шуци

Каждый переживает скорбь по-своему. Чонгук оплакивает не умерших, самого себя — того, кто остался один. Соль царапает щеки, а в ушах все еще раздается звонкий голосок, будто из далекого прошлого. Ореховый аромат щекочет ноздри в ночных кошмарах. В тех, где альфа разбивает в кровь босые пятки, пытаясь угнаться за душами, которых более не существует в его мире. Сухо, удушающе. Стынет кровь. Время не лечит, а шрамы остаются шрамами — бессловесными напоминаниями пережитого. Не искоренить их, не избавиться. Кожа все помнит, а душа… она уж тем более. Как ни старайся, когда больно — болит. — Юми была бы разочарована, увидя тебя сейчас, — осуждает Джиен. Смешок. Безжизненный такой, тяжелый. Озлобленный блеск темных глаз. Не видно в них ни сострадания, ни былой уверенности. Пустота прожженной земли. Беззвучность срубленных кедров. — К счастью, меня таким она уже не увидит, — глухой голос, раздающийся из-под полов черного плаща. Капюшон скрывает лицо, пока двое мужчин движутся в сторону здания Суда. Не помогает — их узнают и демонстративно отворачиваются, не имея сил смотреть на чужое горе. Оно ведь не их, им не принадлежит, зачем лишний раз терзать сердце муками — такова жизнь. Беспощадная и не дающая ни шанса. Чонгук жестоко улыбается, искоса наблюдая за людьми, которые еще вчера заглядывали ему в рот, желая здравия и процветания ферме. Хорошо желать, когда и так дела шли лучше некуда. Город погружается во мрак. Возможно, так кажется лишь альфе. Он еле передвигает ногами, послушно плетясь следом за своим спутником, куда более бойким и решительным. Чонгук смотрит ему в спину, облаченную в темную ткань. Джиен не скрывает лица, в отличие от самого Чона, ему незачем. Плечи совсем молодого вдовца будто согнулись под тяжестью утраты. Ладонь сама собой тянется к ним, чтобы приподнять. Джиен вопросительно оборачивается на него, внутренним чутьем почувствовав мельтешение, но не говорит ни слова, лишь останавливается, давая осуществить задуманное. Чонгук опирается на него и тихо благодарит — за то, что не бросил, хотя мог. Дорога дается тяжело. Не так, как та, ведущая к дому, но все же мужчина старается найти в себе хоть какой-то внутренний стержень, чтобы преодолеть до конца. Жалостливые взгляды сопутствуют двум альфам, выводя на злость, вулканом разливающуюся по телу. Что стоит эта жалость, не имеющая под собой ничего… Чонгук плюет под ноги, когда останавливается у массивных резных ворот, выполненных золотом. Величественное здание Суда — все здесь так и кричит о превосходстве закона над всем остальным. Где был этот закон, когда с его семьей сотворили такое… такое. Статуи орлов, гордых птиц, встречают страждущих у входа, как бы уверяя, что все решится умом и справедливостью. Для тех же, кто совершил преступление, эти статуи превращаются в настоящих стервятников, способных выклевать глаза. Насколько могущественная картина — настолько же и ужасающая. — Ты можешь не идти, если тебе тяжело, — слабый голос Джиена над ухом. Опаляет болезненным дыханием. Знает — самому ничуть не лучше. — Я не болен, — отрезает Чонгук, не давая вставить и слова после. — Разве что душой. И прикладывает ладонь к воротам со всем ужасающим рвением, нажимая, чтобы открыть. Встретиться с вершителями правосудия. Пронзающий сквозняк, раздающийся из щели, пронизывает и без того продрогшее тело. Чонгуку холодно — так, как не было никогда. Даже в кедровых лесах да горной местности он ощущал легкое покалывание, сейчас же словно ледяной клинок, распарывающий кожу. Температура падала до минуса — не воздуха, тела. Альфа проходит внутрь, Джиен следует за ним, и они попадают во внутренний сад, благоухающий и красивый. Пестрит невиданными цветами да звуками журчащих фонтанов. Канцелярские имперцы бродят туда-сюда, не обращая никакого внимания на чужаков. То, что они не принадлежат этому месту, видно сразу — слишком серые и безжизненные. Суд же наполнен суетой и благой целью нести за собой глас закона. Чонгук вновь опирается о плечо молодого альфы, взглядом подмечая детали обстановки. Острота зрения снизилась — слишком много слез было выплакано. Глаза более не видят того, что зрели раньше. Учитель был бы разочарован, Чонгук это знает. Ему и самому стыдно. За то, что он такой. Гордый. Знакомый Судья машет ему из своего крыла — вот оно, то, что искал. Он кивает, давая знать, что заметил, и поворачивается к Джиену, шепча на ухо: — Я сам. Возражений не требуется — это его, только его личное дело. Поквитаться с обидчиками надо по уму. Так, чтоб наверняка. Не позволит им свободными ходить по земле, на которую более не вступят ни сестра, ни матушка — безвинные, совсем несчастные души. И Чонгук тоже несчастен. Из-за них. Однако продолжает жить и дышать, словно это не так. Джиен не возникает, не в его духе, но опасливо косится на покореженного мужчину, который, того и глядишь, рухнет навзничь. Не признал бы в нем бывшего монаха — не он это, совсем не он. Чонгук медленной поступью движется в сторону главного крыла, огибая коридор для вопрошающих. По знакомству его пропустили быстрее, да и вряд ли бы кто-то смог сказать что-то против в нескончаемой очереди тех, с кем поступили несправедливо. Чону досталось сильнее их всех. Джиен нагоняет его со спины и сует в руки трость, заранее взятую в это утомительное путешествие от дома, переставшим являться таковым, к городу. Альфа раздраженно вздыхает на это, отмахиваясь, словно не спотыкается всякий раз, и паренек берется за его кисть, с силой сжимая пальцы и обхватывая ими ручку древесной палки. Чонгук злится, словно маленький. — Брось это, Чонгук, — шипит Джиен. — Кому и что ты пытаешься доказать? — речь не о показательной сцене, устроенной на потехе судейскому двору. — Себе, — имперцам, покусившимся на святое. Не все им подвластно. Поднимает голову выше, разозленный, и идет сам. Оглушает эхо тяжелых шагов — так ступает палач. Кабинет Судьи выглядит опрятно — это первое, о чем он думает. Не идет ни в какое сравнение с тем, в котором погибла его матушка. У той вечно был какой-то откровенный беспорядок, однако бумаги она вела со всей прилежностью. Взглянуть бы на них хоть разок: Чонгук толком не знает, сколько и каких лошадей у них было, с десяток помнит