Соловей

1 августа Раньше труд танцоров балета приравнивали к шахтерам. И это, безусловно, имеет основания. К сожалению, большинство просто не понимают ради чего мы жертвуем здоровьем, временем, эмоциями. Зачем продолжаем делать то, что ограничивает и усложняет нашу жизнь. Из-за этого многие танцоры балета и балерины сталкиваются с определенными сложностями, в том числе, и в личной жизни. Некоторые предпочитают даже не заводить семьи. Нам просто некогда, а все свободное время, после интенсивной работы или в единственный выходной, мы предпочитаем проводить дома, разлегшись на диване. Какая вторая половинка это стерпит? Поэтому, либо ты одинок, либо перебиваешься мимолетными связями. Бывает и по-другому, например, люди нашей сферы находят счастье прямо на сцене или в перерывах между репетициями. Чаще, такие союзы очень крепки, потому что супруги находят в друг друге понимание. Но мне пока не везло ни в одном, ни в другом. Одиночество часто угнетало, а на поиски пары физически не было сил. Все девушки с моего курса не воспринимали меня всерьез, говоря, что я чересчур женственный. Вот еще один стереотип, о том, что все танцоры мужчины — геи. Доходит до смешного: считают балет не профессией, а ориентацией. Что в корне неверно. Наверно из-за этого я и согласился пойти на эту вечеринку. А теперь по порядку. На следующий день, как обычно придя к девяти, и уже переодевшись, около студии я обнаружил сокурсника. Костя достаточно талантлив, правда большую часть карьеры протанцевал в кордебалете и, только поступив в академию, стал солистом. В нем, также как и во мне, Инна Михайловна нашла скрытый потенциал. Обычно он занимался после того, как уходил я. Мы специально выстроили график так, чтобы я смог успеть на подработку, а он подольше поспать. — О, Никитос, привет. Сегодня мы вместе, — проговорил Костя, сидя на подоконнике, свесив одну ногу. — Привет, почему это? — Я не то, что бы расстроился, но был неприятно удивлен. — Инну Михайловну по срочному делу зовут в академию. Ах, да, вечерняя репетиция тоже отменяется. — Он спрыгнул с подоконника и подлетел ко мне, обнимая за плечи. Мы не друзья, но такая уж у него манера. — По случаю свободного времени, у меня к тебе шикарное предложение. Такое бывает редко, поэтому не отказывайся сразу. — Значит потренируюсь вечером один, поэтому, в любом случае, я пас. — Я вошел в студию, почти затаскивая на себе Костю. — Ну, что птенчики, начнем? — проговорила Инна Михайловна. — А Никита опять надрываться собрался, сделайте уже с ним что-нибудь. — Костя прошел к станку и сразу закинул на него ногу, начиная делать растяжку. — В чем дело? — спросила Инна Михайловна. — Оставьте меня в покое, я просто не хочу отрываться от репетиций. Несмотря на все трудности и недостаток свободного времени, нам было всего лишь по восемнадцать, кровь уже начинала кипеть, а гормоны еще не перестали бить в голову. Поэтому многим хотелось помимо монотонных, изматывающих репетиций, еще и безудержного, всепоглощающего веселья. Каждая победа или удачное выступление не обходились без шумных вечеринок и легкого похмелья, после. Но, конечно, многие держали себя в рамках, потому, что утреннюю репетицию никто не отменял. — Соловей, что плохого в отдыхе с друзьями? Не понравится, просто уйдешь. — На чьей вообще она стороне? — Там будет Карина, ну или тебе предпочтительней Дима. Просто ты ни с кем не встречался, я наверняка не знаю. — Костя рассмеялся, а я пихнул его со всей силы в спину. — А ну разошлись, — шикнула на нас Инна Михайловна. — Страсть надо выплескивать в танце. План сегодня такой: экзерсис, затем основные движения и проработка. Тренировка далась нам обоим тяжело. Мы вечно сбивались, сцеплялись и мешали друг другу. Да и Инна Михайловна пожалела, что вовсе не отменила ее. Закончив подработку около шести, я ужаснулся количеству сообщений