шуци

Журчание священного ручья разбивает холодное утро. Слышен раскатистый шепот веток, стремящихся ввысь, — гора и так расположилась над Солнцем. Низкие температуры высот вызывают мелкую дрожь, и пар исходит изо рта при каждом тяжелом выдохе. Пряный аромат мужчины, будто смешанный с этим таинственным местом, гармонирует с запахом хвои и влажной земли. Настолько этот человек здесь прижился и не желал уходить. Солнце только поднималось в небе, но Чонгук уже стоял на ногах. За пределами Храма дышалось свободнее, но внутри — роднее. Альфа перебирает ветви кедра, норовящие попасть в лицо, и движется вглубь небольшого леса, сторожащего Храм с севера. Природа дарует силы и спокойствие, и Чонгук наполняет легкие колким воздухом, который пробирает до мурашек. Прохлада горной местности очаровывает, и мужчина дает себе несколько минут, чтобы насладиться утренним волшебством — это ритуал, который он принял для себя еще в тот момент, как впервые переступил порог Храма, ставшего ему родным домом. Альфа обращает взгляд на Солнце, чуть щуря глаза, и надеется встретить новый день в решимости преодолеть его, как делал это всегда. Жизнь — это нескончаемый круговорот светло-темных и серых дней, каждый из которых нужно встретить с благодарностью и достоинством. Жизнь не заканчивается после смерти, потому что той по определению не существует. Лишь очередной виток колеса, не имеющий начала и конца. Истина кроется в сломлении спиц, поддерживающих это колесо, цель — в освобождении себя от бесконечного блуждания. Можно устать от долгой дороги, но от остановки… вряд ли. Так ему всегда говорил Учитель, теперь ожидающий его возвращения после утренней тренировки. Чонгук неспешно движется по горной тропе, огибая попадавшиеся по дороге кустарники и массивные глыбы — последствия нередких камнепадов этой местности. Его это ничуть не страшит, он знает горы как свои пять пальцев и чутко реагирует на каждый звук, издаваемый природой. Рокот хищников и стрекотание насекомых. Дивное пение соловья и размах крыльев беркута в рассветном небе. Перекаты горного ручья и скрежет бьющейся о камни воды. Казалось, это место собрало вокруг себя все чудеса природы и одно чудо человека — Храм, стоящий в центре горы. Чонгук не знает его истории, он еще не стал настоятелем, как его Учитель, чтобы получить таинственные знания, накопленные прожитыми веками монахов. Альфа же полагает, что Храм существовал всегда — еще до прихода людей. И притянул их к себе, собираясь раскрыть свои секреты первым монахам. Чонгук думает, что это было справедливо — не каждый способен пройти свой путь и найти желанный выход из бесконечной петли, и именно поэтому не каждый способен обладать и правильно распоряжаться вековой мудростью. Чонгук не жалуется: он знает, зачем он здесь. Он знает, что всегда может уйти — насильно никого не держат и не попрекают желанием уйти в мирское. К человеческим слабостям относятся с безропотным пониманием. Альфа доходит к поляне, укрытой осыпавшимися хвоинками. Со всех сторон ее окружают кедры, и это единственное место во всем лесу, которое осталось без единой растительности. Учитель утверждал, что так получилось из-за того, что именно здесь монахи столетиями оставляли свою энергию. Поляна пестрит цветами и всполохами чужого присутствия, но это только убеждает Чонгука в том, что он все делает правильно. Он оставляет свою сумку с водой и рисовой лепешкой возле дерева. Снимает сапоги и утепленные носки — преграду для того, чтобы чувствовать сырую землю под ногами. Он устремляется в центр поляны, и хвоинки неприятно впиваются в голые ступни, но это подстегивает все сильнее. Чонгук не чувствует физическую боль как таковую — этому его обучали с тех самых пор, как высшие монахи поняли, на что способен шестилетний мальчик. Прошло уже больше двадцати лет, и его владение собственным телом достигло уровня великих мастеров. Альфа прекрасно чувствовал себя, знал свои возможности, слабые места и границы. Совершенствовался день за днем, чтобы боль и слабость превратились в силу — настолько непостоянны эти чувства, циркулирующие между собой. Он не знает боли физической, потому что научился ее контролировать. Не знает и душевной — не довелось испытать. Его характер закален, как и следует будущему настоятелю, но теория всегда требует практики: именно поэтому альфа все еще ходит в учениках, даже несмотря на свои способности. Он идеален, точен и умен, но все это может рассыпаться в один миг, как сыпятся хвоинки под его ногами. Он обуздал свои чувства, но не то чтобы они когда-либо бушевали. Он никогда не встречал настоящего огня, сметающего все на своем пути — ни в себе, ни в любом другом человеке. И надеется не встретить. Стихией Чонгука был воздух — слабые порывы ветра, забирающиеся под оголенную кожу задравшейся рубахи и несущие за собой сладость природы. Мужчина с закрытыми глазами лишь по одному дуновению ветра мог определить изменения в пространстве. Глаза и не были нужны, лишь отвлекали бы его, обманывали и выдавали неправду за истину. Чонгук не доверял зрению, лишь собственному слуху и коже. Он умел прислушиваться к своему внутреннему «я», и оно всегда указывало ему верное решение. Альфа становится в центре, прикрывает веки и вбирает как можно больше воздуха в легкие. Дыхательные упражнения перед тренировкой — важнее всего. Чонгук выдыхает через горло, выталкивая раскаленный воздух. Громкий выдох нарушает утреннюю лесную тишину. За ним следует еще несколько, чтобы кислорода в теле не осталось совсем — только так можно почувствовать важность окружающего мира и то, что он дает простым людям, коим является сам Чонгук. Вскрик, и на земле остается след от удара. Мужчина делает упор на левую ногу, собираясь оттолкнуться для мимолетного прыжка. Удары рассекают воздух, и он приземляется на вторую ногу, делая подсечку своему невидимому противнику. Возможно, его противником был он сам. Чонгук разворачивает корпус, создавая как можно больше шума своим дыханием, и все еще с закрытыми глазами вскидывает руку вперед, будто обхватывает чье-то горло, валит чужое тело вниз, впечатываясь ребром ладони в сырую землю и хвою — при случае с таким же успехом он мог бы переломать шейные позвонки. Опираясь на эту же ладонь, он делает кувырок в воздухе, давая себе несколько секунд на отдых. Кружит по поляне словно в танце — на самом деле в очередном поединке. Чуткий слух подмечает присутствие кого-то постороннего, но Чон знает, что в этих землях не водится никого, кроме монахов и диких зверей. Альфа держит глаза закрытыми, пытаясь по собственным ощущениям угадать того, кто решился нарушить его тренировку в священном месте, и становится на одно колено. За ним наблюдал его Учитель. — Не прошло и минуты, как я здесь появился, Чонгук. А ты уже узнал, кто я, — скрипучий голос смешивается с тяжелым дыханием Чонгука, эхом раздаваясь на всю поляну. — Ветер донес Ваше присутствие, Учитель. Я всего лишь прислушался к нему, — кратко отвечает мужчина, не решаясь принять похвалу от своего наставника. Они здесь оба не за этим. — Что привело Вас сюда? Чонгук, как никто другой, знал, что его Учитель предпочитал не посещать их священное место, пропитанное энергией талантливых бойцов. Пожилой альфа углубился в духовную науку и познание собственной души — не тела. Ему претило изучение боевых искусств, но даже несмотря на это, Чон решил выбрать его как своего путеводителя в устойчивый быт монахов. Учитель принял его, но больше никого. Сохранял верность своему единственному ученику, и тот делал это в ответ: менять наставников считалось оскорбительным делом. Учитель — не перчатки, чтобы его менять. Будучи шестилетним мальчиком, Чонгук уже тогда был уверен в своем выборе и оставил все мирское, чтобы находиться рядом со своим Учителем, перенимая каждый день и час его навыки и мировоззрение. И уже несколько десятков лет они не расставались друг с другом, не считая того времени, когда Чон уезжал повидаться к семье. Учитель был роднее отца, которого Чон знал, любил, но не видел. Призрачная фигура, которая привела его в монашеский мир и ушла в свой собственный. Его отец был альфой и приверженцем Храма с другой стороны их Империи. Ему дозволено было завести семью, и долгие годы он прожил вместе с матерью Чонгука — Киу, такой же альфой, держащей собственную коневодческую ферму. Брак был счастливым, и Чон уже находился в Храме, когда ему сообщили о рождении сестры — милая омега Юймин порадовала своим появлением и родителей, и брата, который тут же сорвался, чтобы увидеть ее. Между ними установилась теплая и нежная связь, какая бывает между братом и сестрой, рожденными в любви. И разница в десять лет не помешала стать им близкими по духу людьми. Они редко виделись друг с другом, потому что Чонгук посвящал всего себя служению в Храме, но это не мешало им вести переписку: брат был первым, к кому обращалась юная Юймин, когда ее что-то тревожило. Отца рядом не было. После рождения Юми, как часто любил называть ее Чонгук, отец решился вновь оставить все мирское и вернуться в собственный Храм. Сказал, что его тянет туда невидимыми нитями. Чон его за это не осуждал, отчасти понимал, хотя сам не мог отбросить семью до конца, а Юми и вовсе его не знала, цепляясь за свою мать. Как уход мужа пережила она — Чонгук мог лишь догадываться, но это ее не подкосило. Надломало — да. Она воспитала прекрасную дочь и вырастила не менее прекрасного сына, не дав своей ферме, доставшейся от собственных родителей, прийти в запустение. Чоны считались лучшими в разведении лошадей во всей Империи, и их компания росла и процветала благодаря Киу и Юймин, которая решилась на то, чтобы заниматься коневодством вместе с матерью. Омеге подчинялись даже самые неугомонные скакуны, и оставалось огромной загадкой, как она вызывала доверие у самых непослушных животных. Изредка их навещал и сам Чонгук, помогая по хозяйству и слушая бесконечные разговоры своей сестренки, у которой всегда находился какой-то неиссякаемый источник