Всё как у людей.

      Уже примерно два года каждый день в семь часов вечера по всей стране раздавались звуки воздушной тревоги. Это не было оповещение о приближающихся самолетах, которые собираются стрелять по городам – наше небо было чистым и мирным, если это слово в принципе уместно к употреблению в этой стране. Все люди включали радио или телевизор и смотрели обращение президента. Каждый божий день это лицо и голос преследовали каждого, оно снилось в кошмарах, о нем нельзя было говорить, можно было думать, но и это делали с опаской. Его ненавидели почти все.  Мы включили радио. После короткого шипения белого шума мы услышали тошнотворный голос. “Граждани! В эти непростые времена, когда против нас с вами весь мир… нам нужно не терять сил и надежды. Все больше добровольцев идут в Народные патрули. Они - наша защита в нашей спокойной жизни. На наших полях вырастает и собирается зерна столько, сколько нужно, чтобы обеспечить каждого человека батоном хлеба, и даже больше. Открылось еще несколько церквей. - речь прервалась белым шумом и снова началась. - Повторим Писание … “ – Клоун! А эти Патрули – свора уголовников и бандитов, которые хотят хоть какой-то власти,  – вырвалось у меня. Вика снова начала накрывать на стол.  – И не говори. И это буквально. Кстати, сегодня тетя Маша дала нам одну баночку своих закруток. Сегодня у нас пюре с огурчиками!  Мы сели за стол к тому времени, когда голос из радио задекларировал последний, десятый пункт. Я смотрела на картошку, которая лежала у меня в тарелке и не понимала, зачем все это. Зачем эта картошка, эти попытки выжить, подчиняясь правилам. Зачем продолжать жить и бесконечно надеяться на лучшее. Для меня это было чем-то бессмысленным. Но я не заводила разговор об этом, ведь я жила только ради одного человека – Вики.  – И кто был этот человек? – спросила я спустя некоторое время молчания. – Парень с 5 этажа. Говорят, они пришли где-то днем, часов в два… ну а там как всегда, – за окном послышался далекий крик. Я наложила себе в тарелку еще пюре. – Что на этот раз?  Закрываясь, форточка издавала забавный писк. – В его квартире нашли две картины его написания, стопку стихов и несколько книг. Говорят, что одна из картин была настолько не от мира злотого (богохульная), что страж порядка сжег ее. А среди книг нашли “Отверженные” и “Архипелаг ГУЛАГ”.  – Да все сожгли, скорее всего. Книги жалко… да и стихи тоже. Ведь это были его стихи. Что если это был последний поэт в этом городе? – я снова бросила беглый взгляд на лист глянцевой бумаги, который весел на стене: пункт 6… – Ева, правда, я не хочу об этом говорить. Это все слишком ужасно, слишком… – девушка встала и убрала посуду со стола. Из крана полилась чуть-чуть ржавая вода. Наша однушка была хоть и маленькой, но уютной. Если, конечно, закрыть глаза на щели в окнах, кое-где облезлые обои и потолок с желтыми разводами. У окна стояла просторная кровать, рядом с ней книжный шкаф, на полках которого лежала пыль и новая на вид Библия, а у противоположной стены – стол. Но на полу лежал большой коричневый ковер, который казался нам все таким же мягким, как раньше, на кровати и кресле лежали вязанные подушки и плед, которые сделала Вика. В комнате горел только один фонарик. Мы сидели на кровати и шепотом зачитывали друг другу стихи из найденного нами сборника. Кажется, это был Есенин. Книгам место на книжных полках, но только если это не запрещенная литература, поэтому он хранился у нас под половицей в углу комнаты. Вика сидела облокотившись на спинку кровати, а я лежала рядом, положив голову ей на ноги. Сейчас была моя очередь читать и она держала для меня фонарик.  "Ну, целуй меня, целуй! " Так начиналось следующее стихотворение, которое я так и смогла дочитать. Свет фонарика поник, ко мне склонилась Вика и поцеловала. О, если бы я знала, что стихи имеют такую силу! Поистине поэзия – громадная, разрушающая и созидательная стихия. Послышался мягкий грохот, книга упала с кровати. В темной комнате будто светом горели ее серые глаза, полные любви. За поцелуем следовал поцелуй еще более горячий и пылкий. Все развивалось слишком быстро. В незанавешенное шторами окно смотрела луна, накрывая двух влюбленных своим мягким светом, будто покрывалом. Она снова становилась невольной свидетельницей искренней и возвышенной любви, она же наблюдала за Ахиллом и Патроклом, Мариусом и Козеттой. День начался не самым лучшим образом. Как только мы встали с постели, на весь дом раздался громкий удар железной входной двери. И это означало только одно: сегодня в доме нас станет как минимум на одного меньше. Обменявшись с Викой тревожными взглядами, мы подошли к двери. Она не хотела подходить к глазку, вместо этого она прильнула ухом к замочной скважине. Я же смотрела на происходящее через глазок, как и все остальные соседи. Человеку во все времена было интересно наблюдать за линчеванием других. Но за это нельзя осуждать, наличие насилия всегда несет за собой его зрителей.  