от Кости. На все мои громогласные «нет», Костя только прислал адрес. «Южное Бутово. Ты издеваешься?» быстро напечатал я ответ. Честно, я надеялся на чей-нибудь красивый особняк или хотя бы на квартиру в Раменках. Многие студенты академии были из зажиточных семей и обучались платно, а мне просто повезло стать одним из пятнадцати счастливчиков-бюджетников. Из-за этого я во многом выделялся на курсе: не носил брендовой формы, не бегал за дорогим кофе, не позволял себе доставку еды (хоть сам в ней работал). Но это никогда не мешало. Балет — не самая дружелюбная сфера и все строится на конкуренции, превосходстве, но и просто так над тобой никто не посмеет издеваться, особенно если в танцах ты действительно показываешь себя достойно. И о чем я думал, когда согласился? С двумя пересадками на метро я добрался до нужного адреса, когда мне пришло очередное сообщение: «Все поменялось. Встречаемся в парке около пруда». Я закатил глаза и, развернувшись, пошел в противоположенную сторону, сверяясь с картой в телефоне. Инна Михайловна забрала у меня дубликат ключей, чтобы я даже не думал возвращаться на вечернюю репетицию. И я уже жалел, что не остался дома смотреть очередное выступление Светланы Захаровой. Под абстрактные объяснения Кости мне все же удалось отыскать их компанию. Я сразу узнал многих со своего потока. Вера, Карина и Кристина — подруги-неразлучницы, разлеглись на покрывале около воды и делали фотографии. Костя развалился на лавочке, уже попивая что-то из бутылки, завернутой в пакет, и передавая по кругу другим парням. Дима сидел в сторонке под деревом и разговаривал по видеосвязи со своим парнем, Кириллом, который улетел в Прагу. Не то, чтобы у нас все толерантны и не возникает никаких конфликтов. По первости они скрывали отношения, а когда все случайно вскрылось, подвергались насмешкам и угрозам. Но вскоре, наблюдая за тем, как Кирилл яростно защищает Диму от нападок, просто напросто начали побаиваться его и отстали. А затем свыклись. Я подошел к Косте и задал очевидный вопрос: — Почему все здесь? Разве не на квартиру собирались? — Там родители внезапно вернулись, ну а мы ехать далеко не стали, вот и пришли сюда. — Пить запрещено, сейчас оштрафуют, — притворно-строгим тоном произнес я, указывая на предупреждающую табличку. — Ой, отстань, — Костя махнул рукой. — Лучше садись к нам. Он и еще два парня сдвинулись, и я еле уместился на краю скамейки. — Тут, что, все наши? — спросил я, отмахиваясь от бутылки. — Балет — вообще закрытый мир. Чего ты хочешь? Тут меня заметила Вера и, толкнув Карину с Кристиной, они развернулись ко мне. — Вот уже кого не ожидала увидеть. Как репетиции? — Неплохо, — ответил я, снимая кеды, чтобы зарыться пальцами в траву. — Не плохо? Да он танцует как бог, чего скромничаешь? — ворвался Костя. — Да прямо, — буркнул я. Не люблю лесть. — Понятно, — отозвалась Вера. — Дима решил уйти из академии, — сказала Карина, ловя на лету бутылку Garage с грушей. — Правда? Почему? — второй вопрос я задал прямо Диме, который уже присоединился к девочкам и уселся на плед в позе лотоса. — Предложили место ведущего танцора в театре, правда в Подмосковье, но в будущем можно продвинуться. — Тоже не понимаю на что высшее образование в нашей профессии. Меня вообще родители заставили. — Подхватил один из парней. — Не заставили, а просто тебя никто не хотел брать после колледжа, — рассмеялся Костя, снова делая глоток. — Я учился в школе-пансионе. Буквально жил в этой сфере, так, что не надо. Просто не повезло. — Кого родители повели на балет просто чтобы по дворам не шатались, поднимите руки, — произнесла Кристина, открывая для Карины бутылку. Все, кроме меня подняли руки. — Никита у нас особенным всегда был, — произнес Дима. — Ой, чья бы корова мычала, — со вздохом выговорил Костя. — Но я действительно хотел с детства танцевать. — В