новостей. Иногда она пыталась выведать про Храм и Учителя, и тогда Чонгуку приходилось пресекать ее попытки — это не то, что должна знать омега ее возраста. Считалось, что только альфа способен стать монахом, будь то женщина или мужчина. Чон слышал сплетни о таких же Храмах для омег, но не верил в их существование: их культура не могла себе этого позволить, хотя все остальное омегам разрешалось наравне с альфами. Боевые искусства «шу» могли подчинить себе только люди, обладающие качествами альф, и никто иной. Именно в них циркулировала особая энергия, позволяющая производить старинные совершенствования своего тела. Сила, полный контроль разума и ответственность — вот, чем руководствовались альфы. Омеги же были отличны. По природе своей более мягкие и свободолюбивые, отчасти непокорные, но если покорить — податливые и гибкие. Они действовали не характером и волей, а чувствами, что для любого монаха было табу. Как можно заставить кого-то подчинить бушующие яркие эмоции, когда природой записано, что это — его сила и преимущество? Омеги — это неподвластный огонь. Энергия «ци», служащая исцелением каждому страждущему. Это разгоревшаяся искра, которая может превратиться в теплый огонь домашнего камина или же во всполохи походного костра, согревающего и оберегающего, когда необходим, но никогда не остающегося рядом. Чонгук видел в своей сестре маленький огонек разожженной свечи, освещающей путь сквозь непроглядную тьму. Юми была дорога ему, как никто другой в этой жизни, и потеряй он ее — навек бы заплутал в непроходимых ночных кошмарах. Он до сих пор с содроганием вспоминает тот момент, когда молодой мустанг скинул десятилетнюю Юми с седла и чуть не протоптался по крохотному тельцу. Их мать была свидетелем — Чонгук кинулся под ноги скакуну, лишь бы укрыть скулящую из-за боли сестру. Та смотрела на него глазами, полными испуга и благодарности. Чон не ощущал собственного тела, настолько страх за сестру затопил сознание, и он не отпускал ее из объятий даже тогда, когда мустанга удалось успокоить. Слава всем Богам, тогда все обошлось, и Юми отделалась редкими ушибами, а через несколько недель вновь предприняла попытку обуздать животное, все ей было нипочем — и у нее получилось. Чон смотрел на нее с нескрываемой гордостью во взгляде, но внутри все скручивалось от навязчивой мысли потерять сестру. Он говорил об этом с матерью, и та заверяла его, что произошедшее — всего лишь случайность, которая может произойти с каждым. На Чонгука всегда по-особенному действовали слова матушки, будто она единственная во всем мире могла понять и принять его такого: отчасти скупого на эмоции, отчасти смиренного и полагающегося на волю судьбы. Падение сестры с мустанга было единственным разом, когда он вышел за установленные рамки и по-настоящему испытал ту лавину чувств, какую не доводилось никогда прежде. — Пришло письмо от твоей матушки, — проговаривает монах, протягивая запечатанный конверт в руки подошедшего Чона. Тот отряхивает ладони от прилипшей хвои и забирает письмо. — Чувствую, нас ждут дурные вести. — Не говорите так, — Чонгук качает головой, снимая семейную печать. — Наверняка матушка просто хочет увидеть меня перед Посвящением. Вы же знаете, она волнуется. Посвящение — это то, через что предстояло пройти Чону ради того, чтобы стать настоятелем Храма. Правила предрекали отказаться от семьи и любви, от всего мирского, что могло бы отвлечь от поиска истины — сурово, но Чонгук знает, что уже готов. Готов проститься с Юми и матушкой и посвятить себя чему-то большему, чем две его любимые женщины. Главное заблуждение — думать, что у него это получится. — Читай, — коротко отрезает Учитель, присаживаясь на холодную землю, укрытую хвоей, и пронзительно смотря на своего ученика снизу вверх. Чонгук бродит перед ним вперед и назад, вчитываясь в текст и заметно хмуря брови. Он поднимает вопросительный взгляд на монаха, желая узнать, каким образом тот поведал о плохих новостях еще до того, как конверт был вскрыт. Учитель лишь щурит глаза и едва заметно кривит губы в улыбке, хоть и смешного было мало. Он хлопает по земле рядом с собой, зовя Чонгука присесть, но тот лишь отмахивается от него и отходит в сторону, приваливаясь спиной к дереву. Ему нужно собраться с мыслями. Между ними виснет тяжелая тишина, какой никогда не было, но Учитель не торопится уходить из места, которое всегда приносило ему неприятные чувства. Казалось, наоборот, наслаждается свежим хвойным запахом и ждет, когда Чонгук зачитает ему содержимое письма. Впрочем, ждать приходится недолго, мужчина никогда не обладал долгой выдержкой. — Матушка вызывает меня домой. Пишет, что ей начали досаждать какие-то люди из имперских приближенных, — альфа недовольно вздыхает. — Империя готовится к войне, и им нужны лошади. Только не понимаю, с каких пор это стало проблемой. — Поезжай, раз она зовет. Заодно свидитесь с Юми, — отвечает монах, протягивая руку, чтобы Чон помог ему подняться. Крепкая ладонь обхватывает жилистую руку и тянет на себя. — Ты не вернешься в Храм, — добавляет Учитель, похлопывая опешившего Чонгука по спине. Тот застывает на мгновение, переводя взгляд на монаха. Утренняя тренировка превратилась в какое-то испытание, и Чон чувствует мурашки, пробегающие по коже. Он не мог не вернуться в Храм. Он принадлежал Храму. Учитель, должно быть, вновь задумал проверку, как любил делать это в последнее время. Посвящение следовало за Чонгуком тенью, но никто из настоятелей Храма не был уверен в том, что альфа пройдет его, как полагается. Тот был силен и развит духовно, но все же сильно привязан к мирской жизни, чего допустить было никак нельзя — при случае легко поддастся эмоциям. — Что Вы имете в виду? — округлив глаза, все же спрашивает Чон. — Посмотри на меня, Чонгук, — шепчет старик, становясь вплотную к нему. Учитель уступает в росте, но вскидывает голову, зарываясь пальцами в волосы своего ученика и держа его за затылок. Чонгук чувствует костлявые пальцы, больно тянущие за пряди, и свежее дыхание, обдающее щеки и нос. Альфе кажется, что проходит вечность, прежде чем он сам вглядывается в глаза своего наставника, видя в них безбрежное море и волны, разбивающиеся о скалы. Учитель явно чем-то взволнован и хочет предупредить его об этом, но Чонгук совершенно ничего не понимает и только прикрывает веки, когда чувствует ослабевшую хватку. Старик отходит от него на несколько шагов, давая личное пространство, а Чон продолжает тяжело и загнанно дышать, не двигаясь с места. Энергетическое влияние — так не умел никто. — Вижу зелень, — раскатисто произносит монах, отвернувшись от альфы в сторону кедрового леса. — Темный глубокий лес. Ты заблудишься в нем… и останешься там же. Даже не так… ты захочешь остаться. — Я не понимаю, — сквозь зубы твердит Чонгук. Его Учитель всегда оставался для него загадкой. Пожилой альфа обладал теми знаниями, какими не мог обладать никто другой. Знал наперед шаги каждого, предупреждал об опасностях, встречающихся на пути. Чон был свидетелем — такой мудрости не достичь никому из ныне живущих на свете людей. И если бы кто-то прознал о таинственных умениях монаха — быть беде… — Это омега, — кратко поясняет Учитель. — Мальчик, обладающий зеленой аурой. Мальчик. Чонгук понимает, говорится не о возрасте. Возможно, и о нем тоже, но смысл совсем в другом: скорее, это ласковое обращение. К кому-то, кого хочется пожалеть и приютить, словно выставленного за порог щенка. Чон не привык испытывать такого, но что-то в интонации Учителя заставляет его сердце затрепетать в беспорядочном волнении. Омега с зеленой аурой. Чонгук не знает никого, чья аура имела бы такой цвет, и из-за этого его нехило встряхивает. Он не любит впускать в свой круг посторонних, хоть в жизни довольно вежлив и дружелюбен. Воспитание не позволяет проявить неуважение, но в любом случае человек должен пройти его личную проверку, прежде чем приблизиться хоть на шаг к тому, что скрыто в душе. Кроме того, «зеленых» людей не любит никто, ведь все знают, что… — Видеть зеленый — к смерти, — как-то сдавленно произносит Чон, со сталью в душе принимая все то, что ему уготовила судьба, и то, что разглядел Учитель. У него не было повода не доверять своему наставнику. Его предсказания всегда сбывались. — Этот омега принесет мне смерть? — Напротив, — старик поворачивает голову вбок, сузив глаза. Подарит жизнь. Но Чон об этом еще не догадывается. — Я отпускаю тебя, Чонгук, — это то, что Учитель должен сказать, чтобы его ученик оставил свою привязанность к Храму. Искоренить ее полностью нельзя. — Прогоняете? — мужчина вскидывает бровью, доставая флягу с водой и выпивая залпом. В голове — буря, но на душе почему-то штиль. Все так, как и должно быть. — Я дал тебе все то, что было у меня. А чего не было — дал мне ты, — монах вновь улыбается, но слабо. Болезненные морщины покрывают его лицо, делая только суровее. — Я всегда буду ждать тебя в стенах этого Храма. Но ты не вернешься. Поверь моему опыту, Чонгук. Такие, как ты, никогда не возвращаются. Чонгук молчит, обдумывая, как ему поступить и что ответить. Стоит ли покидать Храм, если заведомо он знает, что сюда больше не попадет? Здесь он провел лучшие годы своей жизни, здесь же оставил детство и юность. Это место позволило ему возвыситься, и он не был готов пасть так легко. Но там, далеко-далеко, его ждет семья. Его и его помощи. Малышка Юми наверняка соскучилась, да и матушка… не стала бы лично писать, не будь это что-то срочное. Что могли его семье сделать имперские приближенные? Увидели двух женщин, управляющих целой коневодческой фермой, и подумали, что они — легкая добыча? Чонгук не мог этого допустить и бросить семью, как сделал это отец. У них разные пути. Чонгук еще раз смотрит на своего Учителя, надеясь получить ответ от него, как делал это всегда. — Запомни, Чонгук, — напоследок говорит тот. — Самое маленькое расстояние — это расстояние между тобой и твоей гордостью. И альфа видит только удаляющуюся от него спину.

