухой коже, отдавая приятным мандражем по телу. У него сводило скулы, волосы уже были мокрыми и зализаны назад. Он был готов утопиться. Да вот, однажды нарёк себя трусом и беглецом. Насморк. Парень, получив столь "воодушивляющий" ответ потёр нос и вышел. Он не спасёт утопленника, чьё тело уже не примет кислорода, а сердце не забьётся, даже если и забьётся... разобьётся, ко всем чертям

* * *

-Господин Чон, карета готова. Учтиво подсказал лаккей. Но нём выглаженная и выкрахмаленная бабочка, он стар, измотан. Его ссутулившее тело, делало его вид не более, чем утешающим, ему бы на пенсию, да смысла старик не видит или не хочет и глаза раскрыть, на ленивую старость. Парень перебросил пальто на другой локоть и опираясь о проём, проник в глубь кареты. Прямо. Его взгляд был устремлён ровно в пустоту, зрачки, окончательно расфокусировались . Ему костюм однозначно добавлял чопорности. А антонимизированность цвета его лица, относительно его густых, смолёных волос, делала его вид таким прискорбным. Синяки под глазами и стёртые костяшки, вид аристократа после не удачной сделки или деления наследства. Не его случай. Его плата. Плата за то, что он не смог предотвратить. Он не спал 3 дня, столько прошло, с момента его смерти. Каждую ночь просматривая один кошмар за другим. У него онемевали конечности, он просыпался в холодном поту, но никогда, никогда не звал его. Ни разу, он ни разу не произнёс его имя. Не брал его рубаху оставленную несколько недель назад и не укутывался в неё, пытаясь задушит себя, вдыхать его запахи, что заполнят лёгкие. Нет. Он смотрел, смотрел на свою жалость и безнадёгу. Поглащяя себя в омут грешности и пустословий. Умирая, он нарёк себя на муки, оставленный любимым, молодой человек, готов во всё оружия принят суровость бытия. Грех любить и быть любимым без него. . . . Дни шли, приближался конец октября, листва одиноко падала, на засохшую траву, истоптанную дворовыми псами. На причале дёргались стоящие в ряд лодки на ветру. А их буд то силками сдерживала бичёвка и пришвартовывала обратно, к берегу. Там же на причале, стояла женщина средних лет, её чёрные сугутные, но заметно истощёные волосы, питавшие цвет из раствора с углём, развивались тихо на ветру. Рукой, она удерживала шляпу, от невеликого побега, руки её заключены в кружевные белые перчатки. Её не радовал сегодняшний день, день слякоти и серости, инициатива заболеть, в один из тучных дней, навязывала решающие желание сплюнуть на мрачную, как сама сера земля дорогу и двинуться, ко всем чертям домой. Женщину не покидал молодой человек, они выбрались на званный ужин, в компании весьма и весьма известных на округе людей. Парень был спокоен, как сам осенний ветер, что моросил его пальто в стороны, именно его инициатива заболеть привлекала. Он с огромной ненавистью покинул покои, и отправился на ужин. Его ещё мучали мысли переживания, терзали, резали, пилили, душили живого утопленника. -Дорогой, это такая потеря. В голосе не было и капли сожаления, она не дрогнула. Нет, она не бесчувственная, она эгоистичная ценнистка. Разница? Она есть мои дорогие, чем больше вы повидаете людей, тем больше определений к каждому вы придумаете, конечно, только если снимете свои розовые стекляшки. Она не сожалеет, она ищет во всём выгоду, эдакая монёвренная позитивность. Фраза вырванная из уст разлетелась потоком, во рту сухость. Нечем плеваться на судьбу. Это даже хорошо, наверно, "-чтоб она ослепла своим эгоизмом и не заметила, как потеряет всех до единого", он не любил свою мачеху, она алчна, но только она смогла обуздать его отца. Его отец был ещё тем крышесносным мерзавцем, его плоть и кровь сочилась ценнизмом, а ветхая аура питалась собственным эгоизмом. Сытая натура. -Несомненно, я не сомневаюсь, что вас сжигает чувство сожаления, дорогая мачеха. В его горле было глухо, взгляд был замыленым, да и сил дерзить не было. Он смотрел на далёкую, заблудшую в тумане лодку. Будь он маленьким мальчиком, он бы несомненно, ухватившись одной рукой за мамино платье, махал и кричал рыболову, "-доброго пути и удачного дня". Сейчас же всё настолько тоскливо, что хочется, стать, рыбой, зацепиться за крючок и боротся за свою безнадёгу. И умереть в полном бессилие, но с эгоистисным признанием, своих бессмысленых попыток, изменить хоть что то. Борьба, за жизнь уже обрушенную на провал. Без него будет только провал. . . . - я... Послышался эхом...

Голос трусливых надежд.

Обещянный вестием смерти.

Голос оков и мучений. Безвременных.

Тех скуки и чопорной лести

Заветных слов, календарных вестников.

Хандры и мразматичных, холерных...

Забудем. И вспомним о вечности

Что мрак оскверняет.