руках у меня все же оказался этот несчастный пакет с жидкостью неизвестного происхождения, я принюхался и вроде бы не умер. — Да кто, что говорит? Ты у нас родился в балетных туфлях. — Вера перевернулась на живот и начала яростна набирать кому-то сообщение. — Давайте начнем с того, что наша профессия — одна из самых романтизированных. — Дима копался в телефоне, подбирая музыку. — Где еще высокое искусство идет рука об руку с болью? — К чему ты вообще завел этот разговор? Свои гейские штучки оставь при себе, — кинул парень, сидящий рядом с Костей. — Ну, нормально же общались. Чего ты? — ответил Дима. — Так, ребят, я чего-то не поняла, при чем тут геи, — вклинилась Вера. — Дима прав. У нас вообще жизнь как будто оторвана от реальной. Нас многие считают какими-то недостижимыми идеалами. — Я тоже согласен, мы так много проводим времени за репетициями, что большой мир для нас загадка, — отозвался я, уже делая третий глоток. — Мы все инфантильные существа, — выдала Карина, допивая пиво. Я переводил взгляд с нее на Диму, и обратно. Дима, Карина — какая разница? Меня никто не интересует, лишь балет. Но нормально ли это? Возможно, у меня большие проблемы, а я просто пока этого не понял. — А давайте в «правду или действие», — предложил Костя. — На асфальте крутить будем или как? — спросил Дима. — Да, сядем в круг и сыграем. Так что? — Все одобрительно загудели. — Объясню правила для Никиты. — Я громко вздохнул и сказал, что знаю, но он продолжил: — Выбираешь «правду» или «действие», за отказ отвечать или выполнять — пьешь. Вопросы были от самых безобидных «во сколько лет был первый поцелуй» до самых экстравагантных «кого бы из присутствующих ты превратил в личного раба?». Но чаще я выбирал действие, а поэтому показал пародию на льва, станцевал лезгинку и просидел на ветке дерева пятнадцать минут. Кристина точно меня недолюбливала. Тихо играла какая-то популярная песня. Мимо пробегали дети с родителями, которые неодобрительно косились на нас. Рядом, прямо на газоне, двое мужчин играли в бадминтон. Маленький шпиц все не отходил от Димы и не желал возвращаться к хозяйке, которая сидела на лавочке напротив. Я сидел с голыми ступнями, уперев руки в траву, слегка откинувшись назад. Горлышко бутылки снова показало на меня. — Правда, — наконец, выдал я. — Так, — протянул Костя. — Если бы пришлось с кем-то переспать, то кто из присутствующих это был? — Не задумываясь, я потянулся к бутылке. — Тебе правда никто из нас не нравится? — спросила Карина. — Я об этом не думал, давайте дальше. По глупости я еще несколько раз выбирал «правду» и пару раз прикладывался к бутылке. Честно, в тот момент я не задумывался о завтрашней тренировке, о том, что вообще пью второй раз в жизни. Я полностью поддался атмосфере и отключил голову. Неужели моя жизни и вправду состоит только из танцев, а остальное я выкинул? Неужели собираюсь до конца дней существовать вот так? Дима придумал следующее действие для меня: — Прочитай переписку с кем-то из присутствующих. Я достал телефон и прочел последние сообщения с Костей. — Ты нарочно выбрал ее, а где всякие пошловатые шуточки, беззастенчивый флирт? Ты действительно такой скучный? — Произнесла Вера, а я пожал плечами и улыбнулся. — Что есть, то есть. — Я крутанул бутылку, и она указала на Карину. — Действие, — выбрала она. — Даже не знаю. В голову уже ничего не идет. — Фуэте, — выкрикнул Слава. — Чего? — Карина нахмурилась и непонимающе уставилась на него. — Прокрути фуэте, прямо тут. — Ну ты и придурок, — Карина цокнула языком. — Нет, я же должен придумывать, — возмутился я. — Изобрази дьявольский смех. — Что за детский сад? — недовольно спросил Слава, но Карина уже начала безудержно хохотать, что всем стало не до смеха. А дальше, мы просидели еще несколько часов, которые я не очень хорошо помню. Открыв глаза, я сначала увидел