ххх

— Чонгук! — радостно восклицает девушка, стоя на пороге дома. — Ты к нам насовсем-насовсем? — заискивающе спрашивает она и раскрывает руки, приглашая брата в объятия. — И не надейся, мартышка, — мягко журит ее он, стискивая руки на талии, чтобы поднять и покружить по коридору. Омега вскрикивает, положив ладони ему на плечи, и смеется, слыша смех в ответ. — Разберемся с имперскими, и я обратно в Храм. Там мое место. — Ты такой зануда, — Юми шлепает его по макушке, когда он ставит ее на пол. Девушка отряхивает домашнее белое платье, расправив складки, и подхватывает сумку из рук Чонгука, чтобы отнести в его комнату. — Матушка снова заснула в кабинете, — кивает в сторону лестницы на второй этаж. — Можешь попробовать ее разбудить, она будет рада. — Успеется, — коротко отвечает Чонгук, оставляя поцелуй в кудрявых волосах сестры. — Пусть отдыхает, да и я хочу пройтись по владениям. А вечером, — он заговорщически подмигивает, — расскажешь мне последние новости. — Все исполню, настоятель! — подшучивает Юми, на что мужчина смеряет ее осуждающим взглядом. — Ну не сердись, — заискивающе добавляет она. — Ты же знаешь: я любя. Девчушка словно маленький ураган поднимается по лестнице, оставляя за собой легкий ореховый аромат. Чонгук наполняет им легкие и понимает, что все-таки вернулся домой. Он оглядывает слегка изменившуюся обстановку, подмечая, что матушка и сестра затеяли ремонт в его отсутствие, и глупо улыбается. В его Храме считалось, что синий цвет дарует спокойствие и собранность, и он искренне не понимает, как две его любимые женщины смогли это прознать. Не то чтобы это было тайной, но сам альфа не помнит, чтобы упоминал это в письмах. Видимо, опять одолевали Учителя, прося рассказать хоть что-то о жизни в Храме, чтобы порадовать самого Чонгука. Однако факт остается фактом, их гостиная теперь была выкрашена в глубокий синий оттенок, слегка затемняющий общий вид комнаты. Окна во всю стену как нельзя кстати пришлись сюда: впускали больше света и воздуха в настолько тусклое помещение. Но выглядело все по праву волшебно. Чонгук лишь надеется, что изменения не настигли его комнату — не особо хотелось менять что-то в месте, где он провел счастливые дни вместе с отцом. Чонгук тяжело вздыхает и выходит во внутренний двор. В глаза сразу бросается уголок сестры: та еще с детства носилась со своими рассадами, испепеляя взглядом и словом каждого, кто был настолько смелым, чтобы наступить на зеленые ростки. Еще одна слабая улыбка озаряет лицо альфы — не настолько уж они с сестрой и разные. Он тоже всеми силами охраняет то, что дорого сердцу. Поэтому опасается приближаться к огороженным грядкам и идет в другую сторону, к воротам, впускающим внутрь их конюшен. Там находились личные лошади, а дальше уже начиналась вся остальная ферма: широкие луга и пастбища, отдельные дорожки для конного спорта и крытые помещения для разъездов в плохую дорогу. Большая часть скакунов находилась за пределами усадьбы, и за ними следили проверенные временем люди. Матушка возводила все это собственными руками, и Чонгук искренне восхищался ее силой и стойкостью. Держать в одних руках сотни живых существ сможет не каждый. Прелый запах сена наполняет легкие. Рабочие оглядываются на вошедшего Чона и вежливо склоняют головы в качестве приветствия. Альфа отвечает тем же и изредка переговаривается с пожилыми конюхами, которых он знал еще с детства. К его сожалению, все больше новых лиц заполнило ферму, но что-то оставалось неизменным. — Иди-иди, твоя Искорка в самом дальнем стойле. Совсем захворала без тебя, бедняжка, — подсказывает конюший, и Чонгук тихо благодарит его. Он проходит дальше, следит за неспешной работой людей, которые ухаживают за лошадьми, но сам ищет взглядом свою любимицу. Альфа получил ее в подарок от матушки на свое двадцатипятилетие, и вот они уже шесть лет не разлей вода. В последний свой приезд Чонгуку пришлось оставить гнедую лошадь дома: та повредила ногу, споткнувшись о камень в лесу. В Храм добирался пешим ходом, Чон напрочь отказался брать кого-то ей на замену — с Искрой его связывали особые доверительные отношения. Сколько сил ему стоило укротить строптивицу, сколько болезненных синяков он получал, раз за разом падая на землю ее усилиями. И все это окупилось: Чонгук приобрел себе верную подругу. — Искра, вот ты где! — ласково проговаривает он, заметив лошадь. Та недовольно фырчит, будто ее оторвали от особо важных дел, и никак не реагирует на чужое присутствие. — Ну-ну, смотри, что у меня для тебя есть. Чонгук вытягивает ножик из кармана хлопковых штанов и отрезает ломтик яблока, которое заранее сорвал из сада на въезде в усадьбу. Надеется только, что сестра об этом не узнает, иначе он сам будет высаживать еще с десяток яблонь. Однако задобрить Искорку тоже надо: лошадь гордая и так просто не простит ему долгого отсутствия. Та смотрит на него в начале непонимающе, а после с радостью принимает лакомство, слегка задевая зубами кончики пальцев альфы. Чонгук ласково гладит ее по носу, шепча слова извинений. Он отвлекается, чтобы попросить конюхов подготовить ему седло и поводья, и те тут же откликаются на просьбу, протягивая альфе снаряжение. Прекрасно знают, как тот любит сам заниматься своей лошадью. Чонгук кладет на спину лошади вальтрап, а под седло — меховой амортизатор. Он затягивает подпругу, удерживающую седло, а затем принимается за уздечку, расправляя все перекрутившиеся ремешки. Альфа расстегивает капсуль и подбородный ремень и перекидывает повод уздечки через шею Искорки. Он берет уздечку в правую руку, встав с другой стороны от лошади, и опускает ее голову. Левой рукой дает Искре трензель, и та послушно обхватывает его ртом. Чонгук застегивает капсуль и подбородный ремень, просовывая ремешки, и поощряюще гладит лошадь по гриве за послушание. Та фырчит, но не сопротивляется, подчиняясь рукам своего хозяина. Чон выводит её за поводья к конным дорожкам, а после запрыгивает в седло. Искра слышит команду и легкой трусцой начинает разминку, оббегая круг за кругом. Альфа наслаждается томительным чувством свободы и порывами ветра, которые обволакивают его из-за скорости Искры. Он подскакивает на седле, пока лошадь рассекает воздух, и радостно вскрикивает. Давно он не испытывал эту легкость — приручать самых неукротимых было в его крови. — Веселишься, братец? — доносится звонкий голос, а после его обладательница пристраивается на повороте, держа своего скакуна слева от Искорки. — Даже отсюда слышу хруст твоих суставов, — подшучивает Юми, вызывая ответную улыбку у Чона. — Побойся своих слов, мартышка, — в тон ей говорит Чонгук. — Мы с Искрой еще можем дать тебе жару. — Мой Буревестник с тобой не согласится, — дерзит девушка, показывая язык. И не боится же прикусить во время езды. — Ты серьезно назвала своего скакуна Буревестником? — альфа насмешливо вскидывает бровью под жгучий взгляд сестры. — Видимо, у нас это семейное, — добавляет он с тихим смешком. — Предлагаю пробежаться вон до того ограждения, — Юми пальцем указывает направление. — Кто быстрее, тот вечером и готовит ужин матушке. Как тебе? — Ничему тебя жизнь не учит, — хмыкает альфа, но соглашается на небольшой спор. Ему несложно поддаться сестре и накормить семью теми блюдами, которые его научили готовить в храме. Тем более, что Юми уже давно просила его поделиться рецептами. Они останавливаются у ближайшего дерева, устанавливая его в качестве линии старта, и вскидывают поводья, готовя своих лошадей к небольшой встряске. Чонгук кивает сестре, как бы говоря начинать, и та громко выкрикивает: «Три! Два! Один!», а после бросается вперед, гоня Буревестника во всю мощь. Чон дает ей несколько секунд форы, а после и сам подбадривает Искру, пуская ее ускоренным галопом. Брат с сестрой громко смеются, двигаясь к ограждению, но почти у самого финиша притормаживают, услышав звонкий голос: — Развлекаетесь, и без меня? Высокая женщина в белых брюках и льняной рубахе с блеском во взгляде осматривает их и машет ладонью в приветствии. Чонгук округляет глаза, завидев ее, и спешит соскочить с седла, оставляя Искорку на сестру, которая растягивает губы в улыбке, наблюдая за радостным воссоединением семьи. — Матушка! — восклицает альфа и подходит ближе, целуя тыльную сторону запястья женщины. — Увидел тебя, и мир снова приобрел краски, — льстец, самый настоящий. Та лишь благосклонно улыбается ему и зарывается пальцами в отросшие волосы, гладя по голове, как совсем недавно гладил Чонгук свою Искру. Показывает, что скучала. Чонгук отстраняется и утягивает ее в объятия, получая слабые похлопывания по спине. — Поверить не могу, как ты вымахал! — с восхищением в голосе проговаривает Киу. — Только не говори, что тебя заставят обрезать волосы. Чонгук, я не прощу, — напускное осуждение так и пронизывает каждое слово. — Оставим это на потом, — усмехается альфа, решая не поднимать болезненную тему. — Я так просто им не дамся, — с какой-то горечью проговаривает, но матушка чутко улавливает его эмоции и лишь покачивает головой. Они обсудят это, но не сейчас. — Юми, пожалуйста, отведи Искру и Буревестника обратно в стойла. А мне нужно переговорить с Чонгуком, — Юймин лишь кивает, хватаясь за поводья и уходя в противоположную сторону. Чон провожает ее долгим взглядом, а после отвлекается на голос Киу. — Пройдемся? — она хлопает его по плечу, отвлекая внимание. Чонгук все еще смотрит на хрупкую фигуру уходящей девушки, невольно сравнивая ее с силуэтом оставившего его Учителя. Какой-то ком застревает в глотке, хоть альфа и понимает умом, что это он сам покинет либо сестру, либо Храм. Другого выбора у него нет. Он все же возвращает внимание к матушке, слегка нахмурившись. — Конечно, — соглашается он, направляясь за ней к парковым дорожкам. — Что случилось? Письмо от тебя вызвало… тревогу, — не выдерживает первым, получая тихий смешок от матери. — Так тебя учили терпению? — она мягко журит, на что получает потемневшее лицо, выражающее недовольство из-за очередной шутки по поводу его решения вступить в монашество. — Не случилось ничего из того, с чем нельзя было бы справиться, — устало произносит женщина. — Но я хотела бы, чтобы ты лично на это посмотрел. Понаблюдал. — За чем именно? — За людьми, которые к нам приходят, — Киу берет его за руку, сжимая ладонь. Чонгук переводит на нее недоуменный взгляд. — Слышал о появлении принца Тэхёна? — В трактах, где я останавливался, ходили слухи о том, что Император наконец-то вывел своего младшего сына в свет, но не более, — припоминает Чон, но не то чтобы он особо вслушивался в разговоры пьяных альф, отдыхающих после работы. — Да уж, вывел, — в голосе женщины слышится удручение. — И сразу же поставил его командующим западными войсками. Никому не нужна приближающаяся война, но Император как будто не слышит. В любом случае все шишки полетят в юного принца. Омегу. — Разве он может что-то сделать в этих условиях? Очевидно, что его держали взаперти в стенах замка не просто так. Но кидать его на разъяренную войной толпу в случае поражения… это жестоко даже для Императорской семьи, — задумчиво произносит Чонгук, перебирая носками сапог попадающиеся по пути камушки. — Обычно омеги служат торговыми послами. Чем он провинился? — Рада, что ты не разучился думать в своем монашеском чине, — Чон вновь кривит лицо, но ему пора бы уже привыкнуть слушать поддразнивания со стороны семьи. — Говорят, что принц Тэхён прекрасный тактик, и несколько боев мы выиграли только благодаря ему. Все равно что-то не сходится… — матушка выдерживает паузу. — Но он тоже подневольный человек. — Главнокомандующий Чжоу? — Чонгук тыкает пальцем в небо и, на удивление, попадает. Чжоу принес их Империи несколько благодатных земель, но в кругу своих его никто не любил. Боялись — да, напускное почтение — да, но заполучить должного уважения он так и не сумел. За его спиной возвышался сам Император, и никто не смел сказать ему и слова. Он не был тираном и самодуром, но что-то темное проскальзывало в его словах и действиях. Неуловимое, но опасное. Так выглядел лидер, растерявший всю свою человечность. Он действовал во благо Империи, следуя своим моральным установкам, но не учел того факта, что Империя — это не просто бесконечная война и завоеванные земли. Империя — это люди, которые на них трудятся. Чонгуку доводилось видеть Чжоу лишь раз в жизни, когда тот проезжал мимо их Храма, обновляя карту Империи. За порог священных земель его никто не пустил — даже такие высокие чины не могли превзойти силы верующих. Но он и не настаивал, лишь смерил тяжелым взглядом Учителя, сказавшего ему сойти с пути, и уехал, оставив за собой смрад недавно пролитой крови. Монахи все чувствовали. — Именно, — матушка хмурится, выражая неприязнь. — Императорская ищейка. Он приставил к принцу своих сослуживцев, и я полагаю, что Тэхён находится полностью под их влиянием. Иначе не раздавал бы столь безрассудных указов. — И как это все связано с нами? — Эти сослуживцы вот уже несколько недель одолевают меня и требуют отдать им коней на войну, — Киу тяжело вздыхает, сводя брови к переносице. — Отдать? Задаром? Даже они должны понимать, что не вправе требовать этого от простого народа. И уж тем более, от нашей семьи, — Чонгук поражен неслыханной наглостью имперских приближенных. Впервые слышит о подобной низости, ведь Чоны являются первыми людьми, поставляющими гордых скакунов в воинские части. — Ладно бы, если бы это был с десяток лошадей, я бы без раздумий отдала на благо Империи, — проговаривает женщина сквозь зубы. — Но они не знают меры и требуют чуть ли не половину фермы сразу. Еще и лучших из лучших в личное пользование. Что за грабеж! — Они угрожают тебе? — опасливо спрашивает альфа, поражаясь собственным догадкам, но матушка отрицательно мотает головой. — Пока нет, — она останавливается под раскидистыми ветвями дерева, которое высаживал еще отец много-много лет назад. — Но могут. Чонгук становится напротив нее и вперивается взглядом в фигуру сильной женщины. Он оглядывает ее с головы до ног, отмечая про себя проявившиеся от старости морщины на исхудавшем лице, голубые отблески вен на крепких руках, не скрытых рукавами рубахи, и потрепанные временем сапоги, явно большие. Они принадлежали отцу. Чонгук видит: матушка устала. Тащить на своих женских плечах собственную семью, да еще с десяток других, работающих на нее. Альфа как никто другой знает, насколько у Киу развито чувство ответственности. У него не меньше — кровное. Благо, что Юми пошла полностью в отца, да и ей можно быть ветреной в лучшем смысле этого слова, они всячески ее уберегают от любых трудностей, словно тепличный цветочек, выращенный в умелых руках садовода. Впрочем, Чонгук понимает также, что матушка вызвала его обратно домой не только из-за имперских. Пытается прощупать, а получится ли… убедить остаться, как не смогла этого с отцом. Она не молодеет, они оба это знают, а Юми в одиночку не потянет управление фермой. О браке, который мог бы спасти ситуацию, и речи идти не могло. Чонгук чувствует себя предателем, но душа все также рвется в Храм, не находит спокойствия даже среди родных земель да лошадей. Не его это — они знают, но матушка теплит надежду. Чон хмыкает и вновь заглядывает в ее глаза. — Они показали тебе приказ? Печать принца Тэхёна? Хоть что-то, — альфа пытается мыслить разумно, отвлекая и себя, и матушку от ненужных тревог. Как она и говорила: не случилось ничего, с чем нельзя было справиться. — В этом и дело, — Киу вновь качает головой. — Я требую, но они твердят, что я должна верить им на слово, потому что они служат Императорской семье, — она подходит ближе к дереву и срывает несколько листьев, сжимая их в руке. Наслаждается запахом — слишком похож на отцовский. — Эти документы можно было бы предоставить в Суд. Даже принцу Тэхёну не положено издавать таких указов. Правда за нами, — твердит Чонгук, но сам себе не верит. Много ли он сможет доказать в Суде? Мошенничество ли это со стороны наследника, или же его людей, пользующихся императорским именем? — Если принца самого не обводят вокруг пальца, — женщина слабо улыбается. — Он еще совсем юн, — с какой-то материнской теплотой произносит она, и Чонгук вскидывает удивленный взгляд. — Ты видела его? — спрашивает он в неверии. Императорская семья предпочитает не высовываться за ворота своей крепости, а ферма Чонов находится далеко-далеко на западе. Разве что только Тэхён лично не посещал их земли. — Говорят, он остановился в городе в нескольких километрах от нас. Что-то вроде отправной точки для армии, он осматривает местность. И он проезжал мимо нашей фермы, поэтому мы с Юми видели его. Красив до безумия, но совсем еще мальчик, — Киу выдерживает паузу, что-то обдумывая. — Правда взгляд далеко не детский. Какой-то слишком жестокий и расчетливый. — Мальчик, а творит бесчинства, — как-то обреченно произносит Чонгук. — Его это не красит. — Не все то золото, что блестит, — бездумно кидает женщина, поворачиваясь в сторону уже не молодого дуба. Она медленно подходит к нему и прикладывает ладонь на влажную кору, прикрывая веки. Видит под ними миражи чьих-то крепких рук, закапывающих в землю первые зеленые ростки, и улыбка озаряет ее постаревшее лицо. Слышится шелест листьев. Чонгук понимает, что с этого момента для его семьи все изменится.