по именам, остальное подсказали неравнодушные конюхи. Однако составить точную цифру никто не смог, пришлось довольствоваться малым и по крупицам воссоздавать былое. Потери были велики — почти вся ферма здоровых, сильных скакунов. Оставили лишь старых кобыл да молодняк, за ненадобностью. Все седла, упряги, накидки пропали без вести. Часть корма — тоже. Вывезли по-быстрому и качественно, видно, готовились долго. Бумаги о разговорах с имперцами, документ, так и оставшийся без печати принца Тэхёна, все счета о продажах и покупках исчезли, не оставив за собой и следа. Не поскупились выкрасть и сбережения, хранившиеся в том сундуке. Благо, матушка не держала все золото в одном месте, так что у Чонов был запас на «темные времена». Что же, видимо, они и настали. Судья в своей неизменной черной мантии, давний друг отца, который помог тому чем-то по молодости. Когда Чонгук ему написал, незадолго до трагических событий, Судья был взволнован и опечален — изначально понимал, что с имперскими дело будет безвыходным. Еще и его за собой утащат. Мужчина жестом руки предлагает сесть Чону, видя, что тот еле держится на ногах, и он благодарно выдыхает — все же в их крае считается невежеством сидеть перед представителем закона, высшего и всеобъемлющего. Судья что-то долго перебирает в своих бумагах, создает видимость работы, копошится. Чонгук понимает — тянет время, и ему это не нравится. Цепкими пальцами хватается за его одеяние, так и не скинув капюшон с головы, не показав ни глаз, ни лица. Судья вопросительно смотрит на него, понимая, что от судьбы все равно не уйти — мужчина, сидящий перед ним, яркий тому пример. — Говорите, как есть, — рубит с плеча. — Не жалейте, мне этого не надо. Жалость — она, ведь, для слабых. А Юми говорила, что он сильный. И телом, и душой. Очень сильный — таких еще свет не видывал. — Понимаешь, Чонгук, — мнется чиновник. — На твою семью было совершено нападение… — Я и без Вас это знаю, — перебивает, уже устав из-за разговора. Не услышит ничего хорошего, знает это. — …нападение вражеских лазутчиков с целью подорвать авторитет нашей благой армии, — Судья продолжает нести околесицу. Чонгук слушает словно через толщу воды, не пробьется голос разума. Лазутчики? Забрали все документы и доказательства на причастность трех конкретных имперцев — тоже лазутчики? Бред, какой же это все бред. Глупый фарс, показной, будто Чонгук совсем из ума выжил и не понимает простых вещей. Сотни угроз, беспочвенные попытки вывести матушку из себя, обещания погубить, присвоить лошадей себе — если это делали и враги, то только враги Империи. — Что..? — выдавливает Чон. — Что Вы несете? — начинает злиться. — Послушай… — с успокаивающим придыханием. — Вы сами понимаете, что говорите? — плещет яростью, упивается ею сполна. — Это правда, Чонгук, никто не виноват в том, что так произошло с твоей семьей, — безнадежная попытка оправдать себя. Справедливость, осуществляющаяся из-под палки. — Такое случается, на все воля Богов. — Мою мать зарезали в собственном кабинете, а над сестрой надругались, после чего она умерла у меня на руках, — альфа вскакивает с места, в мгновение оказываясь у предателя-Судьи и хватаясь за лацканы его начищенной мантии. — Такое случается? Ублюдок! — шипит прямо в лицо. — Жалкий продажный ублюдок! Что они обещали тебе, чтобы замять дело? — встряхивает, случайно ударяя головой о рядом стоящий книжный шкаф. — Что? Отвечай! — Моя совесть чиста, и я говорю тебе правду, которую ты не хочешь признавать, — Судья отрывает его ослабевшие руки от себя и давит на плечи, чтобы тот сел обратно в кресло. Чонгук, будто недвижимая скала, не дается, твердо стоит на своем. Отступает лишь на шаг, чтобы его не прикасались грязные лапищи человека, на которого он возлагал все надежды. Не хочет замараться в чужой ненасытности — своей у него немерено. Жажды отмщения. — Суд выплатит тебе компенсацию, но не более, ты меня слышишь? — повышает голос Судья. — Не лезь ты в это дело, Богами тебя заклинаю, Чонгук! — Что мне это золото, когда мое забрали? — на надрыве восклицает альфа. — Кто мне вернет, скажи? Кому за это воздастся? — Наши доблестные воины зачистят границы и принесут покой твоей ферме, — бессмыслица, ахинея. Сам не верит в то, что рассказывает. Заливает соловьем. Песня, правда, поганая. Фальшивит. Чонгук молчит, распробует кислый привкус лжи на языке. Играет желваками, но не шевелится. Того гляди, и упадет от обиды, сковавшей каждую мышцу. Разогнуться не может, тело одеревеневшее, как и разум — забитый и уставший. Покоя бы, да где же его только найти. В Храм больше нельзя, не примут. Совесть переступить порог не позволяет за все то, что успел натворить да надумать. Оступился — есть причина. Легко считать себя монахом, когда в жизни не знал ни скорби, ни печали. Сложно им стать, когда семью вырезают на глазах. — Возьми это, — протягивает какой-то сверток Судья. — Самое малое, что я могу сделать в память о твоей семье, — Чонгук берет и видит чьи-то подписи и печати. — Так это вернуть тебе ферму и доброе имя, — восстановленные бумаги на владение усадьбой и прилегающими землями обжигают руки. — Сообщил о случившемся отцу? — Не вмешивайтесь в то, что Вас не касается, — отрезает Чонгук, запихивая документы за пазуху. Имя владельца предусмотрительно не вписано — оставили на усмотрение Чона, который вряд ли откопает в себе силы вновь поднимать семейное дело буквально с нуля. Возможно, найдется человек достойнее и лучше. Тот, кто не побоится взять на себя ответственность за людей, которые зарабатывали себе на хлеб уходом за лошадьми. Дверь скрипит, привлекая внимание обоих мужчин, находящихся в кабинете. Режущий звон колокольчиков, оповещающих о нежданном госте. Тяжелый вздох — выдох застревает где-то в глотке. — Чонгук, не делай глупостей, — успевает сказать Судья, прежде чем схватиться за сердце. — Сукин ты сын! — гарканье подстреленного ворона. Удушающий, навязчивый возглас. Тревожная дрожь. Спазм, поглощающий с головой. Полет длится недолго — падать, правда, больно. Перья черные-черные оставляет за собой. След, по которому движется глупый охотник. Глупый, потому что какой прок ему от ворона? Каркает, да и только, даже укусить не может. Выклевать