сиренево-серые пятна, которые, постепенно, начали собираться в огромную люстру с цветами. Глаза мгновенно отреагировали на слепящий свет и заслезились. Я протяжно застонал. — Свет, уберите свет, — промямлил я и в мгновение его закрыла темная фигура. — Ну наконец-то. — Давид. Боже. Давид. — По какому поводу напился? — Он присел рядом на кровати, и я закрыл лицо руками. — Не знаю, — пробубнил я. — Где мы? — Он вздохнул и отвел мои руки. — У меня дома. Только не вставай, я сейчас приду. Давид поднялся и тихо вышел из комнаты. В ушах шумело, голова гудела, как рой пчел. Руки и ноги казались ватными, а сам я еле соображал. Как умудрился оказаться у Давида и сколько пробыл здесь? Я медленно поднял глаза и окинул комнату. Большое панорамное окно задернутое жалюзи, книжная полка во всю стену, небольшая вешалка с одеждой, комод и кровать, на которой сейчас разлегся я. А еще простая лестница, прибитая прямо к стене. Куда она интересно ведет? Я отвлекся на противный щелкающий звук и попытался понять откуда идет шум, а найдя, ужаснулся. Стрелки на часах показывали только начало двенадцатого. Вот позор. И я даже не знал, чего стыдился больше: того, что напился, или того, что напился так быстро. Послышались шаги, и я привстал, еле поднимая тяжеленную голову. — Пей. — Давид протянул мне чайную ложку с прозрачной жидкостью, вдохнув которую, кажется, я моментально протрезвел. — Что это за гадость? — я закашлялся, а в носу все зачесалось. — Нашатырь. Затем выпьешь литр воды и вырвешь. Сразу станет лучше. — Какой-то бабушкин метод. Нее, не надо так. Может, там, душ ледяной? Ну, как в фильмах. — Раз остались силы нести всякий бред, значит не настолько пьян. — Давид положил ложку в чашку, которую держал все время в руках. — И у меня кабина, а не ванна. Я с тобой под воду не полезу. Резко в груди все сдавило и на меня накатил приступ тошноты с головокружением. Нет, запах нашатыря не помог. — Разве плохо должно быть не на следующее утро? Почему чувствую будто по мне катком прошлись? — Хватит ныть. Не умеешь пить, не пей. И о чем ты только думал, Соловей. Давид развернулся и уже у двери, я окликнул его: — Ты куда? — В круглосуточную аптеку. Пойду куплю что-нибудь от дурной головы. — Тогда и от похмельной головы тоже купи что-нибудь, — взмолился я и откинулся обратно на кровать. Вскоре мне удалось заснуть, а пришел в себя только после того, как Давид напоил меня смесью какого-то белого порошка с теплой водой. 2 августа Половина четвертого утра, но глаз уже не сомкнуть. Я лежал, раскинувшись на кровати и смотрел в потолок, пересчитывая цветы на люстре. Так успокаивает. Давида нигде не видно. Неужели ушел? Или в квартире есть еще одна комната? Может наверху? И точно, приглядевшись, я рассмотрел люк прямо в потолке. Такой же белый, поэтому почти сливался с ним. Медленно встав, я прошаркал к лестнице и с большим трудом преодолел ступеньку за ступенькой. Ручка легко поддалась, и, когда я откинул люк, меня обдал прохладный утренний воздух. Я вдохнул полной грудью и точно наполнился жизненной силой. Волосы приятно шевелил ветер, он касался разгоряченных щек и лба, проникал под футболку и шорты. Видимо Давида. Но тогда я не смутился и даже не задумался на этот счет. Широкая бетонная поверхность крыши была уставлена цветочными горшками. В дальнем конце стояла плетеная мебель: низенький столик и три стула. На одном из них еле умещаясь, спал Давид. Он подобрал ноги по себя, совсем как это любил делать я. Сверху укрылся пледом, но дрожал. Я вылез на крышу, захлопнув люк, и подошел к краю, уперев руки в высокое заграждение. Розово-голубая дымка окутывала утреннюю Москву. Редкие облачка медленно ползли по небу, точно сонные прохожие в ранний час. Все вокруг утопало в зелени, казалось, она захватила здания в прекрасный, благоухающий плен. Взобралась по ним, заслоняя от