На лестнице показалось несколько людей в черной форме, жестких берцах, указывающими нашивками, что это правоохранительные органы. Они ритмичным быстрым шагом проходили пролет за пролетом, пока не остановились на четвертом этаже. После короткой тишины раздался звук звонка в дверь.  У меня сжалось все. Этот звук ненавидели все, у всех он вызывал только мороз по коже. Но у всех он был, так так лучше пусть они сначало позвонят, чем сразу начнут выбивать дверь.  Тишина между первым и вторым звонком показалось вечностью, да и пусть бы так и было, но и вечность однажды кончается. “Боже, да открой ты им дверь! Ты делаешь только хуже!” – мысленно я обратилась к парню над нами. О да, я знала и имя адресата, и его лицо, а также знала, почему за ним приехали. К нему рано или поздно все равно бы пришли, так придут и за нами. Я взглянула на свою девушку, которая всем своим видом показывала сосредоточенность. Она была такой милой… мне бы так не хотелось ее терять.  Бах! Громких грохот чуть не довел меня до гробовой доски. Я уставилась в глазок, желая там хоть что-то увидеть, но понимала – они всё еще там. Дальше было ещё более невыносимей, чем было до. Были слышны крики. О, их было много! Люди кричали басом, что парень задержан, что он должен пройти с ними. Казалось, что парень что-то говорил, что-то кричал, но чуть позже он только кричал. В такой ситуации ничего не попишешь, не найдёшь оправданий, так как знаешь – твои часы сочтены. Правоохранительные органы… как много в этом слов и так мало на самом деле.  – Что, любишь мужиков?!  – Нет!  – Да кому ты врешь!!! Отвечай – ты заднеприводный?! А погрубее любишь?! Мы очень любим!” Снова послышались шаги. Они были уже не такие завораживающе ритмичные, как прежде. На лестнице появились они – черные нелюди и парень, наш сосед сверху. Под его носом была кровь, которая стекала к губам и капала с подбородка. Под глазом уже начинал синеть фингал. Его почти что волочили по земле, так как он не особо успевал перебирать босыми ногами, одновременно вытирать кровь. Его держали под локти два инспектора Народного патруля и иногда шпыняли его для потехи себе. Входная дверь снова грохнула. От подъезда отъехала машина.  Есть было почти нечего. Мы сидели за столом в полной тишине. Так было постоянно, когда мы становились свидетелями таких сцен. Я смотрела в окно, пытаясь найти в окружающем мире и природе что-то успокаивающее.  На лавочки у подъезда противоположного дома лежал мужчина. Вокруг него лежали бутылки, были лужи явно не от дождя. Он мозолил своим беспрерывным снов всем глаза уже 2 дня. Выше я заметила женщину, которая развешивала на балконе вещи. В основном они были детскими: маленькие колготочки, платьице, штанишки и кофточки. Вспомнив о детях, я перевела взгляд на детскую площадку. Осталась только деревянная песочница, канат на дереве и половинки шин, вкопанные в землю. Все остальное разобрали на металлолом. Позади противоположного дома виднелись две красно-белые трубы из которых валил серый пар. Иногда он становился темнее, почти черным, иногда белым, но никогда не переставал идти. Ну, хотя бы нам тепло. – Так! Нужно позавтракать! Нечего хандрить!– воинствующе сказала Вика, вскочив с табуретки. – Ты хоть поняла, что сказала? – спросила я и уловила взгляд девушки. Ее глаза были красные, все еще слегка поблескивали на свету утреннего солнца. Да, она поняла, что сказала, и сказала верно. На плите закипел чайник, в кружки упали пакетики чая.  Вика обернулась ко мне с пустой коробкой чая. Ее губы сомкнулись в тонкую, почти невидимую ниточку. “Видимо придется сходить за ним” – заключила я после пары секунд молчания, при этом слегка улыбнувшись. Выходить из дома лишний раз никому не хотелось. Ее это тоже не радовало. Но мы не можем лишить себя последнего удовольствия. В коридоре свет включился не с первого раза. Во мне поднялась тревога, будто это мимолетное событие что-то предзнаменовало.  – Ой, чего ты не сказала, что у тебя оторвалась пуговица? – девушка с какой-то странной лаской разглядывала мое потрепанное пальто.  – Забыла. Только чай… Что-то у меня странное ощущение, нехорошее…  – Право! Это все из-за того, что было утром. Посмотри в окно – сегодня такой прекрасный солнечный день! Все будет хорошо! – сказала Вика и поцеловала меня в лоб на прощание, как это делала обычно.  