глаза? Тем более, не успеет. Не то что хищный беркут в небе, даже пойманная ласточка была бы приятнее, не говоря уже о сытных гусях да утках. Но нет, ухватились почему-то за ворона, думая, что ему все нипочем. А он все каркает-каркает, кричит о чем-то. Плачется, должно быть, о потерянных крыльях. Как жить-то ему теперь без возможности парить над всеми? Потешается над ним охотник, все резвится да резвится. Ворон-то беспомощный, один-одинешенек. Не знает только, что, когда остаешься без ничего глупой птицей, становишься опасным-опасным. Ворон поднимает на охотника свой безжизненный взгляд, смотря снизу вверх, и шипит чонгуковым голосом: — Я тебя своими руками задушу. И добавляет, трепыхаясь из последних сил: — Боги свидетели моим словам, как и все присутствующие здесь. Выталкивает в шумный судейский коридор не человека — уже мертвеца, приговоренного горем несостоявшегося монаха. Не сдержит никто — не смогут, даже если постараются. Сухие пальцы ложатся на сморщенную в жиру шею, давят, давят и давят, отцепить их не получится. Мычит что-то виновный, оправдаться пытается — они все так будут, когда кара придет. А она придет, подождать надо еще немного. Сколько жизней забрали у него — столько заберет и сам Чонгук. И еще одну — за свою изломанную. Все по-честному вот тогда будет, по правде. Мир вернется в прежнее состояние, законов его больше никто не будет нарушать. — Отпусти его! — лихие возгласы, а он не хочет, не насытился еще. Ворон, может, и без крыльев, а клюв у него есть — острый, отравленный. И сердце есть, злобу таящее. Вместе — собирательный образ борца за справедливость. Странно, что в здании Суда таких больше не было. Самая настоящая незадача, один маленький монах в окружении падальщиков и гнили. Смрад заполняет коридоры праведного места. Не зря стоят статуи стервятников-орлов. Чонгук смеется. Звучно так, с надрывом и взахлеб. Раздается вопль истекающего кровью ворона — слышит каждый присутствующий, собираясь нести весть об этом далеко-далеко за пределы удушающего коридора. Впервые видят, чтобы чьи-то слезы осколками резали по живому, солью приправляя. Смех и плач слились воедино в одной уставшей птице. Охотник подавился собственными стрелами. Чонгука оттаскивают, не дав совершить задуманное. Дают по лицу, несколько раз, валя на пол. А после и в живот, чтобы наверняка. Альфа скручивается, марается в напольной пыли словно в крови. Открывает глаза — видит начищенные до блеска сапоги прямо перед носом. Морщится в отвращении, за что получает еще раз. Больше его не жалеют — не заслужил. Слишком много копает. Вторая пара вылизанной обуви пристраивается рядом, немо наблюдая. — Выведите этого сумасшедшего вон, — голос словно из ночного кошмара, принадлежащий Киангу. Тому, со шрамом. Чонгук узнает, даже не обладая зрением и слухом. С ним же стоит и Харас, которого чуть не задушили минутой ранее. Видимо, пришли к Судье, чтобы расплатиться за услугу, а в итоге расплата нашла их самих. Третьего не хватает, того, с ослиным лицом. Чон бы плюнул в него, не поскупился. Он и плюет, со всем смаком. Прямо на чистые пары сапог. — А лучше бы его на фалаку, чтоб неповадно было нападать на представителей власти, — добавляет Кианг, морщась в отвращении. — Но обойдемся малыми жертвами. — Я и за тобой приду, — безумец? он и есть. — Спи крепко по ночам, зная, что убил мою семью. — Твоя семья пала по твоей же глупости, — добивает, словно не лишил уже всего. — Будь ты умнее, не допустил бы этого. Чего после боя кулаками махаться? Посмешище, да и только. — Пошел ты. Чонгук брыкается, пока его насильно выводят охранники, пропустившие великолепную сцену его падения. Подбирают живой труп в надежде, что восстанет да воздаст по заслугам. Альфа шипит и вырывается, пытается кусаться и лягается, будто неразумное дитя. У самого выхода — ослабевает. Тело испускает дух, не находится в нем внутреннего источника. Скачки туда-сюда. Лошадь, через раз перепрыгивающая барьеры. То взлеты, то падения. То всплески силы, то одурманивающая тошнота. Чонгук уже устал от самого себя. Его вышвыривают за порог, словно нашкодившего щенка. Лицом в грязь. Проезжается подбородком по твердой земле на потеху толпе. Почему-то никому не смешно, плакать хочется. Золотые врата запирают прямо перед его носом, но напоследок он слышит: — Что здесь произошло? — властным голосом. Почему-то кажется теплым, но таким-таким далеким. Видимо, Чонгуку уже совсем плохо. — Ничего страшного, мой принц, — еле слышно, шум перебивает, но альфа держится за слова. — Всего лишь один безумный монах, — который еще доставит проблем, между строк. Не знали они, не ведали, что у Киу был еще и сын — слышали да видели лишь безобидную дочь. Действовать пришлось второпях, заметая следы. Судья подсобил, а принц — ни сном ни духом о произошедшем, хоть и слухи до него дойдут намного позже. А правда-то одна — это не они, это враги, бессовестно лишившие жизни двух женщин. Кто докажет иное? От единственно оставшегося борца за справедливость, как и от здания Суда — одно лишь название. — Боги, что ж это творится средь бела дня, — дедушка Джебом, постаревший за несколько дней на десяток лет, пытается поднять грузное тело, хватаясь всеми руками. Тяжело одному взваливать на себя такую тушу, да только совесть не позволяет бросать Чонгука одного в беде. — Как же это так… Неслыханно, — причитает в своей манере, кряхтя. Чон вновь смеется, сворачиваясь клубком прямо в грязи. Лицо, купающееся в стыду, прячет ото всех. Может, он и правда сошел с ума от горя. Может, они все правы. Кто ж его теперь разберет. Невыносимо так жить. — Поднимайся, Чонгук, — злостный голос Джиена над ухом. — Поднимайся, кому говорят! — рявкает, заставляя содрогнуться. Вдовец хватает онемевшую руку и одним рывком, полным злостного бессилия, поднимает на ноги. Слышал и видел все, что пришлось. Зубы свело оскоминой, мышцы скривились в отвращении. Не к Чонгуку — к тем, кто с ними так поступил. К Чонгуку чувствуется лишь скупая жалость без капли уважения. Унижение, пропитавшее их обоих. Золото, однажды упав в грязь, все равно не теряет своей ценности. Чонгук-то поднимется, намного позже. И более не позволит себе упасть снова — не заставят. Не преклонит колено — не дождутся.