пыльного проспекта, протянувшегося вдоль домов. Я заметил вдали шпиль МГУ. А дальше же Воробьевы горы, канатная дорога. Да я все же оказался в Раменках! Так еще в дорогущей квартире. Я глянул вниз, где уже убирали двор. На подземную парковку соседнего дома заезжала черная бархатная «Феррари». Очень дорогущей квартире, с выходом на крышу. — Не спится? — окликнул меня Давид и я вздрогнул. — Чего так пугаешь, я ведь мог свалиться, — возмущенно произнес я, в ответ он хмыкнул. С минуту помолчав я произнес: — Давид, прости. Не хотел вот это все. — Присядь. — Он указал на стул рядом с ним. — Такой вид, — выдохнул я. — Когда еще увижу? Тогда Давид подошел ко мне и встал рядом. — Красиво, правда. — Твой друг такой богатый. Он хмыкнул и достал из кармана шорт пачку сигарет с зажигалкой. — Я тоже был когда-то «богатым», — Давид сделал воздушные кавычки, и зажал сигарету губами. — Да, точно. Забывают. — Он учился в университете, вот родители и купили рядом квартиру. — А так можно было? — я улыбнулся и повернулся к Давиду лицом. — Отойди в сторону, на тебя дым летит. — Не страшно, просто хочу посмотреть на тебя. — Он странно покосился на меня, а я понял, что сморозил глупость. — Просто свет красиво в волосах играет. — Я опустил голову и покраснел. Мы стояли молча, пока Давид докуривал сигарету, а затем уселись за столик. — Держи, укройся, а то простынешь. — Я взял из его рук плед и завернулся в него. — А ты? — Мне не страшно, а у тебя конкурс. Повисла недолгая пауза. — А как., — начал я, но снова замолчал. — Как оказался у меня? — Я кивнул. — Позвонил и сказал «забери меня», — Давил изобразил голос законченного пьяницы, — а затем повесил трубку. — Ну и ужас. И где же я взял твой номер? — У Инны Михайловны. — Что? — воскликнул я. — Она знает, что я пил? — Давид пожал плечами. — Я брал твой телефон, написал твоей маме, чтобы не переживала. Ночевал у друга, понял? — Понял, — пробормотал я. — Никогда больше пить не буду. Не понимаю в чем соль-то. Я встал и вновь подошел к самому краю крыши, и всмотрелся вдаль. Солнце постепенно освещало крыши и окна близстоящих домов, покрывало золотом и накладывало теплый отпечаток. Тени все больше отступали, пропуская новый день. Горизонт преображался, заливаясь насыщенными красками. Я протянул руку, воображая, как касаюсь неба, провожу по облакам. Как они скользят меж пальцев, рассыпаясь и оставляя прохладный след. — Из-за чего ты бросил балет? Сильный порыв ветра закружил мои соломенные волосы в экспромте, и я обернулся к Давиду. Он поддался вперед и чуть приоткрыл рот, а затем отвел взгляд, произнося: — С чего ты вдруг спросил? — Не знаю. Просто не дает покоя мысль, что ты загубил талант. — Ты же не видел, как я танцую. Может это ужасно. Я покачал головой, сложил руки на груди и глупо улыбнулся. Почему так хорошо? Точно с ним мы давние друзья, и нет ничего более естественного чем вот так встречать рассвет. Ночь что-то переменила. — Не верю. А давай потанцуем вместе? — Я протянул руку в приглашении. — Что? — Сейчас включу музыку, и мы будем танцевать, — настаивал я. Эта мысль будоражила меня и по телу забегали приятные мурашки, я замер в предвкушении, точно сейчас мне должны были выдать гранд за победу на конкурсе. — Так, ты все еще не протрезвел, — заключил Давид. Я не обратил внимание на его слова, и уже доставал телефон из кармана джинсов. — Подожди. Включаю. — Нет, я танцевать не буду. — Лицо в мгновение посуровело, и он привстал, готовясь остановить меня. Тут заиграла музыка и Вакарчук запел: Я пам’ятаю час, коли лиш починався світ, Хто міг, той підіймався та йшов. Ішов собі високо в гори, взявши у похід Свою надію, сильну, як любов.