ххх

Спустя неделю пребывания в родных краях альфа начинает чувствовать тоску, тисками сковывающую его грудь и не дающую сделать ни вдоха. Спазм поражает не тело — душу и разум, и Чонгук все больше убеждается в том, что ему стоит вернуться в Храм, к Учителю, который всегда будет рад принять сбившегося с пути ученика. Дом словно не ощущается таковым, как бы ни старались матушка да Юми, проводящая с ним каждую минуту. Смутная тревога заполняет мысли, и Чонгук трусливо хочет сбежать туда, где всегда было спокойно и умиротворенно. Ему уже перевалил третий десяток, а он остался все тем же мальчиком, которому не рассказали, как нужно справляться с трудностями. Отец не поделился мудростью, лишь научил тому, что знал сам — служению в Храме. Чонгук одновременно хотел и не хотел становиться похожим на того, кого помнил смазано, скорее, призрачно. Блеклый образ старшего альфы вытеснялся совсем другими людьми, приобретающими большую важность. К радости или же нет, но человеческая память подвластна времени — стираются и боль, и горечь, и обиды так же, как и моменты счастья да безудержного веселья. — Хочешь, съезжу в город вместе с тобой? — нежная женская рука ложится на его плечо, одаривая теплотой. Альфа выныривает словно из глубокой трясины, наклоняя голову под ласковое прикосновение. Юми перебирается на темные пряди, скользит по ним пальцами, ластится, чтобы слегка потянуть. Чонгук глубоко дышит, не привыкший к омежьей заботе. Омеги, они ведь могут и сладостью приманить, и привязать к себе вот такими легкими прикосновениями, которых хочется еще и еще. Одним поглаживанием усмиряют силы альфы, заливными речами укрощают самых непокорных, заставляя виться вокруг себя будто виноградной лозой. Чонгук льнет к руке сестры, решая не бороться ни с ней, ни с самим собой. Немного тепла — этого он заслужил. — Оставайся дома, — целует в ладонь с ореховым ароматом. — Небезопасно в городе, имперских много. А сестра не может насытиться временем, отведенным на то, чтобы быть рядом. Юми прекрасно знает, не может не, что брат, как и отец, мыслями давно где-то не здесь. Не в мирском, не с ней, не с семьей. Ей бы стоило обижаться на то, что ее бросают в очередной раз, но она не станет — не таков ее характер. Ей грустно, но она видит, что Чонгуку — вдвойне, оттого и старается скрасить его последние дни дома, где, даже после ухода, его всегда будет ждать трепетное омежье сердце. — Но ведь ты меня защитишь, — не вопрос — утверждение. — Ты очень сильный, и духом, и телом, — хвалит брата. — Сила ничего не значит, если под ней нет опоры, — спорит Чонгук. — А моя опора — ты, — первое спустя долгое время признание, отчего сердце Юми ускорило ритм. — Поэтому побудь здесь, а я быстро навещу знакомых в городе и вернусь обратно. — Хорошо, — покорно, решает не спорить, но с долей грусти. — Возьмешь у дедушки Джебома булочек? Он обещал угостить новым рецептом, — смущенно просит девушка, на что Чонгук ярко улыбается. — Конечно, мартышка, — треплет ее по волосам, поднимаясь с дивана, стоящего в центре гостиной. — Заеду и к нему по пути. Ты хочешь что-то еще? — задает вопрос, потому что видит, что сестру что-то гложет. Так было всегда, повелось еще с детства: ее надо подтолкнуть, чтобы узнать нечто важное. Какой бы болтливой она ни была, а то, что сокрыто в сердце, и тисками из нее не вытащишь. Чоновская порода. — Поговорить с тобой, — лепечет сестра. — Это важно. Послушаешь вечером? — неловко отряхивает складки на платье. — Все, что угодно, — альфа зарывается носом в ее волосы, оставляя долгий поцелуй, и гладит по плечу, успокаивая. Юми вмиг расслабляется и, слыша возглас матушки из кабинета на втором этаже, спешит к ней, оставляя Чонгука одного в гостиной дома. Он вновь провожает взглядом ее спину, одетую в легкий домашний наряд, колышущиеся на бегу волосы, и одергивает себя, поворачиваясь к выходу. Ехать в город, на самом-то деле, не особо хочется, но Киу выдала список продуктов и материалов для конюшен, не принимая возражений. Хотела, чтобы сын еще немного покатался по округе, вспомнил родные места. Отказывать матушке было бы грубо, а уж Юми — тем более, поэтому Чонгук, тяжело выдохнув, отправляется к Искре, чтобы снарядить ее в недолгую, но утомительную дорогу. Они доезжают быстро, лошадь скачет галопом, поднимая за собой столпы пыли, прежде чем остановиться у самого въезда в небольшой городок, изменившийся до неузнаваемости с приходом имперских. Как-то грязно и неопрятно, об этом думает Чонгук, понимая, что это связано с наплывом новых людей, не ценящих здешние порядки. Такое только перетерпеть — у них власть. Альфа резво спрыгивает с седла, поощряюще поглаживая Искру по гриве, и ведет ее за собой по узкой тропе, на ходу здороваясь со знакомыми лицами. Все же, Чонов тут знал каждый второй — настолько почитали эту семью, за счет которой и жил город: если бы мать не делала постоянных заказов, то и вся торговля бы встала так же, как и ремесло. Чонгук приветливо всем кивает, забирает подготовленные заранее материалы из кузницы, затем заходит в мясную лавку, желая приготовить сытный ужин на вечер, присматривается к овощам, лежащим на столах снаружи, и даже тепло усмехается над тем, как продавец пытается ему угодить. Ох и льстец — где только учили так лебезить перед власть имущими. Чон скупает много и вдоволь: негоже двум его любимым женщинам голодать, и чуть не забывает о просьбе Юми, идя обратно к узкой тропе, прежде чем старческий голос его окликает. — Чонгук! Чонгук! — звучит радостно, и альфа оборачивается на возглас, тут же спеша к его обладателю. — Сколько лет, сколько зим, Джебом! — тянет Чон, пожимая сухую из-за старости руку. — Как Вы тут поживаете, как торговля? — искренне интересуется, ведь у его семьи еще издавна сложились хорошие отношения с пожилым альфой. Тот был давним другом отца и известным в их округе пекарем — ему принадлежала целая династия, держащая в своих руках несколько фабрик, снабжающих край хлебными изделиями. Однако сам Джебом был как никогда близок к народу — даже сам предпочитал проводить время за продажей готового у городской лавки, нежели управлять всем с высоты своих полномочий. — Да все потихоньку-помаленьку, торговля идет, пока имперские здесь, — откликается тот. — Давно ты родные края не навещал, чай вообще о нас забыл, — шутливо журит, из-за чего Чонгук ненароком вспыхивает. — Что Вы такое говорите, да разве так можно? — в тон ему отвечает Чон. — Сами понимаете, дело ответственное у меня, по отцовским стопам иду, — невольно оправдывается, но дедушка Джебом лишь протяжно смеется, поскрипывая своим голосом, словно ключом в заржавевшей замочной скважине. — Эх ты, монах, — проговаривает, усмехаясь. — Но я чего тебя окликнул, Юми хочу передать, — протягивает корзину с выпечкой из рук в руки, на что Чонгук отвечает благодарностью, ощущая сладкий аромат свежих булочек. Сестра будет довольна. — Все интересовалась у меня, красавица, рецептом. Правильно делаешь, что не пускаешь ее в город сейчас, — шепчет дедушка, наклонившись ближе и взглядом осматривая воинов Империи. Тех было словно крыс по углам. — Опасно поди, а ей чай возраст уже пришел замуж выдавать, не думаешь? — интересуется с каким-то намеком в голосе. — Как же я ее от своего сердца оторву, — отшучивается альфа. — Как захочет сама, так и пойдет. Что ж мы ее с матушкой, насильно что ли будем вести под венец, — Чонгук знает, как любят пожилые люди такие разговоры, оттого и не злится ни капли, прекрасно понимая, что вызвано это лишь благими побуждениями. — Ох и умница она у вас! — причитает Джебом, забавно размахивая руками, больше похожими на трости. — Весь город за ней бегает, Боги мне свидетели. А Юми все ни в какую. Эх вот она, молодость, — посмеивается, на самом деле — прощупывает почву, но Чон пока об этом ни сном, ни духом. — Опять ты Юми одолеваешь, дедушка, и не стыдно тебе, — Чонгук оборачивается на знакомый голос, а после узнает в подошедшем парне давнего друга сестры. — Добрый день, Чонгук, — приветствует он, слегка склонив голову. — Джиен, ты ли это? — удивленно спрашивает Чон, осматривая молодого альфу с ног до головы. Тот вымахал, окреп, совсем не похож на того маленького сорванца, каким помнил его Чонгук. — Заезжай к нам домой, составь компанию мне и Юми, — вежливо предлагает, не имея ничего против нового окружения. Да и сестре будет веселее отвлечься на кого-то другого. — Спасибо за приглашение, — смущенно проговаривает альфа, невольно взмахивая рукой, чтобы поправить светлые волосы, норовящие залезть в лицо, и Чонгук зорким взглядом замечает блеск обручального кольца на безымянном пальце. — Как-нибудь навещу, пока ты вновь в родных землях. Скоро уезжать уже? — спрашивает Джиен из чистого любопытства. — Думаю остаться недели на две, еще дела разрешить последние надо, — в задумчивости произносит Чонгук. — Так ты с семьей своей приходи, — кивает головой в сторону кольца. — Познакомлюсь хоть с омегой, которой удалось заполучить твое уже не вольное сердце, — дедушка Джебом резко закашливается, пока Джиен стоит покрасневшим, и Чон искренне не понимает, что такого он мог сказать, вызвав неоднозначную реакцию. — Конечно! — быстрый ответ. — Передавай мое почтение Юми! Чонгук косится на семью пекарей взглядом, но лишь кивает в качестве прощания и, подхватив Искру за поводья одной рукой, собирается обратно домой, в другой руке держа пресловутую корзинку. Альфа отмахивается от ненужных мыслей, словно поймал что-то за хвост, и, забираясь на лошадь, думает только о том, как бы побыстрее доехать, где сократить дорогу, чтобы не заставлять сестру и матушку ждать. Уже на пороге его встречает обеспокоенная долгим отсутствием Юми и спешно целует в щеку, пока он отдает ей поводья Искры, чтобы отвести ту в стойло, а сам берется за многочисленные корзины, до отвала набитые продуктами, и несет в столовую, начиная раскладывать