ххх

Дом совсем безжизненно чистый. Пустой. Ни намека на то, что здесь оборвались чьи-то судьбы, как и ни намека, что здесь в целом кто-то жил. Чонгук ночует рядом с конюшней, поближе к Искре — единственно верно оставшейся подруге. Стог сена служит подушкой, одеяло пришлось стащить из комнаты сестры. Все еще пахнет ею, успокаивает душу терпкий аромат орехов. Жаль, что и ему предстоит выветриться точно так же, как и исчезла его обладательница. Но альфа довольствуется крупицами. Спать там, где не стало его родных, невозможно. На воздухе полегче немного, но не сильно. Джиен говорит, что он так простудится, заболеет, но разве он уже не болен? Тоска, она, ведь, посильнее всякой заразы будет, не вылечишь ее травами, не отпоишь настойками, как ту же хворь. А делать-то что-то дальше надо… существовать как-то… жить. Ничего ж за душой не осталось. Ничего, похоже, и не было изначально. Когда нет цели, приходится выдумывать ее самому, чтоб наверняка. Последние дни Чонгук пребывает в мрачной задумчивости — больше не лезет на рожон, не кидается из огня да в полымя. Потеряло смысл, надо бы учиться действовать хитрее да проворнее. Монахом он привык видеть всю людскую простоту, на сложности внимания не обращал. Если соврал — значит, плохой. Если помог — того гляди, и хороший человек. Внутреннее чутье, конечно, не обманывало, и даже за самыми благими намерениями Чонгук видел спрятавшуюся гниль и сразу судил человека. А теперь и у него самого этой гнили не меньше, так что ж он, резко плохим что ли стал? Нет. Всего лишь отчаявшимся. Джиен изредка навещает, не давит, но присматривается. Думает, что поспевает за мыслями скорбевшего альфы, да только тот и сам за собой не услеживает. Неудача с Судом не означает конец его пути, лишь начало. Судьей станет он сам, для всех виновных. От каждого по проступку, каждому по содеянному. Сейчас в темную голову закрадывается идея, не совсем хорошая, но самая разумная в сложившейся ситуации. Будь, что будет. — Вернешься в Храм, как последний трус? — вопрошает Джиен, стоя в бывшем кабинете матушки и задумчиво смотря в окно. Все убрано, кровь оттерта, спасибо служкам, которых наняла семья пекарей. Чонгук впервые за столько дней решился сюда зайти для того, чтобы уйти насовсем, не оборачиваясь. Народ созван — остались последние штрихи. Скоро здесь будут все-все, кто причастен к работе на конюшнях. Люди на целый месяц остались без работы и куска хлеба, пока Чон закапывал себя в могилы матери и сестры. Не дело это, нужно по уму и по совести — конюхи не виноваты, что так сложилось. И дети их, голодающие, тоже. — Не смей меня ни в чем обвинять, — спокойно отвечает Чонгук, сложив руки на груди. Стоит возле стола, на котором куча бумажек, привлекающих взгляд. Недели потратил, чтобы все подготовить к своему скорому отъезду. А попрощаться надо по-человечески, чтобы ни обид, ни мыслей терзающих. — Я сделал куда больше, чем ты, — запоздало добавляет. Вот тебе и обиды. — И что ты сделал? — Джиен резко на него оборачивается, искоса смотря. — Ославил себя на весь честной народ? Имя мертвых очернил? Что ты сделал, Чонгук? Паренька понять можно — у него своя скорбь, да вдобавок головная боль в виде упертого брата покойной жены. Встряхнуть бы монаха несколько раз, чтобы наверняка в себя пришел. Ни рыба ни мясо, уткнулся в свои имперские планы, а жизнь на месте не стоит — Джиен, вот, пытается собраться, взять все в руки. Тяжело, а у него еще все впереди. Без Юми, без любимой — невыносимо. Да вот только заботы грядущих дней отвлекут, а время залечит. Джиен уверен, что правда залечит. Чонгук знает наперед, что нет. — Я хотя бы пытался, — стоит на своем Чон. — Пытался, и у меня не получилось. — А дальше-то что? — вспыхивает и без того огорченный альфа. — С семьей, фермой, лошадьми? Легче всего бросить все и убежать, поджав хвост. — Я не бросаю, а оставляю тебе, — Чон подхватывает в руки бумагу, данную ему Судьей, и еще раз пробегается по ней взглядом. — Что..? — неверяще. — Эта усадьба и прилегающие к ней земли будут твоими, как наследника покойной Юми, — собственные слова режут по живому. — Я отказываюсь от своих притязаний. Но вместе с землями тебе достанутся и люди, работающие на них, и лошади, живущие здесь же. Полсотни живых душ. Потянешь? — Ты не можешь это сделать, — Джиен мотает головой из стороны в сторону, не соглашаясь. — Это немыслимо. Не бросай все! Ты..! Это память о твоей семье! Это все твое! — Зачем оно мне, вот скажи? — Чонгук прикрывает глаза и тянется к перу. — Я не сохраню, ты и сам это понимаешь. А доверить кому-то чужому… как плевок в душу. — Я — не чужой? — вопрос, на самом деле не требующий ответа. — Тебя же выбрала Юми. Альфа вписывает имя стоящего напротив и ставит свою размашистую подпись, давая документ и Джиену, который, больше не сомневаясь, соглашается на возложенное бремя. Было ли это здравым решением? Покажет будущее. Чонгук, отчего-то, не сомневается, что поступил правильно — вообще редко жалеет о каждом сделанном выборе. Сейчас же его, конечно, обстоятельства и потери заставили усомниться в собственной непоколебимости. Вскоре подходят и конюхи. Видимо, решили заранее собраться вместе. В кабинете мало места, как говорится, в тесноте да не в обиде. Все ждут, чего скажет нынешний глава семьи Чон, все еще в неведении, что все поменялось за считанные минуты, и управлять ими будет совсем другой человек — более достойный. Возмущений не избежать, как и отказов работать, жизнь — вещь непостоянная, будь она неладна. Найдутся и те, кто будет против необученного юнца во главе всего, и те, кому некуда будет уходить, и даже те, кто узрят в этом намек на хорошее будущее. Однако за Киу и Юми будут скучать все они, без исключения. Таких честных и хороших хозяев еще поискать надо, а как с лошадьми-то управлялись… никто не сможет так больше. Не найти замены, сколько бы не искать. Можно лишь прийти к чему-то новому, необъятному. Чонгук решает не ходить вокруг да около, сразу рубит с плеча, дескать, покидает он ферму Чонов, уже навсегда. Да и не Чонова ферма больше, хоть так звать долгое время будут. Люди в панике смотрят на него, шумно дышат. Джиен стоит недвижимо, следит за реакциями. Ему же всех принимать под свое крыло, а там и старики закаленные, не желающие подчиняться чужому, и женщины работящие, к ласке и доброте такой же женской привыкшие. Все порядки изменятся, кому это понравится? А выбора-то нет особо. Либо привыкать изначально, либо уходить. Слышатся первые вопросы, недовольные вздохи и цоканья. О чонгуковом безумии уже все прознали, не верили только, пока воочию не увидели. Кто ж в здравом уме откажется от своего родного? Нажитого и богатого? Видно и правда, с ума сошел монах. Вот только совсем иная у него цель, скоро он ее добьется и примкнет