Всё как у людей.

Смеркалось. Гнетущую тишину разрывали только кратковременные периодические проезжающие по мосту машины. Под мостом света почти не было, кроме единственной лампы, которая постоянно мерцала, будто подавая знаки.  Я шла очень быстрым шагом, пытаясь не срываться на бег, а под старым, потрепанным пальто крепко держала вчерашний батон хлеба. Любые звуки вызывали стадо мурашек по всему телу, хотя до зимы еще было время. Мысли о скорых холодах не то, что пугали, а вызывали дичайший страх и огромные сомнения о наступлении для нас лета. Никто не знал, как пережить зиму, и вообще имеет ли это смысл. Мысль о смерти с каждым днем становилась все притягательней.  Отодвинув грязный лист шифера от полуразрушенного забора, я осторожно пролезла в дыру, пытаясь не задеть веревку с висящими на ней жестяными банками. Эта система сигнализации хоть и была коварной, но легко обходимой. Но самой подлой ловушкой были растяжки, на которые тут или там можно было наткнуться.  Где-то в темном узком проходе между домами послышался короткий крик. За ним последовали басистые голоса. Желание посмотреть, что же там происходит, было велико, но, как говорится, жизнь важнее, поэтому я прошла мимо как можно быстрее. Как бы я хотела помочь этому человеку, но кто бы помог мне самой.  Дома совершенно не отличались друг от друга: когда-то белая плитка стала серой, а вся краска давно вздулась и ее, самые нервные, отколупали. У подъезда стояли ржавые скамейки, и только самые безумные на нее садились: никто не хотел получить заражение крови или столбняк. Вы слышали байки о наркотических шприцах со СПИДом в креслах кинотеатра? Здесь это не было не шуткой. Уже почти стемнело и меня это пугало. Находиться на улице в темное время не только очень опасно, но и незаконно. Комендантский час в 20 часов. Фонарей почти не было, большинство из них были разбиты и под ними лежало стекло. Вообще много где лежали стеклянные осколки: много окон первых этажей были побиты, витрины магазинов, окна у заброшенных машин. Иногда фонари заменялись горящим мусором в железных бочках, у которых сидели люди. Эти люди чаще всего не разговаривали друг с другом и сидели на расстоянии друг от друга, как требовало от них Писание. Если бы Достоевский сейчас писал “Преступление и наказание”, то Раскольникова он бы срисовал с этих людей. Заходя в свой подъезд я оглянулась. Это было уже как привычка, но мне казалось, что когда-нибудь это спасет мне жизнь.  Подъездную железную дверь я придержала рукой, чтобы она не хлопнула. Это стоило делать всем не только для того, чтобы никто не пугался, но и чтобы у кого-нибудь не вылетело оконное стекло. Едва ли кто-то из жильцов знает, сколько лет этому дому, потому что никто тогда еще не родился, когда оно было построено. Когда-то подъезд был светло-зеленым, но сейчас на тех местах, где еще осталась краска, она была болотного цвета. На некоторых лестничных пролетах отсутствовали перила в принципе или их часть. О лифте даже и заикаться не стоит: он перестал работать еще примерно год назад и превратился в одну большую свалку. А что уж точно не изменилось с тех времен, так это стойкий неприятный запах. Поднявшись на третий этаж я снова осмотрелась. Было тихо, а тишина всегда радует (но не вызывает особого доверия). Я припала к двери в мягкой коричневой обивке – кое-где она была порезана и торчало мягкое нутро. Дверь не то, чтобы навевала какую-то безопасностью, но и охранять за ней было нечего: ценностей не было, даже жизнь казалась уже просто балластом. На облысевшем коврике снова лежал номер квартиры. Его были обязаны иметь все.  Я постучала особым способом, и через несколько минут она открыли.  Из-за двери выглядывала девушка. Но даже тогда ни я, ни она не произнесли ни слова.  – Я так рада! Я уже начала беспокоиться… – сказала девушка, как только закрыла дверь на все замки.  – Извини, просто мне пришлось задержаться в очереди за хлебом. Там два мужчины начали конфликтовать. Не смотри на меня так, все было в порядке, по крайне мере со мной. – я протянула батон хлеба и сняла пальто.  На кухне горел тусклый свет от грязного плафона люстры. На столе стояла пустая хлебница, которая ожидала новую порцию хлеба.  Полки магазинов почти постоянно были полупустыми. Некоторые продукты стали дефицитом и лишь изредка появлялись в магазинах в малых количествах, а есть и те, которые давно пропали и едва ли вернутся в нашу жизнь. Но за продуктами, которые входили в потребительскую корзину, приходилось стоять в очередях. Почти раз в три – четыре месяца эту корзину урезают, и если ее сократят еще - это будет конец всего.   Кухня была очень маленькой, еле-еле могли развернуться два человека. Вентиляция - черное жирное нечто, которое не моют, потому что смысла нет. Кое-где были расставлены ловушки для тараканов. Ну хотя бы крыс нет. Плита газовая, одна из конфорок не работает, плита сама не приказывает долго прожить. Кран кое-где подтекает, но в принципе работает. На стене, у входа на кухню висит Писание.

ПИСАНИЕ СВОД ПРАВИЛ И ЗАПРЕТОВ Запрет на несанкционированные и не одобренные Государством взаимоотношения с незнакомыми людьми. Запрещено находится на улице группами более 3-х человек. Запрещено использовать ругательные и матерные слова. Запрещено использовать слова: вор, занавес, урна, солнце, любовь, дружба, запад, голод, граница, вождь, богохульство. Запрет на однополую любовь. Запрет на искусство в любом его проявлении, которое не одобрено Государством. Запрещен красный цвет и все его оттенки. Запрещено стоять на улице дольше 15 минут. Запрещено воспитание бабушками и матерями. Запрещены другие религии, кроме православия.

Я снова, как по зову рефлексов, прочитала про себя этот свод правил. Если раньше я насмехалась над этим Писание, потом его ненавидела всей душой, то теперь ненависть эволюционировала в равнодушие. Слишком много жизней он загубил и загубит еще больше.  – Вика, сколько сегодня? – спросила я шепотом. В такие моменты я редко смотрю на девушку – она меняется в лице раз десять и каждая эмоция для меня мучительна.  – Один… – прозвучало с некоторым облегчение. – Еще не вечер. – как только я произнесла это, за окном взвыла воздушная тревога. И я забыла, как дышать.