Действительно, этот день был необычайно светлым. Над головой голубое небо, солнце освещает последнюю более менее зеленую траву. Вокруг играют солнечные зайчики от осколков стекла. Легкий прохладный ветерок играл с волосами и уже некоторыми осыпавшимися листьями. В воздухе витала какая-то блаженная эйфория и чувство, что сегодня хороший день, который принесет счастье.  На улице никого не было. Кроме пары детей, которые крутились вокруг спящего бомжа.  Магазин находился за соседним, противоположным домом. У него уже стояла очередь, не такая длинная как вечером, но все же она была. В самом магазине почти никого не было, только редкие люди сомнамбулически дрейфовали среди почти пустых стеллажей. К счастью, на чай не успели ввести какие-нибудь санкции. Хоть он и был сомнительного качества, его можно было пить. Или мы просто привыкли…  За кассой сидела грузная грустная женщина. Она еще пыталась краситься и выглядеть красиво, но у нее, если честно, получилось не очень. Да и откуда у нее вообще косметика? Она не сказала мне ни слова, пробила покупку и, протянутой рукой, потребовала деньги. Я бы не сказала, что ее взгляд был каким-то грустным и уставшим, скорее максимально озлобленным. Насыпав ей в руку мелочь, мой взгляд упал на ее бейдж – “Мария Христова”. На губах появилась легкая улыбка, но внутри я смеялась. За дверями (которым стеклом служила пленка) меня встретило яркое солнце. Щурясь и отводя взгляд от солнца, я заметила в очереди знакомого из соседнего дома. Гнусный червяк, если честно. Никогда мне не нравился, да и остальным тоже. Когда-то пытался приударить за мной, даже получил разрешение на общение со мной, хотя я была против. Но мужчин это редко останавливает, особенно таких отвратительных, как он.  И с помощью этого разрешения этот червь мог заговорить со мной, когда захочет. Он лукаво улыбнулся и не сводил с меня взгляд, отчего у меня зародилась тревожность. Недоносок как раз уже забрал хлеб, за которым стоял, и пошел за мной. Как бы я не старалась не обращать на него внимание, он все равно догнал меня и пристроилась рядом. – Привет, Ева, как твои дела? – спросил он с насмешкой. – Явно не так хорошо, как у тебя. Смотрю, прибарахлился, новое пальто. А это что, меховая подкладка? М-м, не подскажешь, где такое достать? А точнее, что нужно для этого сделать? – парировала я. Было желание как можно сильнее его ужалить. Победа в словесной борьбе приравнивалась к триумфу на войне. – Ну-ну, что ты зубы скалишь? Я же по-доброму, по-соседски пообщаться с тобой. А вот откуда у меня это пальто – не твое дело. И со словами поосторожней стоит быть, мало ли кто что услышит, ну а там все мы знаем, что будет, – со скользкой улыбкой сказал он. -А ты мне не указывай, этакий ты плохой человек. Меня не касается, как живешь ты, а тебя не должна касаться моя жизнь, ясно? – не выдержала я и сорвалась на него шепотом. Он растянулся в улыбке еще шире. – Да, да, как скажешь! – он поднял руки в мирном жесте. – Знаешь, я тут раздобыл билеты в театр, не хочешь сходить со мной? Может после этого похода твое сердце растает… – Интересно знать, откуда билетики? На дороге небось нашел? Пир во время чумы? – усмехнулась я. – Нет, все более обывательски. Знаешь, полицейские такие приятные люди, и разговаривать с ними одно удовольствие. А люди из Народного патруля ещё те душки! Ну я и замолвил словечко за одного паренька…  – Гнилой Червь поднял голову вверх. – Сегодня такое небо голубое, но явно не голубее его, это точно. – Поди-ка сюда! – я схватила его за рукав и повела в подворотню. Там было не так солнечно и весело. Казалось, будто мир резко потерял краски, жизнь и душу. В таких коротких коридорах между домами короче становились людские жизни. Здесь умирало каждый день по несколько человек. Пахло канализацией и как-будто трупом.  – То есть ты хочешь, что это ты сдал Сашку с 4 этажа? Ах ты… Да слов на тебя не хватает. Ты прогнил, прогнил всем своим существом, бездушное нечто. Что ты смеешься?! Совсем мозги поплыли? Надеюсь, ты скоро умрешь так же мучительно, как он! Я отряхнула свое и так не свежее пальто. С рук стекала кровь. Тело пыталось подняться по стенке и остановить кровь из носа. Во мне ликовала победа, торжествование хоть и маленькой, но все же справедливости.  – Ты! Ты! Просто так не отделаешься! Знаешь, шторы – очень неплохая вещь, особенно по ночам. Как тебе такая мысль? Я все… – он сплюнул кровь. – … видел. У меня, наверное, на мгновение остановилось сердце. В ушах что-то треснуло – это звук рухнувшего мира. Я сделала неуверенный шаг назад, подавила желание убежать и вместо этого спокойно, но быстро пошла к дому.