куда-нибудь влачить свое существование. — На кого ж Вы нас оставляете, Чонгук? Да разве ж можно так? А зарплата когда? А нам что делать? Горе какое Вашему дому! Ваша матушка бы никогда так не поступила, что ж Вы… а Юми, а память о ней? Куда Вы идете? Все трещат и трещат без умолку, Чонгук дает им время, чтобы накопленную злость здесь же и выплеснули. Не понаслышке знает, как это помогает справиться с очередными трудностями. — Мой путь будет долгим и неспешным, — громогласно объявляет альфа, когда возгласы затихают. Все внимательно слушают. — Не верьте всему, что говорят. Моя семья всегда славилась порядочностью и совестью, — сглатывает, смакуя слова на языке. — Вот только поступили с нами всеми бесчестно. Матушка, сестра моя… пали от чужой алчности. Да разве могу я допустить, чтобы такое произошло с кем-то еще? — Так что ж Вы собираетесь делать, Чонгук? — обращается один из старожил-конюхов, заставший еще и отца, и взросление самого Чонгука. — За горе свое окаянное мстить? Да разве ж Вам положено такое? Монах, как-никак. — Вы абсолютно правы, — соглашается Чон. — Но в первую очередь я — человек, совершающий такие же ошибки, как и все. И желания у меня могут быть не совсем благородные. Спишем на человеческие пороки, и дело с концом. Я не выше вас всех, но и не ниже — абсолютно такой же. — А с нами-то что будет? Чай месяц к концу подходит, а мы без куска хлеба сидим… все понимаем, горюем вместе с Вами. Удар сильный для всех, словами не передать, — и это правда, Чонгук знает, как матушка заботилась о своих людях, а они о ней. — Перед вами сейчас стоит муж моей покойной сестры, — заинтересованные взгляды сыпятся на Джиена, все еще находящегося в тени, у окна. — К сожалению, мы не успели объявить о свадьбе до того, как… все произошло. Однако брак был заключен, и он законный наследник всех земель, принадлежавших нашей семье, — нашей, потому что и люди, находящиеся в кабинете, являются такими же родными, хоть и не кровными. — А голос-то у него есть? Или немой? — возмущенно. — Есть, — Джиен выходит вперед, становясь рядом с Чонгуком, пока их окружают конюшие. — Я знаю, что у вас всех нет здесь ко мне доверия. Я посторонний, это понятно. Эта ферма, поверьте, не то, о чем я мечтал всю жизнь. У меня были планы… с женой, — грустная улыбка. — Да вот только не суждено им сбыться, — все слушают, затая дыхание. — А лошади и эта усадьба — все, что осталось. И я благодарен Чонгуку, — теплый взгляд на него, такого сурового и покореженного. — За то, что он позволяет мне это все сохранить. Бумаги подписаны, владения уже официально мои, — заканчивает, ошарашивая всех. Тяжелая тишина — подумать надо о многом. — Вас не оставят без работы, — продолжает за него Чонгук, понимая, что тянуть с такими новостями да решениями нельзя. — К счастью или нет, у вас теперь ее будет даже больше, чем было. Наши потери велики, но у матушки были свои секреты на темные дни. Мы можем обещать вам, что, как минимум, первые три месяца все золото будет выплачиваться в срок. Нам хватит запасов. — Если за это время моими и вашими усилиями получится вернуть часть лошадей, обеспечить их продовольствием и снаряжением, а также не дать самой ферме застояться, то все придет к тому, что было и раньше. Я не собираюсь менять заведенных издавна порядков. Работайте, как и было раньше. Никто не потеряет своего места, только если сам не захочет уйти. Силой держать не буду, проведем расчет и ступайте с Богами. — Решение оставаться или нет нужно озвучить сейчас? — вопрос из толпы. — Думайте, сколько угодно, но работать это время все равно придется исправно, — четкий ответ, будто Джиен всегда был на этом месте. Безропотное согласие людей — это лучшее, на что мог надеяться Чонгук. Бунтов да самовольности бы хотелось избежать, но все уже в руках Джиена. Как справится, так и будет. Сомнений в нем не осталось, малец еще проявит себя. Лишь бы у него все сложилось. Чонгук может выдохнуть спокойно впервые за все эти долгие дни. Наконец-то сбросил тяжкое бремя, осталось еще одно — совсем неподъемное. А пока будь, что будет, он уже все для себя решил. Монашеское спокойствие вернулось, словно и не уходило никогда. Гордость, втоптанная в грязь, повисла на шее петлей. Не затянется, не задушит. — Куда пойдешь ты, Чонгук? — вопрос Джиена, внимательно следящего за его отстраненностью. Понял наконец, что ни в какой Храм Чонгук не возвращается. Отлегло от сердца. Больше не хочется, не найдет там того спокойствия, какое находил всегда. Ныне его там не существует. — На войну, — краткая улыбка, пугающая всех. — Помирать, так с песней. Не поет ворон — страшно каркает. А погибающий кричит изо всех сил.

ххх

Больше нет рядом лесов, полных кедровых деревьев. Не чувствуется горная прохлада. Не слышно журчание бегущего ручья. Мелкие камни не осыпаются под ногами. Ветер не раскачивает раскидистые ветви. Гордая птица больше не кружит в рассветном небе. Чонгук на ногах — не ложился вообще. Передумал пуститься в томительный сон, предпочел находиться в таком же томительном сознании. Утро встретило его ржанием лошадей да переговорами людей, с рассвета принявшихся восстанавливать ферму. Все налаживается — знают, трудятся, стараются. Альфа провожает их взглядом, пока умывается, они же стараются на него не смотреть — такого собранного и уставшего. Понимают, не спавший он, иначе бы так не качало. Чонгук остается в рубахе да штанах, которые не менял с ночи. Искру оставляет на попечение добрых рабочих, готовых позаботиться о его любимице. А сам же идет в сторону поля — длинного-длинного, даже за горизонтом нет ему конца и края. И деревьица на нем не растет, и куста ни единого нет, лишь цветы, пестрящие своими запахами, да сорняки, мешающие им. Пусто здесь так же, как и у него на душе. Пространства много, а заполнить его некому. Чонгук идет долго, намеренно. Стебли полощат ноги, грязь забивается между пальцев, а он все идет, сам не зная куда. Куда глаза глядят, да сердце тащит. Солнце печет сильно, нагревая голову. Стоило бы взять сестринскую панамку, чтобы не слечь от удара. Хотя такому быку все нипочем, любую напасть переживет. Не без потерь для самого себя, но все же. Вроде земля открытая, а ветра нет, воздух ощущается спертым и раскаленным, только усиливая аромат полевых цветов. Ни птицы в небе, ни зверья меж травы, все попрятались от такой жары да солнцепека. Один Чонгук не от мира всего. Останавливается у какого-то камня, расположенного далеко от главной дороги, а уж тем более и от усадьбы. Приглядишься — все равно не досмотришься с такого расстояния до альфы, чем бы он там ни занимался. Чонгук скидывает с себя рубаху, намокшую со спины, кладет ее на камень да завязывает плотнее шнурок на хлопковых штанах. Жарко — сил нет. Пот стекает по вискам, утираемый такой же влажной