sea salt, cherry blossom tea

В нём нет ничего особенного. Баки не знает, почему взгляд цепляется за рот Земо, за улыбку, скрывающую слишком многое, родинку на подбородке, немного опущенные уголки губ. Его шею плотно обнимает ворот водолазки, пальто сидит, как влитое, пальцы, скрытые тонкой тканью перчаток, на бокале с виски. Баки тяжело вздыхает – ему стоит отвернуться прямо сейчас. — Здесь никого нет, — Земо тянется поставить бокал на столик, убеждает его мягко, — ты можешь смотреть. — Я не... — Баки хмурит брови, напряжённо ходят желваки. Он, по крайней мере, может перестать врать: конечно же, он смотрел. И, проигрывая самому себе, он смотрит снова, когда Земо манит его к себе, хватает за пряжку ремня, притягивая ближе. — Джеймс, — он тихо зовёт, гладит его сквозь брюки ладонью в чертовой перчатке. Никакого контакта. Баки ведёт плечом, опуская ресницы, но Гельмут вырастает перед ним, хватает его за подбородок, дёргая ниже, чтобы глаза в глаза. — Джеймс. Смотри. Баки хочет припереть его к стене и задушить эту попытку контроля на корню. Баки позволяет Гельмуту толкнуть себя в кресло и послушно не отводит взгляда. Земо стекает на колени и подол пальто идёт складками, собираясь вокруг бёдер, пока он наклоняется ближе к Баки и расстегивает его брюки. Кажется, у Баки стоит с тех пор, как они поднялись из клуба, но только сейчас он ощущает: напряжение, жар, стыд, гнев, смирение. Земо улыбается ему так, будто весь его мир – это Баки, и от этой улыбки сводит что-то в груди. — Смотри, — повторяет Земо бархатно, почти мурлычет, отодвигая ткань одежды, чтобы вытащить член. Баки кажется, что это странный сон, но реальность впивается в него острым возбуждением, тянущим где-то в животе, когда тонкие губы Гельмута оставляют поцелуй на головке, пальцы сдвигают крайнюю плоть и обжимают тесным кольцом, тёмные глаза поблескивают из-под ресниц. Земо медленно выдыхает, тепло оседает на чувствительной коже, разгоняет по телу Баки стайки мурашек, и зажмуриться хочется страшно, но Баки, сжимая бионические пальцы на подлокотнике, хмурится и смотрит, будто он и не он, а Зимний Солдат – только вместо приказа разделаться с жертвой...вот это. Не то, чтобы Баки не нравился вид: идеальная укладка Гельмута больше не идеальна, родинки на его лице можно пересчитать и сложить в звёздную карту, его губы красиво раскрываются вокруг члена, соскальзывают по стволу, будто это так легко, даже привычно – плавные движения, полные томительной жажды. У Земо розовеет лицо и сбивается дыхание, ткань его перчатки кажется Баки слишком грубой и неприятно-сухой, но его рот – врата Рая и адская пытка, его язык – пламя, дрожь его ресниц – ток по кончикам пальцев. Это последнее, чего Баки ожидал от Земо: медленный, старательный минет. Его ладонь, отгибающая член, его рот и мягкие щёки, которые он втягивает, чтобы Баки, как громом поражённый, замирал в кресле, а потом опадал в нём же, не ощущая собственного позвоночника, будто кости превратились в желе. Он издаёт звук, позорно уязвимый и хриплый, жар обжигает его лицо, захлестывает бледную кожу, выдаёт его стыд, он прочищает горло и прижимает живую ладонь к лицу, но Земо опасно смотрит из-под ресниц и насаживается глубже – Баки может почувствовать, как почти проникает в горло, как узко оно сжимается, судорожно и часто; ему мерещится, что он слышит сердцебиение Гельмута, шум крови в его сосудах, его дыхание, грозящее прерваться, быстрое, как автоматная очередь, эхо которой наворачивает круги в воспалённом сознании. Имя едва не срывается с губ Баки, пока губы Гельмута, отстраняясь, собирают матовый предэякулят – тянутся нити, рвутся, оставаясь на его подбородке, и губы алые-алые, растертые, нежные настолько, что разделить поцелуй хочется до боли, но зубы стягивают перчатку, липкую и жесткую, теплая рука ложится на член ласково, и Земо берет в рот куда ловчее на этот раз, приноравливается часто сглатывать, спазмами горла убивая в Баки всё человеческое, он сосет, не смущается влажных звуков, щекотно водит подушечками пальцев по основанию и собирает яйца в ладонь, как если бы стоять на коленях с членом, погруженным в его рот до упора, было бы так же обыденно, как заваривать его вишнёвый чай. Баки разрывается между просьбой не останавливаться и прекратить быть настолько...правильным. Это – правильно. И Баки уверен, что сходит с ума, но Земо всё время был неопределённой и самой загадочной переменной в его унылой реальности, и теперь, теперь Земо там, где он должен быть: на полу, с раскрытым ртом и алым румянцем, с головкой члена, истекающей смазкой на его языке. — Боже, — Баки сдаётся, он стонет, его пальцы живут своей жизнью, теряясь в волосах, удивительно шёлковых наощупь, тянут навстречу, Гельмут лижет головку снова и снова, трется о ствол щеками, пачкает в липком губы, и его зрачки ползут по радужке во все стороны, топят в своей черноте весь его свет и Баки тоже – он захлёбывается и совсем не пытается спастись, а потом Земо снова впускает его во влажный жар своего рта, в горло, вибрирующее тихими стонами, невнятным мяуканьем, его ресницы намокают и слипаются, и Баки кончает, растекается в кресле бескостным ничем, полой оболочкой, концентрированной пустотой, его рука подрагивает, когда темно-русые пряди утекают сквозь пальцы. Гельмут снимается с его члена не сразу, медленно, почти небрежно, позволяя сперме немного стечь по стволу, прежде чем он сглатывает и утирает рот. Баки думает, что должен сказать хоть что-то, но его язык прилипает к нёбу, когда пальцы Земо стирают семя с его кожи, отправляя прямо к горящим ярким пятном на его невозмутимом лице губам. Баки чувствует себя слабым. Гельмут тянется за своим бокалом и залпом допивает остаток виски, смешавшегося с подтаявшим льдом, его слегка ведёт, когда он поднимается с пола и поправляет своё пальто, и его глаза всё ещё невыразимо темны, а ресницы кажутся длинными и острыми, как стрелы. Баки заправляет член обратно в брюки и потерянно застёгивается, собираясь скрыться от разговора, но, стоит им снова оказаться друг против друга, нелепо сталкиваясь телами, поцелуй – голодный и яростный – стирает всю эту незавершённость.