* *Океан Ельзи «Все буде добре». Я начал двигаться в такт музыке, плавно водя плечами, выводя кистями рук незатейливые узоры в воздухе, подыгрывать бёдрами под умеренно-энергичную музыку. Левой ногой я оттолкнулся от высокого бордюра и перекрутился в воздухе, приземляясь на правую около Давида. Я подал руку и, не дожидаясь ответной реакции, увлек за собой. — Ну давай же, — подначивал я, но внутри подивился такой наглости, которую безусловно подарил прошедший вечер. Давид только вздохнул. — Ладно, ладно, — он схватил покрепче мою руку, и я провернулся под ней. — Только сделай музыку потише, соседи еще спят. — Мы же на крыше. Ну ты и зануда. — Я два раза нажал на боковой панели телефона и вернулся к нему. — Кто бы говорил. Поначалу Давид был напряжен, тело неповоротливо, ноги точно приросли к полу, а резкие движения не совсем попадали в такт музыке. — Давай же, энергичней, — прокричал я. Он вдруг встал на одну ногу и прокрутился по оси три раза. — Достаточно энергично? — В сторону академизм! Давид нервничал, и я, чтобы разрядить обстановку, начал подпевать. Неумело, безнадежно промахиваясь по нотам, просто ужасно. Бажання сильні, як любов, поможуть нам дійти І буде вся та наша висота. Но эти секунды позора были оплачены сполна. Давид начал тихо посмеиваться и уже не танцевал, а словно парил, сняв домашние тапочки и приподнявшись на носочках. Музыка на мгновение затихла, но он не остановился, полностью погруженный в свои мысли. Лицо выражало блаженство и спокойствие. Заиграла следующая композиция. Совсем простенькая, но вслушавшись в текст, я понял, как она подходила ему. I was king We had everything** **One ok Rock — «I was King». Давид синтезировал современный и классический танец, смешивал техники и стили. Ему не было дела до того, что играет, главное, музыка снова текла по венам, вместе с бушующей кровью. Тело двигалось невероятно гармонично с окружающим миром, Давид точно был небольшой его частицей, случайно оказавшейся среди простых людей. Я любовался каждым новым па, иногда застывая посреди крыши с распахнутыми глазами. Невероятно. Как же невероятно он танцевал. Слышал себя и свое тело. Знал как излить чувства и переживания незначительным поворотом изящной шеи. Выплеснуть переживания вскинутой вверх утонченной кистью. Показать скопившуюся душевную боль мимолетным взглядом. Я нашел его. Лебедя из моего сна. Вот для кого писались все главные партии. Только он сосредоточение искусства и невообразимого таланта. И больше никто. Захотелось включить более лиричную мелодию, чтобы внутренние эмоции слились с плачущей, неумолимой скрипкой. Но не мог теперь и сдвинуться с места. Музыка переключилась на следующую случайную композицию, выводя меня из оцепенения. Заиграла какая-то рок-н-рольная песня в стиле восьмидесятых и я начал подмахивать руками, и вертеться на носочках. И вот мы с Давидом уже танцевали как Винсент и Мия***. Скользили по крыше, точно по льду, и безумно тряслись всем телом. ***Персонажи фильма Квентина Тарантино «Криминальное чтиво».  — Давно не танцевал? — чуть со сбитым дыханием, спросил я. — Очень давно. — Тогда еще одну? Или выдохся? — Кто здесь выдохся? Включай давай. — Оба рассмеялись и вновь начали танцевать, отдаваясь каждому движения, спускаясь с тормозов. Я буквально видел, как с нас слетали ограничительные цепи, как между нами рушились стены. Последний раз, прогнувшись в пояснице, я присел за стол и склонился головой к полу, свесив руки. От тела исходил невероятный жар, мышцы приятно горели, а на душе точно пригрелся кот. — Принесу воды, — произнес Давид, уже скрываясь за люком. И как я смогу сегодня тренироваться? Как вообще способен после такого называться танцором? Эти сильные, но плавные движения. Эта нежность, в тоже время стойкость. — Тренируй меня, а? — сказал я Давиду, когда тот вернулся с двумя кружками прохладной воды. — Опять за свое? — Ты потрясающий. В танце, имею ввиду, — я опустил глаза и сделал долгий глоток. — Спасибо за все, — тихо произнес Давид. — Не за, что. Было здорово.