ладонью. Альфа чуть отходит от своего прибежища и прикрывает глаза, настраиваясь. Дыхание туда-сюда ходит ходуном, как и сердечко. Успокоиться надо, всегда умел, а тут — не может. Делать нечего, надо начинать заново. Тяжело дается. Глубокий вдох и тут же за ним несколько резких выдохов. И еще раз. И еще. Чтобы ничего в воздушных мешках не осталось — не заслужил дышать. А может, и вовсе разучился. Капли собираются на хмурых бровях, и Чонгук их стряхивает ладонью, стараясь не отвлекаться. Холодно, даже в такое пекло. Тренировка проходит сжато, скомкано и с какой-то животной яростью. Отпускает самого себя монах, нужно ему это, чтобы наверстать упущенное. Тело все помнит, даже если разум — нет. Движения выверенные, точные, доведенные до идеала. Сам себя бы не простил, если бы не смог их повторить. Хоть какая-то частичка его прошлого должна остаться с ним и пройти этот путь до конца. Рука скользит по руке, нога цепляется за ногу, словно заржавевший механизм. Падает, пачкается о землю, мажет штаны в траве. Колени хрустят, отвыкшие от такой нагрузки. Да и весь Чонгук будто неповоротливое дерево, такая же твердая кора сковывает движения. Затем, уже позже, становится легче. Моховой покров слазит, ростки на веточках распускаются. Листья зеленые-зеленые шелестят, говорят о чем-то. Приходит в себя стойкий кедр, позволяет себе зацвести вновь. Весна крадется по его следам. Чонгук делает несколько поворотов в воздухе, развивает скорость. Взмахи не руками — крыльями, не ногами — приросшими корнями. Вот такое чудище выходит, от слова «чудо». Не чудак, хотя таким прозвали. Удары быстры, полны силы, скопленной успевшей застареть болью. Спина разгибается в кувырке, лопатки сводятся, точно у горделивого человека, добротного. Тренировка возвращает на путь истинный, с которого сбился когда-то монах. Никогда не поздно попробовать еще раз. Трава шуршит еле слышно, Солнце палит как не в себя, альфа дышит и дышит, надышаться не может. Тишина такая благодатная, какой давно не было. Ни в душе, ни просто. — Кто здесь? — подмечает острый слух. Глаза закрыты, открыл бы — увидел. Позабыл уже о том, что они и вовсе не нужны, чтобы узнать каждого приходящего. Достаточно лишь зацепиться за отголосок энергии, за ауру, которую несет за собой человек. Чонгук пытается, да не может, не хватает у него ни силы, ни концентрации. Да и желания, собственно говоря, тоже нет. Опасности не таится, только лихой интерес. Стоит кто-то не так далеко, но и не близко. Незримо наблюдает за монашеской тренировкой. Чонгук чувствует смутную улыбку. Красивую такую, не описать. Размашистую, искрящуюся. Увидел бы — не смог оторваться. Человек все следит за ним, не шелохнется, точно сам затаил дыхание. А может, как дикая кошка, за добычей охотится? Ему бы подошло, думает альфа, этому человеку. Повадки такие же. Повернулся к нему обнаженной спиной — не боится подставиться под нож, шрамом больше или меньше, итог-то один. Не доломают. — Вид красивый, — бархат, самый настоящий. Чонгуку кажется это сном. Магией, которую он сам же и создал. Пощупать, насладиться бы этим. Словно сладость, таящая на языке. Словно ореховый аромат сестры. Словно старый отцовский дуб, ныне захворавший без хорошей ухаживающей руки. А рука этого человека, Чонгук точно знает, излечила бы все напасти и недуги, только попросить. Заботливая, нежная, теплая… омежья. Альфа наконец-то раскрывает глаза. Мираж, видение. Рядом никого нет — не скрыться в чистом поле ни душе. Чонгук тихо хмыкает. Ему не показалось. Не могла явь стать обманкой. Улавливает шлейф самой настоящей дриады, лесной покровительницы: дикий виноград, можжевельник каде, цветы гвоздики и чувственные фиалки — волшебный нектар, сотворенный тем, кого в этом мире вообще не должно быть. Не здешний он, не отсюда, не принадлежит ни земле, ни ветру, ни воде. Огню — лесному, оттого и зеленому. Нехорошо это, как бы ни хотелось признавать обратного. Чонгук тяжело выдыхает. И собирается домой.

ххх

Уходит он тихо и без проводов, никто и не заметил. Жизнь в усадьбе вернулась на круги своя, и альфе было отрадно наблюдать за чужой суетой. Лошадей прибавилось, а с ними и забот, и радостных разговоров. Все время стирает, все уносит рекой. Цветет, пылает, а сам Чонгук остался в какой-то скорбной размеренности, не приспособился к новому ритму, да и не хотел вовсе. Ему легче так — самому по себе. Напоследок заглянул к свежевырытым могилам. Своими руками готовил им место — там, под отцовским дубом, где матушка искала успокоения и все же его нашла. Безликие камни, а сколько кроется за ними — не передать. Сколько пробыл с ними в тишине, не знает, потерял счет времени. Сидел рядом, смотрел на них, думал о всяком. Немые разговоры. Ветер проговорит вслух слова за него. Прошепчет молитву, разнесет ее по свету, чтобы все знали: здесь похоронена его семья. Все, что от нее осталось. Прилег бы с ними, заснул крепким сном, сросся своими корнями с землей, да только не может позволить себе. Не все еще сделал, чтобы так уходить. Не все завершил. Теперь он один-одинешенек во всем большом мире. Ворон — птица одинокая. Подходит к дереву, прикладывая руку к стволу, как совсем недавно это делала матушка. Ощущает теплое прикосновение ее рук сверху, нежный говор сестры над ухом, самой большой его страстной хрупкости… …и отпускает. Сладостные муки оборачиваются безмолвным уходом. Идет пешком по дороге, которая принесла ему смерть. Искра следует за ним, прибилась сбоку, тоскует, словно знает, что больше не вернется сюда. У них путь с Чонгуком один на двоих, вместе разделят. Альфа подкармливает ее яблоком, добытым из сестринского сада трофеем, гладит по чуть седоватой гриве. Потрепала ее жизнь, как и его. Незримые наблюдатели боли друг друга. С улыбкой альфа вспоминает, как спасал ее, когда его гнедая ногу подвернула. Ох и недовольств он от нее выслушал, скупое ржание, тянущее. Виноват был — не доглядел, не досмотрел. А плоды оба пожинали, он же без Искры как без двух ног. А лошадь без него, словно без ориентира. Компаса, направляющего, помогающего. Излечил ее Чонгук тогда, не бросать же в беде родную. Так и сейчас она — опора и поддержка, переживает за него, точно настоящий человек. Грустно ее другу — и она плачет так, как умеет. Доходят они в город, не останавливаются. Чонгук ведет ее по узким улочкам, не обращая внимания ни на что. Знакомые лица стерлись, перестали быть таковыми. Приветливые улыбки обернулись оскалами. Лучше не смотреть — не знать, во что превратилась жизнь. Разом все упало, будто одернули широкое полотно, сложив его небрежной кучей вниз. Отцовский плащ укрывает его, неспешно пересекающего торговые лавки и людские дома. Чонгук перед уходом достал его из забытого сундука, принадлежавшего матери — та с хрупкой ранимостью хранила