Поглощяет чума.

А голос дрожащий, чтоль ангел?

- Судьба

***

Рука легла на пустое покрывало и сжала ткань, до побеления костяшек. Его сухая, измученная жаждой кожа натянулась. Тяжёлый вдох. Такие вдохи часто насыщяли комнату парня, он делал глубокие вдохи и задерживал дыхание, смотря, сколько выдержит исстязаний, успехов нет, как и чувственности во взгляде молодого парня. Он столь молод, но и столь беспомощен над собственным разумом и телом. -Отпусти меня..прошу.Лепетал он, сквозь сомкнутые в ряд зубы ...Нет. Окоченев от собственной сухости в голосе, его тело подрагивалось, как осиновый лист. Всхлипа он так и не издал. Открыв свои зажмуренные глаза...Хохот разрозил тишину. -Не смей, не смей оставлять меня тут, одного, я и так мертвец, но... -всхлипы разносились по комнате. Тон был не капризный, и даже не приказной, отчаянный, утопленник захлёбывается. Он сильнее сжимал голову в коленках и оттягивая волосы, с отчаянным желанием, выдрать их со всеми мыслями и сердцем, продолжал. -ты был моим смыслом искать этот чёртовый смысл жить. Теперь, когда я понял, что это и есть мой смысл, искать его с тобой, тебя уже нет. Горло осипло, голос подрагивал, щёки осунулись, но никто в этом доме не изрёк желания скормить ему порцию добротной похлёбки. Мертвецы не почивают. Припоминал себе аристократ, шопотом, перед зеркалом.

*****

Прошу... не оставляй меня. И только пустота была слушателем его душевных терзаний. Ветер всё стихал, оставляя тёплые листья под коркой льда. Уже почти пятнадцатый день он делил своё горе, с этими слушателями. Он не мог уснуть, лежал и пропитывал мягкую ткань солёными слезами. Плакать себе разрешал, разрешал жалеть себя, разрешал разлогаться, в собственном теле, выжимать все соки из себя. Сжимал волосы и вырывал их, оставляя проплешины, единожды на столько сильно сжал руки, что вывихнул палец. Он умирал, нет. Он убивал. Убивал безжалостно, до ярых выступов составов и багровых синяков. -Я я, ...я я. А звук всё притуплялся, всё дальше, будто сама тень осилила его и тихонько поглощала во тьму.

* * *

Очередное утро, ранние пташки уже пели свою песню, продливая день ещё, своим умиротворяющим пением. Он опять не спал, опять топил себя в слезах. Жалкий утопленник. -Дорогой мой мальчик, я принесла тебе чай, могу я войти. Последовал за стуком, голос, такой родной, но сейчас настолько затуманеный, и где то отдающийся на стенках черепа. Он ждал её, где то в сердце, здравый смысл ждал её, его ангел, она способна была спаси его от ненависти от скуки и питала своё бесконечной, неисчерпаемой любовью. Прошло семнадцать дней и он не соврёт, если скажет, что закопал себя в тот день вместе с ним. Самолично, раскапывая землю, оставляя траву под ногтями и копая всё глубже, глубже, но не ближе к нему. Отчётом календаря, ныне служил день их сметри. День начала его нескончаемых мук и самобичевания. -Да, входи. Голос стал скрепящим, продирающий до мурашек, словно не удачно заточенный ножь, проходил по камню. Со спины послышался шум, дверь отворилась и туда вошла, миловидная, пожилая женщина, с подносом в руках. Она широко улыбалась, но он знал, что она сейчас же схватит себя за локоть, как поставит поднос, её пугает холод и отстранение. А он всегда хотел видеть лишь её улыбку и руки распахнутые по сторонам, в ожидании его крепких объятий. Его объятий и тепла. Когда мамы не стало, она смогла спасти этого мальчишку, от мрака, что так и звал его в свои лапы. Когтями до сих пор оставляет следы, но там, где они были, уже побывали тепло и уют, старушки с подносом. Не позволит он ей пройти через это. Никогда не позволит. -Я оставила чай, на столике, у кровати, прошу выпей его.. Неловкая пауза -А, да я сама его приготовила. Сердце разрывалось у неё в грудине на мелкие частички не давая ей шанса собрать мысли и попросить, о том, что так вырывалась . Она сильнее сжимала ткань рубахи и сводила зубы. Скрежет тонкой ниткой оттягивал рычажок её страха и отчаяния. Но она не отпустит своего ангела. Она всегда будет давать ему лучшее, что может дать. -закрой дверь, пожалуйста. -она взглянула на парня, с такой непоколебимой надеждой, как щенок в приюте смотрит на вас, сквозь решётку. Решётка, да, это то, что было между ними. Отчаялась. Надежда утеряна. Он убил, сражен обидой и душевной тоской. Когти тьмы скрежетали у него под ухом, зазывая в море полное скорби. -хорошо. Она ушла. Мертвеца не спасти.

Ох дети, вы вверовали

Ох дети вы миловали.

И всё мои грешности

Вы с миром отпотчевали.