по полкам. Чонгук успевает спуститься в погреб за вином и подняться обратно, прежде чем появляется Юми, надевшая на себя цветочный фартук. Она протягивает альфе такой же, и он глупо улыбается, говоря ей: — Цветочек у нас здесь ты, — смеется. — Нет, я страшное и кровожадное чудище! — в тон ему отвечает девушка, размахивая ножом, которым до этого начала разделывать мясо. Чонгук слабо покачивает головой, выхватывая острый предмет и причитая про игрушки детям, а сам отправляет ее мыть овощи да перетирать посуду. Хочет, чтобы сегодня ужин был именно на нем — давно уже не готовил, а семья так просила угостить фирменными блюдами монахов. Не то чтобы в них было что-то особенное, но пару уловок у Чонгука все же имелось для того, чтобы пища стала вкуснее. Готовят они неспешно, изредка переговариваясь. Мама уехала еще тогда, когда же и Чонгук: что-то нужно было решать с документами на имперских коней, но пока помощь альфы не требовалась, хоть Киу и позвала его для этого. Чон выкладывает порезанные куски мяса на сковороду, сдабривая ту маслом, и предварительно разжигает огонь в печи. Юми лишь задумчиво проводит полотенцем по и без того чистым тарелкам, занимаясь этим чисто от скуки и простого упрямства, раз уж ее не допустили к готовке напрямую. — Новая подвеска? — решает задать вопрос Чонгук, смутный в своих догадках. Интуиция так и кричит — дело нечисто. — Не видел у тебя до этого. — Ты о чем? — девчушка выпучивает глаза, мгновенно теряясь. Ее ладонь, прикоснувшаяся к шее, кричит сильнее всего, и альфа щурит глаза, будто поймал ее с поличным. — Встретил сегодня в городе мальца одного, — перескакивает с темы Чонгук, следя за шипящим маслом. — Джиен, помню еще с пеленок, — Юми тяжело сглатывает. — Кольцо у него на пальце интересное… — Чонгук, я вышла замуж, — перебивает. — …обручальное. Альфа вмиг оборачивается к ней, встречая виноватый взгляд и раскаивающуюся улыбку. Юми решает больше не юлить и достает из-под ворота платья цепочку, на которой закреплено кольцо — такое же, как и у Джиена. Чонгук не дурак — понял все еще по разговорам дедушки да по появлению самого парня, но хотел убедиться в собственной догадке. Горечь оседает на языке, словно посыпали перцем да приправили сверху солью, чтобы жизнь медом не казалась. — Скрывала бы до появления первенца? — не обвиняюще, просто интересуется, сохраняя спокойствие и вновь возвращаясь к печи, чтобы перевернуть уже успевшее прожариться мясо. — Нет, — Юми подходит к нему со спины, кладя руку на напряженное плечо. Омеге тоже тяжело. — Матушка знает? — создает вид активной деятельности, елозя лопаткой по сковороде. — Нет, — сжавшиеся на рубахе девичьи пальцы. — Мы просто… не заслужили знать? — с нескрываемой печалью в голосе спрашивает Чонгук. — Нет же, — дрожаще, и сестра приникает к нему, льнет головой к сведенным в тревоге лопаткам и обхватывает руками талию. — Я боялась, что вы не поймете… — тихий всхлип. — Не отдадите ему, но я люблю его, сильно-сильно. — Я думал, что мы с матушкой хорошо тебя воспитали, чтобы получить простое доверие… — сдавленно произносит Чонгук, коря в первую очередь самого себя, не сестру. — Боги, ты же вышла замуж. Юми! — кричит шепотом. — Матушка неделями не спала, вышивая золотыми нитями на будущее тебе платье. Это же было ее мечтой! А ты так с ней… со мной. — Я знаю, я все знаю! — причитает девушка, следя за тем, как брат поворачивается в ее руках, смотря на нее сверху вниз. — Но матушка боится, что со мной поступят так же, как и отец поступил с ней, — всхлипывает, ладонями растирая слезы по щекам. — Она не дала нам добро, Чонгук, поэтому все… вот так. Альфа тяжело вздыхает, не зная, что и делать. Родная сестра утаила, испугалась — для него кошмара не было хуже. Боги с этой свадьбой, с женихом, но покушение было совершено на святое — на семейные узы, которые Чонгук всеми силами оберегал, как этого не смог сделать отец. Видимо, и у него самого не получилось. Семейное. — Ты должна была в первую очередь рассказать об этом мне, — шепчет на ухо Чон и успокаивающе гладит по спине, заключив в ответные объятия. — Я бы что-нибудь придумал, в конце концов, подарил бы свое благословение. Для меня это было важно. — Прости, — пищит Юми. — Я не подумала, я… прости, — не находит слов утешения для брата, их просто нет — знает, задела его за живое. — Что дальше думаешь делать? — угрюмо вздыхает альфа, слегка отстраняясь и опираясь бедром о столешницу. — Вы в браке, а вместе не живете, да и матушка ничего не знает… — Чего не знает? — появляется недавно упомянутая в разговоре, щеголяя своим уставшим видом. Женщина проходит в столовую, подмечая приятный запах жареного с овощами мяса так же, как и гнетущую атмосферу между своими детьми. Становится рядом, отодвигая Чонгука от печи, пока все не сгорело, и торопится потушить огонь, давая время, чтобы собраться с мыслями. Но этого не потребовалось. — Того, что Юми, вот, замуж вышла за Джиена, — выдает Чонгук специально, из-за чего сестра смотрит на него таким взглядом, будто ее только что предали. Затем он сменяется на испуганный, и девушка медленно оборачивается к матери, вытирая потные ладони о ткань домашнего платья. — Ага, — ляпает омега, — было дело. Женщина переводит взгляд с дочери на сына и обратно, и затем начинает заливисто смеяться, отвешивая обоим по подзатыльнику. Чонгук смотрит на нее возмущенно, Юми — обидчиво, но та и бровью не ведет, продолжая потешаться. Подхватывает кусочек мяса со сковороды, долго прожевывая, и облизывает губы, медленно проводя языком по ним, что-то обдумывая. — Чонгук, готовишь вкусно, — обращается к напрягшемуся альфе. — Юймин, — девушка опасливо откликается. — Родная, я и так все знала, но повеселила ты меня знатно. — Знала…? — в неверии спрашивает девушка. — Ждала, пока сама сознаешься, — подтверждает матушка. — И ты не злишься? — Злюсь, — снова соглашается. — Сильно злюсь. И Чонгук, я думаю, тоже, — кивает в сторону сына. Тот пожимает плечами, не отрицая. — Не спорю, мне не нравится твой Джиен. Для тебя слишком плох, без лишней скромности. Может, и хороший человек, но я ожидала большего, — чисто деловым тоном. — Это ее выбор, — вмешивается Чонгук. — Если она им довольна, то и мы должны быть. Женщина смотрит на него исподлобья, на время игнорируя последнюю реплику, и просит накрыть на стол, чтобы обсудить все за ужином. Чон присаживается рядом с матерью, следя за мельтешением Юми, раскладывающей готовую еду по тарелкам. Девушка открывает бутылку дорогого вина, доставшуюся им еще от отца, и разливает по бокалам, чтобы блюда казались сытнее да аппетит был лучше. — Не суетись так, — просит Чонгук, едва слышно вздыхая. — Не буду, — мигом отвечает омега. Ужин проходит в звонкой тишине. Впервые на их памяти — так неуютно. Юймин чувствует себя ужасно неправильно, Чонгук — будто и вовсе не должен здесь находиться, а матушка, как и обычно, во главе стола, спокойно попивая вино и подливая себе еще. Ради успокоения нервов. Кусок в горло не лезет. — Знаешь, сынок, — внезапно начинает Киу, разбивая тишину своим размеренным голосом. — Ты говорил недавно про выбор. Вот только я заметила, что вы, как и ваш отец, — Чонгук прикрывает глаза, наперед зная, что услышит. — Совершенно не умете делать правильный выбор. — Если тебя бросил отец, это не значит, что— — И принимать последствия плохих решений тоже, — перебивает его женщина, сверкая полупьяным взглядом и не давая сказать то, что собирался альфа. — Богов ради, женитесь, разводитесь, уходите в Храмы, — камень в огород брошен, попал с высокой точностью. — Вы же оба знаете, как вам будет лучше. — Матушка! — твердо, потому что говорит она околесицу. — Не повышай на меня голос, Чонгук, — устало произносит Киу. — Твой отец себе такого не позволял, и ты не посмеешь. — Я — не мой отец, как и Джиен — не пример ужасного мужа, — перечит Чонгук. — Ты можешь этого не понимать и не принимать, но тебе придется смириться с выбором Юми, как смирилась с моим и отцовским. Чонгук спешно встает из-за стола и покидает столовую, так и не доев, пока Юймин, кинув последний виноватый взгляд в сторону матушки, семенит за ним, выходя на огражденную веранду, чтобы остудиться. Женщина остается в тишине, приложив ладони к лицу. Кажется, что она плачет, но на лице ни слезинки — не положено. Она просто устала, хочет на заслуженный покой. Не положено. Сестра нагоняет, и альфа не выдерживает. — Оставь меня, я все еще зол на тебя, — шипит Чон, и омега умоляюще смотрит на него, чтобы он не прогонял ее в эту ночь. — И извинись перед матушкой, хотя бы одного достойного ребенка она заслужила, — роняет он, опуская локти на выбеленные перила. Девушка становится рядом с ним, игнорируя просьбу уйти, и просто шумно дышит, пытаясь найти слова утешения для того, кто был дорог сердцу. — Ты достойный, — наконец проговаривает она. — Ты говоришь это, потому что хочешь меня успокоить, — беззлобно усмехается Чонгук, смотря вдаль раскинутых по полю конюшен. Взять бы Искру да сорваться хоть куда, подальше от всего. Примкнуть к бродягам или же обратно к монахам, лишь бы не думать ни о чем, не беспокоиться, не терзать душу сомнениями. — Я говорю это, потому что люблю тебя, — Юми пожимает плечами. — И мне ужасно жаль, что из-за этого брака я причинила боль и тебе, и матушке. — Дело вовсе не в твоем замужестве, Юми, — скупо отвечает альфа. — Уже далеко не в нем, — бездумно повторяет. — Но ты злишься… — Самое короткое расстояние — это расстояние между тобой и твоей гордостью, Юми, — поучает, как и его самого когда-то. — А мою гордость тебе удалось задеть. Девушка тяжело молчит, сжимая нежные кулаки. — Пойдем уже спать, ночь нынче холодная, — предлагает Чонгук, отталкиваясь от перил и разворачиваясь в сторону выхода, ожидая, что сестра последует за ним. Теперь уже ей предстоит увидеть его спину — в первый и последний раз. Холодно. Для всех троих в этом доме.