любое напоминание о своем муже. Альфа не хотел бы любить так, как она: без надежды, без отдачи, без тесной связи. Вообще не хотел бы любить. Жить лишь воспоминаниями о том, как когда-то было хорошо, а потом стало невыносимо. Отец слишком рано решил сбежать, чтобы вернуться, разбередить рану и уйти вновь. Чем руководствовался? Чон уже не узнает. Если тот и одумается, захочет найти семью, то его постигнет неудача — никого не осталось, ни в живых, ни просто. Старый дом заполонили новые люди. Не видать ни фигуры, ни лица, ни мыслей за плотной тканью. Глаза ведут сами, цепляются за объявление возле судебной доски. Чонгук плюет под ноги золотым статуям стервятников, не скупится. Сам же читает то, что искал. Какие-то портреты преступников, к которым не достает трех определенных лиц, какие-то наймы о работе, а поверх них — широкая красочная надпись: «Личный страж принца Тэхёна». Очевидно, набирают людей. Воины разбили лагерь неподалеку от города и усадьбы Чонов, однако далеко от границ, поэтому так легко было списать все на то, что на семью Чонгука напали враги. Все-таки ферма близко расположена к воюющему государству. Самой армии у Империи — раз-два и обчелся, обречены на провал, как ни посмотри. Все видят, все понимают, вот только почему-то сам Император и командующий Чжоу будто ни сном ни духом об обстановке. И так воюют храбрые бойцы на севере, выигрывают, а тут к спеху пришлось делить армию и отправлять часть на запад. Выхода нет, приходится набирать неравнодушных новобранцев прямо с улицы. Всех, кто захочет принести славу своей семье да дому. Чонгук думает, что это отличный шанс — притереться к принцу, а заодно и к людям, ответственным за смерть его матушки и сестры. Разведать обстановку. Сомневается он, что юный тактик не знал о том, чем занимается его окружение. Нечисто что-то, возможно, с его поощрения ферму так бессовестно и обокрали. Лошади в армии были даже нужнее, нежели люди. А золота особо Император своему сыну не дарует. Все складывалось как дважды два — ничто не сможет переменить мнения Чонгука. Поэтому стоило начать с малого — всего-то попасть в кандидаты на этого стража. В своих способностях альфа не сомневается. Монашеская выдержка, тайные изыски мудрости, внутренний дух, питающий силой, — все вернулось к нему, словно и не покидало в тяжелое время. Чонгук знает, что покорит принца, раз уж тот лично выбирает себе верного соратника. Понадобится, станет таким для него. Понадобится, и всадит нож в глотку — за все хорошее, что было сделано с его благословения. Искра бьет его хвостом по пояснице, как бы спрашивая, как долго они будут стоять на месте, привлекая внимание. Чонгук усмехается ей и сухой рукой срывает объявление, аккуратно складывая по краям и кладя за пазуху плаща. Меньше претендентов — больше шанс на его удачу. Альфа вновь берется за поводья лошади, уходя так тихо, словно его здесь никогда и не было. Не заметил никто его малодушного деяния, не осек, не осудил. Исчез Чонгук тенью в полдень солнечного дня. Дальняя дорога у него — прямо к имперскому лагерю. У выхода из города его перехватывает женщина. Пальцы цепкие у нее, жилистые, милостыню просит. У Чонгука — пустые карманы, за душой ничего. Лишь сестринское обручальное кольцо у груди висит, оберегает от всего. Джиен позволил забрать, чтобы хоть что-то осталось напоминанием о теплой нежности. Отдать кольцо не может по личным причинам, о чем сразу же женщине говорит. Та его отпускает, мягко поглаживая накидку. Ощущение — словно кожу опаляет огнем. Чонгук поднимает на нее взгляд, и встречается с глазами зелеными-зелеными, точно плодородная почва, усеянная ростками. Неживые это глаза, дрожь пробирает. — Благословляю тебя на дело твое, — скрипит голосом, таким же ненастоящим. — Сердце полно злобы, а душа у тебя чистая-чистая. Встретишь свою противоположность, не бойся ее, — дает напутствие. — Как мне Вас отблагодарить? — шепчет альфа доверительно, заключая руки старушки в свои. Впервые видит пророчиц в своем крае, а эта пришла за ним. Предупредить, подсказать. Редко такое случается, а если и случается — сулит большим подспорьем. Чонгуку страшно, что это все происходит с ним. Насколько силен был его зов, раз Боги решили послать пророчицу? Величайшую, из всех. Таких ведь и не поймаешь, даже если попытаешься. Обманкой такие, как она, водят за нос Орден укротителей, не даются их рукам, сулящим погибель. Женщина ему улыбается, качая головой. — Твои глаза изменились, мальчик мой, — Чонгук замирает в неверии, слыша голос. Мамин голос. — Знаешь, кого я в них узнаю? — не знает, не хочет знать. — Твоего отца, — твердит о своем женщина, словно и правда матушка, решившая поучить непутевого сына. — Я не иду по его стопам. Как ты этого и хотела. У меня свое, наболевшее, — перечит боязно Чон. С силой отрывается от пророчицы, плотнее запахивая плащ. Искра тревожно бьет хвостом, и он подхватывает ее за поводья, спешно уводя. Гладит рукой по бедру, успокаивая любимицу. Ему самому не по себе стало, а что делать — не знает. Как всегда уходит, не умеющий другого. Старушка провожает его спину — сгорбленную и покореженную. Недолго ему таким ходить осталось. Ой, недолго. А Чонгук направляется прямо в лагерь. Не спеша, не оборачиваясь. Час-два, а он все идет, больше не встречает ни живой души. Дышит полной грудью, собирает знойный воздух в раскаленные легкие. Мог бы запрыгнуть на лошадь, да преодолеть расстояние за считанные минуты, но хочется растянуть момент. Пятками, облаченными в сапогами, бороздить пыльную землю, упиваться ее благодатью. К воинам добирается вечером, затемно. Прибивается к группке таких же претендентов на роль стража, как и он сам. Старается не отсвечивать, сидя в стороне и слушая чужие хвалебные разговоры. Только глупцы будут делиться подробностями своих трюков и умений перед самим состязанием. Сразу же вылетят — Чонгук знает. Поумнее люди многозначительно молчат, изредка перешучиваются. Не раскрывают всех карт, чтобы не позволить будущему сопернику одержать верх. Таких тут немного. В основном все прибыли поглядеть на скрытого от всех глаз принца — столько разговоров ходит о его небывалой красоте, чарующем голосе да великом уме. Что уж скрывать, Чонгуку тоже интересно, хоть он здесь не за этим. Вдалеке, у походного костра возле шатра самого принца он замечает Хараса и Фенга, активно что-то обсуждающих за кружкой горячительного. Скалится. Благо, они его не видят, иначе бы бежали, поджав хвосты. Не замечают взгляда, предвещающего их скорую смерть, хоть и ежатся от холода и смутного предчувствия. Чон хотел бы свершить все сейчас, но вряд ли бы смог пробиться к ним через толпу солдат, да еще и подобраться близко к шатру самого принца. Тот появляется ближе к ночи, когда уже все собирались ложиться перед планами