Соловей

2 августа Начало припекать. Небо постепенно окрасилось в васильковый, а облака совсем растаяли. День обещал быть жарким. Давид докуривал еще одну сигарету и попивал кофе, а я расстелил плед прямо на бетон и улегся принимать солнечные ванны. — Пожалуй промолчу, — выдохнул Давид. — Опять спишешь на вчерашнее? — Нет, это с рождения. — Он помешал ложечкой осевший на дно сахар и остатки кофе, а затем, одним глотком, допил. — Почему здесь люк? Это вообще законно? Давид пожал плечами, откусывая от бутерброда с сыром. — Один люк выходит на крышу из подъезда, а вот этот, — он указал на пол, — Валя сделал по собственной прихоти. Думаю, деньги здесь решают все. — Как и везде. — Я прикрыл глаза и заложил одну ногу на другую. — На крыше соседнего дома развели подобие палисадник и ставят там надувной бассейн. Так, что — да. Я немного задремал и в начале седьмого Давид разбудил меня для завтрака. Не покривлю душой, сказав, что это самый атмосферный завтрак за всю жизнь. Овсянка на молоке с клюквой и орехами в тарелке, липовый чай в кружке, а над головой чистое летнее небо по которому плывет пара воздушных шаров. — Рановато что-то, — произнес Давид. — Точно для нас, — я рассмеялся и, отложив ложку, снова кинулся к краю крыши. — Интересно, они нас видят? Может помахать им? — Прекрати вести себя как ребенок. — Давид подошел и встал рядом. — Смотри, как близко. Точно видят. — Я вскинул одну руку, неосознанно поддаваясь ближе к нему. — Отойди, — вдруг крикнул Давид и ухватил меня за плечи. — Ты чего? — Внутрь, быстро, — точно скомандовал он. — Никуда не уйду. — Я начал брыкаться и вырываться. — Рассказывай давай, что ты там увидел. Или с места не сдвинусь. — Ультиматумы мне тут ставишь. Не время. — Давид сопротивлялся, и мы чуть ли не боролись на руках. — Не сдвинусь, говори, — настаивал я, упираясь ногами в крышу. — Смотрю от алкоголя смелеешь. Прямо не соловей, а сволочь. — А еще сельдь, сельдерей, но для тебя может и сволочь. — Он непонимающе взглянул на меня и на мгновение ослабил хватку. — Ну прозвища такие давали в колледже. — Ох. — Давид остановился и скривился, точно хотел плюнуть в меня смачным словцом. Он начал ходить кругами, бормоча что-то под нос. Рука то зажимала переносицу, то упиралась в поясницу. — И чего меня не послушать? А? Я, тем временем, присел на стул, налил себе еще чай и с безучастным видом начал пить. — Чертов Соловей! — Давид подлетел ко мне и начал отбивать ногой ритм. — Ладно. Под подъездом стоит белый «Инфинити». Он принадлежит одному человеку, с которым тебе лучше не сталкиваться. Я заметил его, когда ты смотрел на воздушные шары. — Он стоит там с раннего утра, — припоминая как глядел во двор, произнес я. — Черт, — выругался Давид. — Это брат одного человека. И надеюсь, он тебя не видел. Выдохнув, Давид оперся руками на спинку стула и сдавил ее, что костяшки побелели. — Я устал от твоей недосказанности. Ты уж либо говори, либо я остаюсь тут навсегда. — Вот ты думаешь так просто, а? — вскричал он. Взглянув ему в лицо, я протолкнул желчный комок в горле. Посеревшее, осунувшееся, с глубокими впадинами на месте глаз. И тут же понял, как был не прав. Я опустил голову и прошептал: — Прости, Давид. Не хотел на тебя давить. Он подошел ко мне, присел на корточки и посмотрел в глаза, приподняв голову за подбородок. — Нет, это ты прости. Я расскажу. Просто до сих пор тяжело. Повисла недолгая пауза. — На последнем году колледжа в меня влюбилась однокурсница, но я игнорировал, делал неприятные вещи, даже издевался над ней. После, так получилось, что мы работали в одной труппе театра, но и там