ххх

Дни проходят один за другим, пока неожиданно Чонгук не обнаруживает себя, спрятавшимся за закрытой дверью каморки, близкой к кабинету матери. Киу сама его туда затащила и наказала сидеть, вслушиваться в разговор, но самое главное — помалкивать, что бы ни произошло. Альфа закономерно злится — будто имперские что-то посмеют сделать ему или его семье, особенно если он обозначит свое присутствие в отчем доме, но матушка отчего-то просит его скрываться, будто хочет с его помощью подстроить ловушку бесчестным людям. Чонгук не спорит — ни разу, с момента их ссоры. Прислушивается к словам женщины, подарившей ему жизнь. Ныне выжидает, сам не знает чего. Острый слух подмечает топот тяжелых ботинок по их вымытому полу, да скрип двери: альфа уже давно думал ее смазать маслом, но руки все не доходили. Пришедшие скрываются в кабинете вместе с матушкой, и Чонгук приоткрывает створку фрамуги, находящейся почти у потолка, для того, чтобы услышать разговор и увидеть лица, которые вводят в тревогу всех, кто хоть как-то связан с семьей Чонов и делом всей их жизни — лошадьми. Альфа заглядывает сквозь щель, но не видит ничего примечательного: трое незнакомых альф и его матушка. Спокойный тон, сдержанность, какие-то бумаги. Киу внимательно их перечитывает под выжидающие взгляды имперцев, несколько раз пробегается глазами по строкам, вызывающим сомнение, а затем и вовсе начинает злиться. — Я не вижу печати принца Тэхёна, — указывает женщина на явную ошибку. — Без печати это даже документом назвать сложно. Вы не имеете права требовать что-то, не предъявив более убедительные бумаги, — режет по живому, не стесняясь дерзить, пока Чонгук наблюдает за реакцией, откровенно говоря, проходимцев. Те раздражены — видно невооруженным глазом, и альфе бы по-хорошему выставить их за порог дома, пока не приключилась беда, но пока что он не может пойти против имперских, а уж тем более — приближенных самого принца. Боги бы его покарали за то, какую наглость он допускает по отношению к народу, ни во что не ставя ни законы, ни банальные правила приличия. Его люди — олицетворение его самого, а Чонгуку не нравятся эти нахальные рожи, с каким-то звериным гнильем посматривающие на его матушку. Не на тот кусок напали — зубы обломятся, это альфа им точно гарантирует. — Сначала Вы ставите подпись, затем уже и принц подкрепляет все печатью, — благосклонно поясняет один из имперских. Рыжая шевелюра, сквозь которую просвечивают седые пряди, да сальное лицо, привыкшее потчевать в жиру. — Что ж Вы, Киу, так кичитесь законами, а сами ни сном ни духом о них. — Поверьте, уважаемый, — язвит, вызывая усмешку у присутствующих. — Законы я знаю ничуть не хуже самого Судьи, но если придется, то и до него дойду, — не скрытая угроза. — Либо принц Тэхён выкупает коней, обещанных ему на войну, с благосклонной скидкой, либо получает лишь одну треть задаром, и то потому, что семья Чон верна Империи, — Киу держит оборону, не прогинаясь под нечистой аурой, исходящей от трех мужчин. — Пункт триста двадцать пятый гласит… — Что я обязана отдать одну треть лошадей в случае военной угрозы безвозмездно, — продолжает за него женщина. — Право выбора скакунов, их породы и способностей остается за мной. Вы не можете требовать у меня иного, я свободный человек, а моя ферма — самая уважаемая во всей Империи. Не Вам меня учить, — проговаривает четко по слогам, и Чонгука берет гордость за ту силу, с которой матушка отстаивает честь их семьи. — Милая моя, — вступает в разговор самый молчаливый из них, а оттого и самый опасный. — Я ведь прав, что в воспитании лошадей используется метод кнута и пряника? — сукин сын. — Смотрите, пряник мы уже Вам предложили. Чонгук в мгновение подбирается на месте — слова звучат устрашающе. Намек услышан и понят, в случае неподчинения Чонам придется несладко, но ведь они и без того понесут потери, если отправят своих лучших скакунов на изначально проигрышную войну. Придется стоять до последнего, за свою правду. — Покиньте мой дом, — вмиг вспыхивает женщина. — И без печати принца не возвращайтесь. А там, уж поверьте, мы и до Суда с Вами дойдем. Выход найдете сами, — звучит грубо. — Ваша гордость Вас и погубит… — угрожает темноволосый альфа, на щеке которого растянулся неприятного вида шрам. Чонгук знает — он оставлен магией, но как такой можно получить — настоящая загадка, учитывая, что омег-чаровников в их Империи осталось не так уж и много. Омег, которые могут и будут сопротивляться чужому напору. Бесчисленные гонения из-за необъятных сил — вот и весь их удел. Люди боятся того, чего не понимают, и Чон не становится исключением, предпочитая не думать о том, что где-то в мире бродят существа, подчиняющие себе все мыслимые и немыслимые законы природы. Сама суть монаха этому противится, хотя и не так уж отличны методы и учения настоятелей от самой настоящей магии. Разница лишь в том, что та вызвана первозданной энергией, пронизывающей небо невидимыми нитями, и ее могут почувствовать лишь пышущие жаром омеги, а сила монаха — собственным источником, сокрытом внутри альфы. Именно поэтому у магии омег не существует никаких границ. Опасно. Необыкновенно. Искусно. — …а мы в этом поможем, — добавляет последний из троицы, больше похожий на несуразного осла — до того у него глупый вид. Имперские на него шикают и нелепо улыбаются, дабы замять момент, но матушка презрительно на них смотрит, а Чонгука впервые в жизни одолевает тянущим чувством нескрываемой ярости. Скрытую угрозу можно проглотить, но это уже переходит все рамки дозволенного. — Поможем совершить правильный выбор, — вкрадчивым тоном от того, кто носит шрам. — Не разочаруйте нас. Всего доброго. Матушка ничего не отвечает, чтобы не грубить представителям монаршей семьи, хоть на языке и крутятся колкие высказывания. Она не позволит пасть лицом в грязь — ни себе, ни своей семье. Особенно перед такими людьми. Проходит мгновение, и от пришедших не остается ни следа, лишь смутное ощущение их зловония — Чонгук тонко это подмечает. Все руки в крови, осквернили его дом. В последний раз Чон чувствовал этот тонкий запах еще в Храме, когда к ним наведался командующий Чжоу. Видимо, эти специфичные нотки присущи всем, кто хоть как-то близок к власти и пытается ее удержать. Альфа прикрывает распахнутую створку и хрустит шеей из-за неудобного положения, в котором пробыл во время разговора, а затем спешит зайти к матери в кабинет. Двери нараспашку, как и душа, Чонгук, торопясь, целует руку женщины и осматривает ее на наличие хоть каких-то повреждений. Мало ли, не доглядел. Но натыкается лишь на взгляд, полный праведного негодования. Слов не нужно — все уже было сказано и услышано, альфа лишь коротко кивает, давая понять, что ситуация действительно серьезная. Отдать лошадей — прогнуться под бесчестных лживых людей, чего допустить совершенно нельзя. Благо, закон да и Суд на их стороне, они защищены со всех сторон, и эти мародеры не посмеют что-либо совершить. Кишка тонка, а Чонгук еще и подрубит крылья, чтоб наверняка. Боги ведают, как эти люди получили ту власть, какая теперь в их руках, но это срочно нужно было исправлять. Даже имперским, лучшим представителям из лучших, не положено так себя вести и разбрасываться угрозами в доме свободного благочестивого человека — это просто немыслимо. — Ты знаешь, кто они? Откуда взялись? — лишь спрашивает Чонгук, чтобы обладать куда большей информацией, а значит, и силой. Благо, о его присутствии еще не догадываются — самый настоящий потайной ход. — Тот, что указывал мне на законы, рыжий такой, зовут Харас. Он ведает хозяйством да снаряжением, все воинские служки под его надзором, — поясняет матушка. — Ясно теперь, видно, с жиру бесится, голода никогда не знал, — озвучивает свои мысли альфа, получая усмешку со стороны Киу. — Он из знатного рода, должность получил из-за этого же, — женщина кривит лицо. — Жаловались мне девочки-воячки, когда приходили за снарядами для имперских коней, что тот им продыха не дает, чужой труд не уважает. — Что со вторым? От глупости ли он посмел рот в нашу сторону открыть или от знания, что ничего ему за это не будет? — Лошади наши будут умнее его, — подшучивает Киу. — Прибился по блату, ничего из себя не представляет. Не знаю, правда, откуда столько спеси. Видимо, нашел себе теплое местечко, и думает, что то останется с ним навсегда. — Его вроде бы Фенгом звать? Припоминаю, что Юми о нем нелестно отзывалась, — матушка кивает на это. — Что со шрамом? — Кианг, — морщится. — Самый опасный. И самый мудрый из них троих, он не станет лезть на рожон, вывернет все в свою пользу, словно змея. Говорят, что он в услужение к принцу Тэхёну попал по указке Чжоу, и то лишь для того, чтобы держать омегу в руках. — Откуда ты это знаешь? — невольно напрягается альфа. — Умею разговаривать с людьми. Простые служки, да всю подноготную принесут, лишь задобрить их, — поясняет Киу. — Никто не знает, откуда у него этот шрам, но поговаривают, что он — бывший укротитель омег-чаровников. Безжалостный человек. — Ты уверена? — Чонгук распахивает глаза в удивлении. — Укротители обычно не водятся с Империей, да и цели у них совершенно другие… истребление всякого рода магии. Зачем ему служить Чжоу, да тем более связываться с неразумным принцем? — Бывший, Чонгук, — матушка складывает руки на груди, бедром опираясь о сзади стоящий стол. — Что-то он совершил, раз его исключили из Ордена укротителей. Но это все, что я знаю. Служки говорят, что принц с ним почти и не контактирует, возможно, даже не догадывается о том, что пытаются провернуть с нашей фермой. — Принц, и не имеет контроля над своими подданными? Что ж он за принц-то такой, — возмущенно вспыхивает Чонгук. — Он еще юн, сынок, — перечит Киу, мягко улыбаясь, будто что-то вспомнила. — Почему ты пытаешься его обелить? Не удивлюсь, если это все происходит с его подачи — а печать не ставит просто потому, что боится потом Суда, над которым даже представитель императорской семьи не властен. — Не спорю, у них плоха ситуация со снабжением войска продуктами, снаряжением да здоровыми людьми с лошадьми. Это изначально проигрышная война, Боги знают, зачем только это все затевалось, — рассуждает матушка. — Ты можешь думать, что принц идет на злостные ухищрения, лишь бы не пасть лицом в грязь перед своей семьей и народом, но что-то мне подсказывает, что он не так искусен в этом. — Я не согласен с тобой, — качает головой альфа. — Но не будем спорить. Я увидел, что надо, но теперь нужно лишь подождать следующего их шага. Посмотрим, насколько реальны их угрозы. — И когда ты так успел вырасти, — слабо улыбается матушка, подходя ближе и прикасаясь морщинистой рукой к теплой щеке сына. — Родной, — материнский поцелуй в лоб. — Хотела бы я, чтобы ты остался, не ходил в Храм, да вот только ты не послушаешь… — Ма… — Знаю-знаю, — тихий скрипучий смех. — Все равно не могу смириться с мыслью, что ты не собираешься привести в дом омегу. Брал бы пример с сестры, — шутит, разбавляя недавнее напряжение. — Но все равно знай, что я тебя люблю. Что бы ни произошло. Чонгук растягивает губы в ласковой улыбке, ничего не отвечая. Момент отпечатывается в памяти на долгое-долгое время. Наверное, ему бы стоило подарить матушке каплю своей нерастраченной нежности еще тогда.