ничего, кроме зла, от меня, она не получила. Вел себя как последний скот. — Голос дрогнул, и Давид зарылся лицом в ладони. — Но ты ведь не мог себя заставить. Чувства не вызываются по желанию. Если в сердце пусто, с этим ничего не поделаешь. Он покачал головой. — Это не все. Я начал встречаться с ней, почти после трех лет издевок, ради какой-то нелепой выходки, назло, а затем бросил. В один день она просто сдалась и не захотела жить. Из-за меня она спрыгнула с эстакадного моста. Соловей, я ужасный человек. Я перестал дышать и уставился на Давида, онемев. Не верилось, что он говорит о себе. Я был не в состоянии вообразить причину такого поведения. Давид жесткий, но не жестокий. И просто так извести девушку точно не мог. — А ее брат учился все эти пять лет заграницей. Максим на три года младше меня. Но теперь вернулся и преследует, устраивает налеты на спорткомплекс. Ты и сам столкнулся с одним — разбитое окно в раздевалке. Он ненавидит меня и буквально хочет убить. — Ты обращался в полицию? Давид хмыкнул. — Конечно, обращался, но они никого не смогли поймали или не захотели. В один день они вызвали меня на допрос и показали подозреваемых, каких-то дворовых мальчишек. Даже если он их и подкупил, не кидать же четырнадцатилетнего ребенка за это в колонию? Я так не могу, зная, кто за этим на самом деле стоит. Да и, возможно, я заслуживаю смерти. Уже ни в чем не уверен. — Не говори так. Я не оправдываю, и не знаю почему ты так с ней себя вел. Может на тебе и лежит доля вины. Но это она сделала такой выбор. Ужасный, но выбор, ответственность за который должна нести сама, но никак не ты. — Я подошел в Давиду и обнял, не в силах больше ничего сказать. Ему слишком тяжело, слишком больно. Чувства разъедают изнутри, точно закипающая серная кислота. Вскоре от него ничего не останется, лишь истлевающая оболочка, если ничего не предпринять. И как я сразу не понял, что так танцуют только отчаянные. Вот откуда вся ненависть к балету, ко мне. Смерть девушки лишила его права на нормальную жизнь. Давид горел балетом, возможно, ярче, чем я сам. Но перестал подпитывать свой талант, постепенно загубив его. Просто больше не смог смотреть на лебедей, которые сворачивают шеи. Я легонько провел пальцами по шраму на правой руке, от локтя к плечу и обратно. — Максим разбил об меня вазу. Ему было всего семнадцать, когда он потерял сестру. Сразу же пришел образ Вероники. Да я бы разодрал любого в клочья, кто посмел бы прикоснуться к сестре или просто обронить не острожное слово. А тут довести человека до самоубийства. Давид что-то утаил. Не это ли причина их ссоры с отцом? Но я не требовал больше никаких ответов. Он обвил меня руками и беззвучно плакал, а я поглаживал по спине, шепча все слова утешения, что приходили на ум. — Максим пытается меня разорить, перехватывая арендаторов, — начал Давид, слегка хриплым голосом. — Две недели назад поджег дверь этой квартиры, хоть здесь консьерж и видеокамеры. Он совсем не знает границ и никаких преград для него не существует. По наивности и я и вправду верил, что за пять лет все забудется, но нет. — И какой план действий? Что ты будешь дальше делать? — Сейчас моя главная забота — ты. Надо увести тебя отсюда как-то незаметно. Иначе Максим привяжется, и ты будешь в опасности. — Думаешь он видел, как мы поднимались к тебе? — Лучше не рисковать. Больше не сказав друг другу ни слова, мы быстро переоделись и спустились вниз. Перед самой дверью Давид остановил меня и сказал: — Когда скажу, беги к метро. Понял? — Но… — Никаких возражений, на этот раз послушай меня, хорошо? Я кивнул, и мы спешно вышли на улицу.