ххх

В кои-то веки альфа решает взять семейный конфликт на себя: вопрос с замужеством все еще остался нерешенным. Матушка игнорирует Юми в напускном спокойствии, та же демонстративно носит обручальное кольцо на пальце, больше не скрывая в подвеске. Чонгук мечется между ними словно меж двух огней — то тут, то там, везде поспевает. Однако и у него терпение не безгранично, того глядишь, и сорвется на ком-то из близких. Он-то уедет впоследствии, но Юми и мать останутся, и лучше бы, чтобы в хороших отношениях — Чонгуку на душе было бы спокойнее оставлять их, зная, что они близки как никогда прежде, а значит и сильны. Сила — в единении. Но идет какой по счету день, а продвижения нет. Альфе бы задуматься о более насущных проблемах: имперцы затихли, предоставив последний шанс на то, чтобы Киу отдала им лошадей. Очевидно, если женщина этого не сделает, а она и не собирается, их ждут последствия. Какие? — остается только гадать. Чонгук уверен, как только появятся весомые доказательства, он сразу обратится в Суд напрямую, не будет медлить. Все первые письма с угрозами от имперцев на руках, ручные записи их разговоров — тоже. К тому же, матушка ведет учет всех лошадей, находящихся на территории фермы, и даже подготовила дарственную Империи на безвозмездную отдачу одной трети скакунов. Однако от этой дарственной отказываются уже сами вышестоящие чины, считая, что этого мало — несправедливо, им бы обокрасть семью Чонов да наживиться на перепродаже благородных животных. Только Суд вправе решать такие спорные вопросы, доказать или опровергнуть обвинения, выдвинутые альфой, — Чонгук уже в тайне от матери отправил весточку Судье, чтобы тот как можно раньше начал вести дело, пока воины не отправились в поход, забрав с собой все свои тайные помыслы. Остается лишь дождаться ответа и включиться в «игру» полностью. Благо, возвращение в Храм не торопит его, но Чонгук уже ощущает тянущее чувство в груди — хочется домой, в родную скалистую местность да кедровые леса. Хочется почувствовать одурманивающую свободу. Хочется услышать глас Учителя, примкнуть к его сухой морщинистой руке. Извиниться за то, что так подводит его надежды и чаяния. Альфу все более съедают сомнения, разум в тисках так, как не был до приезда в родительский дом. Чонгук отстранен от всех — с матушкой так и не удалось поговорить после прихода имперских, а от Юми он и сам бегал, каждый раз находя поводы оставить ее в одиночестве. Не мог смотреть на девушку — обида сдавливала глотку, и, зная себя, он бы сорвался на сестре. И так отчаянно этого не хотел. Не положено ему, как будущему монаху, держать обиды и плохой настрой, но чисто по-человечески ничего другого Чонгук ощутить не смог, не в такой ситуации. Ему нужно время, чтобы отпустило, чтобы вновь увидеть в сестре яркий лучик Солнца — не такой тусклый, как сейчас. Юми закономерно грустит из-за отстраненности брата, но принимает как должное. В ее силах все исправить, да вот только девушка боится брать всю ответственность на себя. Поэтому Чонгук решает, что пора бы прекратить бегать кругами друг от друга — все равно никуда не денутся. Семейные узы сильнее любых обстоятельств. По случаю на сегодня пришелся праздник — Молитвенный день. Киу уже давно отпустила всех рабочих с фермы, дав несколько выходных, чтобы те больше времени провели вместе с семьей. Это было благородно с ее стороны, и конюшие, прощаясь, поминали ее добрым словом. Поэтому к середине дня Чоны остались втроем, не считая полусотни скакунов на их попечении. Альфа едет в город, оповещая об этом и сестру, и матушку, чтобы те готовились к прибытию гостей. Приглашать на семейный ужин дедушку Джебома и Джиена письмом или посыльным было бы грубо, а перед этим Чонгук хочет, чтобы они втроем переговорили лично: как мужчины с мужчинами. Чону все еще не нравится, что ему о свадьбе не сказали сразу, как только увидели в городе, но он понимает, что это все влияние Юми — не пойдет же новоиспеченный муж против ее желаний. Чонгук надевает на себя праздничную рубаху, вышитую заботливой рукой матушки, опрятные брюки да вычищенные сапоги — словно сам жениться собрался. Перед этим ухаживает за Искрой, да Буревестником, ведет их на водопой, чтобы те искупались в речке. Вернувшись, наблюдает за светящейся сестрой, у которой словно крылья выросли за спиной. Настоящая ласточка, улетит — не поймаешь. Вся разодетая, щеки алые-алые, губы сладкие, блестят. Одним словом, счастье. Подбегает к брату, нежится, ластится, крутится юлой, одаривает самой красивой из своих улыбок. Чонгук оттаивает, не может не, давно не видел девушку настолько легкой и воздушной. Вот уж настоящая чаровница, пленяет. Матушка, видя своих детей, и сама не сдерживает эмоций — праздник все-таки, прощать друг друга надо. Дает свое согласие на второе-первое знакомство с семьей пекарей и начинает суетиться: убирать по дому, хоть тот и вылизан дочиста, подгонять Юми в кухню да столовую, чтобы накрыть большой-большой стол, полный всяких яств. Сестра лишь глупо улыбается на это, целуя матушку в щеку, и улетает маленькой птичкой. Чонгук и сам торопится уйти, пока его не припрягли к уборке и готовке, у него все-таки не менее важное задание — позвать дедушку Джебома и Джиена в усадьбу. Что ж они, двое альф, такой праздник в одиночестве справлять будут. Чон наскоро прощается со своей семьей и запрыгивает на Искру, подгоняя ее в сторону города. Ветер лихо обдувает его отросшие за время пребывания дома волосы, а столпы пыли, поднятые гордой лошадью, забиваются в легкие — альфа невольно начинает кашлять, думая о том, что дорога до прихода имперских и не была такой. Лишь трава да удалые просторы, но все имеет свойство меняться. Город встречает его гуляниями, по размаху схожими со столичными, и альфа чувствует себя неуверенно в этой толпе — давно отвык, пребывая в монашеском удалении. Знакомые пытаются утянуть его за собой, хватаются, даже пытаются повесить венок на голову, но Чонгук лишь отмахивается, смеется заливисто на радостную глупость. Гонится за одной целью. Почти с боем доходит к дому пекарей — богатый особняк в центре города, притягивающий взоры каждого. Неудивительно, что эта семья была зажиточной, возможно, даже богаче, чем сами Чоны. Альфа стучит несколько раз в массивные деревянные двери, своим грохотом перебивая шум улицы. На порог спустя несколько минут выходит Джиен, в домашней одежде и совсем не готовый к выходу, и вопросительно смотрит, в глубине души понимая, зачем Чонгук заявился к ним. — Чонгук? — удивленно. — Милости просим, — говорит молодой альфа, но Чон лишь кивает головой, говоря, что не собирается переступать порог. — Не суетись, Джиен, — начинает мужчина. — Юми все рассказала, так что можешь выдохнуть. Сказать, что мы были в потрясении из-за этой новости, это ничего не сказать… — Прости, — мгновенно извиняется парень. — Давай ты все-таки зайдешь внутрь? Слишком много лишних ушей. — Так уж и быть, — соглашается наконец, подумав, что это было бы благоразумнее. Чонгук проходит в большую гостевую комнату, выполненную в теплых тонах, но все же чувствует себя неуютно. С позволения хозяина дома присаживается на кресло, вытягивая ноги, и ждет, пока тот распорядится подать чай — в доме Чонов прислуги все же не было, Юми и Киу предпочитали делать все сами. Что же, их право. — Рассказывай, как жить-то с Юми планируете? — разбивает тишину звонкий голос Чонгука. — Как и все, — подбирается Джиен, оставаясь стоять у распахнутого окна. — Хозяйство, дети, смерть в один день. Хотим объездить Империю перед этим, когда на границах поспокойнее станет. Юми… — стопорится, — как-то упомянула, что хотела увидеть отца. Так что я планировал отвезти ее и в Храм на том конце, если позволят. — Не позволяю, — грубо отвечает Чонгук. — Нечего вам там с ней делать, да и отцу спокойнее будет. Считай, что его нет. Я — вместо него. — Хорошо, — спокойно соглашается парень. — Я уже присмотрел нам с Юми домик недалеко от вашей фермы, там тихо и спокойно. Мне нравится. Юми пока не желала переезжать из-за матушки… и тебя, и я согласился подождать. Но теперь в этом смысла нет? — Перед этим нам надо бы собрать приданое, чтобы все по-правильному… — Богов ради, Чонгук, ты меня сейчас оскорбляешь, — кривится Джиен, на что Чонгук растягивает губы в слабой улыбке, наслаждаясь реакцией. — Я понимаю, что традиции важны, но сдалось мне это приданое. Что я, не в состоянии свою жену обеспечить всем, что ей нужно? — вскидывает бровью, смотря прямо в лицо довольного альфы. — А ты в состоянии? — встречный вопрос. — Не прими за грубость, но все это, — обводит взглядом богатое убранство помещения. — Заслуга твоего деда, не более. Знаешь ли ты цену золоту да человеческому труду? — Я с пятнадцати лет работаю в пекарне как простой человек, — Чонгук не скрывает удивления. — Я понимаю, чего ты опасаешься, но в случае чего Юми не останется без крошки хлеба. Я не позволю. Кроме того, она и сама в состоянии заработать себе на жизнь. — Да уж, — соглашается Чонгук с усмешкой. — Что же, я тебя услышал. К слову, приехал-то я пригласить вас с дедушкой Джебомом к нам на праздничный ужин. Юми уже вовсю готовится, старается. Просто душка, а не сестра. — Ваша матушка не против? — сомневается парень, прекрасно помня свой последний разговор с женщиной, подарившей жизнь Юми. — Скажем так, — альфа поднимается с кресла, похлопывая паренька по плечу. — Она в благосклонном настроении. Того глядишь, уже сегодня заберешь свою жену из отчего дома. Джиен распахивает глаза в волнительном удивлении и спешно качает головой. Чонгук дает ему время собраться и оповестить деда, а сам идет к Искре, стоявшей в местном стойле. Альфа планирует выехать домой первее, чтобы уже там встретить долгожданных гостей да еще раз переговорить с матушкой. Чон обещает себе всеми силами сдерживать ее дрянной настрой да колкие высказывания. Испортить вечер не хотелось бы никому.

ххх

Первого, кого видит Чонгук, так это подбежавшего на середине пути Буревестника — коня сестры. Тот встревожен. Гладкая грива в чем-то вымазана, не разобрать. Искра, смотря на собрата, и сама начинает волноваться, издавая дрожащее фырчание, будто о чем-то переговаривается. Буревестник кружит вокруг них, увидев знакомые лица, но не приближается — во всех видит врагов. Искра брыкается, и Чонгук спешит ее успокоить, чтобы она, не приведи Боги, не скинула его с седла и не умчалась куда-подальше. Альфе это не нравится — Буревестник никогда бы не сбежал из конюшни просто так, да и сестра за ним приглядывает, навещая время от времени… были бы конюхи на месте, они бы уследили, но ведь всех отпустили на праздник. Чонгук слезает с Искорки, похлопывая ее по бедру, чтобы та стояла спокойно, а сам медленно подходит к коню, опасаясь, что тот сейчас не будет отдавать отчет своим действиям и попытается если не пуститься галопом, то, как минимум, лягнуть. — Тише, мой хороший, — шепчет. — Что тебя так напугало? — разговаривает, словно с человеком, который может его понять. Буревестник и понимает — куда больше, чем Чонгук сейчас. Но мальчик оказывается послушным, приникает к знакомой человеческой ладони носом, позволяет погладить меж ноздрей. Альфа пробегается пальцами в волнительной ласке. — Вот так, — причитает. — Молодец. Чонгук осторожно перебрасывает через его шею веревку, чтобы привязать к Искре и всем вместе продолжить путь. Неожиданно Буревестник не дается, вскакивая на дыбы и бодая альфу мордой в грудь. Тот почти заваливается на колени, сумев вовремя удержать равновесие. По груди разливается боль скорого синяка. В мгновение Буревестник подрывается в сторону города. У человеческого страха глаза велики, у лошадиного — тем более. Чонгук загнанно дышит, не зная, пуститься ли ему преследовать сестринского коня или отправиться домой, чтобы выяснить, что произошло. Искра нервно вытаптывает дорогу, желая устремиться за собратом, но держа себя из последних сил — так, как ее воспитывали. Альфа выбирает второй вариант, обратно забираясь на Искорку, и надеется, что Джиену и его деду, а возможно и их людям, удастся выловить Буревестника и отвести домой — все же Юми, как и ее скакуна, знали все в округе, не позволили бы благородному животному находиться вдали от родного дома и близкого человека. Еще как минимум две лошади встречаются по дороге, в панике отчего-то убегая, и Чон смутно в них припоминает недавно приобретенных — матушка еще не занялась их воспитанием да не оформила бумаги до конца. Чонгук провожает их взглядом, понимая, что в одиночку он не в состоянии управиться со всеми сбежавшими. Вряд ли их удастся вернуть — только если найдутся добрые, способные укротить лошадь и силком привести на ферму Чонов. Сердце падает куда-то вниз. Никогда еще дорога до дома не казалась Чонгуку такой страшной и долгой. Яблоневый сад сестры уже простирается, вкусный сочный запах забивается в ноздри, как бы уверяя — все будет хорошо. Искорка немного успокаивается, лишь нервно бьет хвостом да тяжело вздыхает, альфа ее понимает, не гонит. Сам боится встать на тропу судьбы — не сойдет же. Они вдвоем проезжают многочисленные яблони, бесконечные раскидистые ветви деревьев, горы плодов, разбросанных по земле. Пока не достигают ворот, открытых нараспашку. Чонгук точно помнит, что закрывал их на замок перед тем, как уехать. Тот оказался сбит рядом лежащим камнем — колкий взгляд подмечает малейшие детали. Альфа привязывает Искру к столбу, не решаясь заводить в конюшни, чтобы не терять времени, и переступает порог дома. Ужасающий вскрик застревает в глотке, и Чонгук прижимает ладонь ко рту, боясь, что его сейчас вырвет. Видел вещи и похуже, но ведь это же его… Его. Несколько трупов лошадей с перерезанными глотками валяются недалеко от входа в саму усадьбу. Чон знает — они были самыми буйными, неукротимыми и лихими. Такими, что могли и убить, затоптать при желании. Подчинялись лишь легкой руке Юми, находящей ключик к каждому закрытому сердцу. Боги… помогите. Чонгук прикрывает глаза животным, мягко гладя по гриве, словно прося у них извинения — не уследил, не предусмотрел… что уж умершим теперь до его раскаяния. Он заходит в дом, видя следы борьбы. Столик перевернут, некогда синие обои оказались вымазаны кровью — чьей? Видимо, хозяев. Смрад пролитой жидкости, текущей по сосудам, омрачает сознание. Чонгуку кажется, что это все происходит не с ним и не здесь. Спутанный клубок мыслей, рваный взгляд, судорожное дыхание. Ему так страшно. Мертвая тишина — слышен лишь скрип половиц, когда альфа на них наступает. Марает новенькие сапоги в застаревшей крови. Хочет содрать их с ног, до того омерзителен собственный внешний вид. В усадьбе никого нет. Чон не чувствует присутствие чьей-либо энергии. В живых никого нет. Дверь в кабинет матушки прикрыта не до конца. Чонгук по привычке стучится, запоздало понимая, что в этом не было никакого смысла. Никто не разрешает ему войти, никто не говорит, что открыто, — больше некому произнести тихого материнского позволения. Альфа сам заходит внутрь, хватаясь за ручку. Помещение оказывается в запустении. Вынесли все, что могли. Чонгук с жестокой усмешкой подмечает, что забрали даже сундук, в котором матушка хранила все документы на ферму и лошадей. Бумаги, печати, счета. Связаны руки — у них больше ничего нет. Ничто не принадлежит, отобранное самым безжалостным образом. Альфа не верит, точно бредит. Стеклянные глаза матери уставились в стену. Ту, за которой Чонгук недавно прятался, слушая разговоры имперских. Глупый, какой же он глупый. И мама… мама тоже. Глупая. Альфа, не веря, опускается перед ней на колени. Плачет, сам того не ведая. Никогда в жизни не плакал — а тут плачет. Скупые мужские слезы обрамляют щеки, скатываясь к подбородку и падая на лицо, покоящееся без единой морщинки. Смертельная маска — все мышцы разгладились, придавая умиротворенное, спокойное выражение. Будто это не было убийством, будто матушка по собственной воле отправилась покорять новый свет, как всегда того и желала. Отдохнуть — она давно мечтала об этом. Чонгук бьет себя в сердце, не веря, что то может так сильно надрываться. Ведь когда больно… невольно хочется причинить боль другим. Когда больно, хочется злиться. Как ни старайся, когда больно — болит. Пока находится лишь нежность для женщины, которая пала от рук бесчестных людей. Не нашлось раньше — альфа не думал, что не успеет даже попрощаться. Похоронная тоска пробирает до мурашек, мертвецам уже все равно, а Чонгуку как-то с этим жить. Любовь не причиняет столько мук, сколько уход любимого человека… альфа больше не может делиться с кем-то этим чувством — внутри ничего не осталось. Забрала с собой женщина, подарившая жизнь. Матушка… Чонгук опускает тело на пол, обещая вернуться и попрощаться как следует. Юми… еще же его сестра. Он в спешке оббегает всю усадьбу, но в комнатах никого нет. Оглядывает веранду, на которой совсем недавно злился на девушку за сокрытие свадьбы. Боги с этим замужеством, верните сестру. Выкрашенные в белый перила стали розовыми. Так много крови… почему так много? Чонгук, не зная себя, спешит к конюшням, не слыша ни шумного ржания, ни стуков копыт, совсем ничего, будто никого и никогда здесь не было. Недавно оставленные по грязи следы лошадей кричат громче всего — в первую очередь о том, что животных насильно увели. На поляне оставлены и следы колес, видимо, тележки для снаряжения. Забрали все, и даже больше. Чонгук не простит. — Чонгук, — слабый голос, подаренный благословением. Альфа в неверии оборачивается в его сторону и бросается, словно все Боги подталкивают его в спину в это мгновение. Жалкие пару метров конюшен кажутся бесконечностью, которую Чонгук преодолевает, теряя самого себя. Приземляется на колени, пачкаясь в сестринской крови. Девушка тяжело дышит, из-за страданий прикрывая глаза, чтобы брат не видел их стеклянный вид — она не жилец. Больше нет. Могла лишь мечтать о том, чтобы увидеть светлый лик брата перед смертью, да таким и запомнить его — измученным, высушенным, сильным. — Мартышка, — шепчет Чонгук, кладя горячие из-за агонии губы на мертвенно-холодный лоб. Контраст разрывает изнутри. — Юми, милая, — бредит, он точно бредит. — Юми, покажись мне, слышишь? Дай я на тебя полюбуюсь, — в последний раз. Сестра ничего не отвечает, еле слышно стонет, и Чонгук замечает, что весь низ ее белого невинного платья окрасился в красный, скатываясь к подолу. Гадать долго не приходится, что совершили с его родной, с его любовной нежностью, и он стискивает ее руку в своих двух, оставляя мелкие поцелуи на костяшках. — Скажи мне хоть что-нибудь, — умоляет, стоя перед ней на коленях. Все обиды, недопонимания, все прожитые годы и счастливые мгновения перестают существовать именно сейчас — тогда, когда не оказывается человека, которому они были посвящены. — Брат, — слабое-слабое дуновение ветра, тоненькое, тихое. — Когда больно — оно болит, да? — Да, Юми, — всхлипывает Чонгук. — Очень сильно болит. Себя не находит, потерялся, как только выехал за пределы дома. Знал — нельзя уезжать… нельзя… не поверил, думал, что лучше сбежать. Кого винить? Месть — блюдо не холодное, отчаянное. Когда отчаян — опасен. А подавать-то кому? Себе яд скормить — так он уже. Отравлен. Собственной гордыней. Все, как и предрекал Учитель. В пекло этих лошадей, верните ему семью, родных верните. Рука зарывается в пыльных грязных волосах, кудри разбиваются о пальцы. Юми мычит, сгорая в предсмертных муках. Плачет, сама не зная, о чем. Чонгук шепчет молитву, размеренно звучит его голос, не прерываемый ни тихими всхлипами, ни собственным спазмом. Слова льются рекой, забирают время и пленяющую горечь. Молитва утешает — не того, кто умирает, того, кто остается. Молитва дарует прощение. Девушка затихает под успокаивающие речи брата, совсем не понимая, что он говорит. Что-то хорошее, светлое, благодатное. Перед глазами встают миражи их семьи, непризнанного отца, холодной матушки, праведного брата, любимых лошадей, избранного человека и их нерожденного ребенка — этот секрет она сокроет до конца, не расскажет ни мужу, ни брату, никому более. Не нужно им знать, только боль причинит. Куда уж больше. Спокойный, совсем не буйный поток уносится далеко-далеко. Юми — его часть, тихая и забытая. Чонгук что-то продолжает нашептывать, переложив ее мутную голову себе на колени и прочесывая пряди. Столько нежности, любви и ласки сокрыто в этом человеке. Сестра так хочет, чтобы он поделился этим с миром, раз уж не может с ней. — Спасибо, — перебивает. В последний, не крайний, раз. Чонгук затихает, оставаясь в этом моменте. Дышит только один из них — утонуло все в водной глади, не осталось ничего ни в душе, ни за ней. Разбитая тяжесть, изломанная судьба, ярый ком, горячая разочарованность — это все придет потом… совсем скоро. А пока лишь благодарность сестры, ушедшей в самом расцвете. Незаслуженно, несправедливо, так, как не заслужил бы никто. Даже ее обидчики. Глаза закрытые, уже навсегда. Несколько соленых поцелуев на веках. Сладость затерялась с последним вздохом. — Чонгук? — взволнованный голос юноши. — Юми? Самое короткое расстояние — расстояние между тобой и твоей собственной гордостью. Так ему всегда говорил Учитель. Нет. Самое короткое — между жаждой мести и яростью. Пройдешь их — не заметишь. И потеряешься.