будущего дня. Принц старается не привлекать внимания, да только не получается у него. Весь светится, словно изнутри. Распаляющий огонь, как и тот, что горит у шатра. Затушат к утру, не останется от него ничего, а к темноте снова зажгут на радость остальным. Принц проходит медленной поступью, не смотрит на других, словно и не существует никого, кто его не волнует, затем о чем-то переговаривается со своими подданными, дает поручения. Харас и Фенг заходятся в поклонах, а тот и бровью не ведет на излишнюю лесть. Ни эмоции на изящном лице, ни морщинки, ни нахмуренных бровей — лишь опущенные в сосредоточении уголки губ. И взгляд — такой, будто и души в нем нет, будто совсем все равно, что происходит вокруг. Властный, горделивый, полный достоинства. Чонгук щурится, осматривая статную ладную фигуру. Даже скрытая бархатной накидкой, не теряет своей утонченности. Вылитый отпрыск Императорский семьи. Сложно принца спутать с кем-то другим. Иссиня-черные волосы, сливающиеся с ночной мглой. Смуглая, совсем не присущая благородным особам, но идущая ему самому, кожа. В такой бы затеряться, словно в топленой карамели. Шея прямая, гордая, как и осанка — ни наклона, ни изгиба, точно пробковая палка, крепкая-крепкая. Такую не согнуть, не переломать. Чонгуку уж точно не по зубам. Понимает с первого взгляда, что принц так просто не дастся. Надо совсем по-другому к нему подходить. — Принц Тэхён! — окликает его самолюбивый смельчак, сидящий возле самого Чона. На губах альфы кроется усмешка. — Пойдите познакомьтесь с Вашим будущим стражем! И дня не пройдет, как я буду подле Вас стоять! — глаза сальные, улыбка пьяная. Чонгук морщится в омерзении, скрытый толстым капюшоном, но внимательно следит за тем, как поведет себя принц. Тот оборачивается медленно, будто и не к нему обращались, и взглядом ведет по толпе проходимцев, не останавливаясь ни на ком. В начале не понимает, откуда зов, но смельчак машет ему рукой, словно говоря: «Да-да, вот он я!». Тэхён суживает глаза. Другим кажется, что это хладнокровие, возможно, напускное безразличие. Чонгуку — самая настоящая жестокость. Звериная и неподвластная. Тот осматривает с ног до головы и обратно, растягивая губы в приветливой улыбке. Никакая это не радость от встречи с претендентом. Скорее, насмешка над уродливой глупостью. Но все ведутся. Слишком велика аура принца — к такой волей-неволей хочешь подобраться. Насытиться ею. — Силенок хватит? — наконец подает голос, завораживая всех присутствующих. Бархатное звучание ласточки, несущейся к собственной погибели. Ничего не боясь, принц подходит к сидевшей у своего скромного костра толпе новобранцев. Складывает руки на груди, глядя насмешливо из-под опущенных ресниц. Харас и Фенг пытались его остановить, чтобы не приближался к непроверенным людям, да вот только стоит ли ему бояться кого-то, кроме самого себя? Разве что одного монаха, с кем пока что не знаком. — Хватит, мой принц! — пыжится храбрец, разливается задабривающей лестью. Чонгук прыскает в кулак, подбираясь. Во втором сжат кинжал. Проходит секунда, прежде чем лагерь вспыхивает в волнении. Все хватаются за оружие, направляя его на альфу, скрытого черным плащом. Тэхён не ведет и бровью, даже не дергается, когда тонкое лезвие приближается к его глотке. Чонгук держит омегу за шею, не давая вырваться, пальцы тяжело ложатся на затылок. Клинок утыкается ровно в сонную артерию. Они близко. Еще ближе, чем расстояние между Чонгуком и его собственной гордостью. Принц лишь тяжело дышит. Видно, взволнован. Но не удивлен. Поднимает глаза на альфу, возвышающегося над ним. Руки опускаются по швам, не сопротивляясь. Чонгук смотрит в зеленые огоньки, в темный лес, в котором, как и предрекали, заблудится уже совсем-совсем скоро. Пальцы мелко дрожат, это может ощутить и Тэхён. Ни капли испуга на очерченном лице, пока сам альфа заходится спазмами, поджимая губы в тонкую полоску. Капля пота стекает по виску, и принц провожает ее взглядом, после возвращая его в темные вихри глаз. — Сколько спеси, сколько мнимого величия, — завороженно шепчет Тэхён, поднимая ладонь, чтобы утереть холодные капли. Прикосновение лоснящихся пальцев обжигает, и альфа ведет щекой вслед за ними. — Считаешь себя лучше всех. Лучше меня, монах? Дыхание губы в губы. Кончик носа щекочет о чужой. Чонгук может разглядеть каждую ресничку, пересчитать спокойные взмахи мучительных зеленых всполохов. Чарующие глаза, пленяющие. Ни у кого таких альфа до сих пор не видел. Сколько красивых людей встречал и не вспомнит, а таких — ни разу. Точно воплощение неподвластной игривости. — Показываю глупцам, что даже самый близкий может обернуться кинжалом в глотке, — в тон ему отвечает альфа, усиливая хватку на затылке. Принц усмехается, слыша в стороне окрики его людей. Не понимают, что монах никого и ничего не боится, потому и рискует. А Тэхён сразу понял, хотел бы прочесть больше, да не смог — закрылся от него альфа, будто почувствовал чье-то сумрачное прикосновение к его сознанию. Настоящий мудрец, еще не осознающий своей силы, оттого и раскидывающийся ею направо и налево. Принц хочет научить. — Я сейчас ближе всего к тебе, — язык шустро скользит по губам, смачивая. — Не боишься? — щелкает пальцем по носу, дразнясь. Чонгук морщится и отпускает омегу, словно и не держал ужасно и непозволительно. Поправляет на себе капюшон, пока Тэхён испытующе на него смотрит. Искуситель. Ждет ответа. — Не боюсь, — ровно отвечает альфа, отворачиваясь. Людское негодование набирает обороты — кто-то посмел покуситься на жизнь представителя Императорской семьи. Харас и Фенг тут как тут, но еще не узнают монаха, видели его лишь раз в жизни и забыли, словно страшный кошмар. Не стоит забывать плохие сны, нехорошо это. Те же предупреждают. — Оставьте его, — громогласный приказ. — Если бы мог, — не хотел, а мог. — То я уже был бы мертв. А вы, будущие стражи, — стреляет зелеными стрелами в сдувшегося храбреца. — Своей медлительностью позволили бы этому произойти. Меньше бахвальств, — цокает и добавляет неслышно. — Гнилые ублюдки. Чонгук ошарашенно на него смотрит, уловив чутким слухом последние слова. Тэхён уходит, оставляя за собой древесный шлейф. Альфа даже не успел задуматься о его аромате, пока находился так близко. Тот словно выветрился, заметая следы. Чонгук ведет носом, стараясь ощутить хоть что-то. Лесная дриада…

ххх

Претендующих на роль стража ставят в четыре ряда попарно, разделив на группы. В конце концов единственные оставшиеся из одной и другой группы должны будут сойтись в решающем поединке. Кто свалит с ног соперника — тот и станет стражем. На сам бой дают до трех минут, если не успеешь справиться за это время, то выгоняют сразу обоих. Жестокие правила, но принцу нужно выбрать лучшего из лучших, чтобы был верной собакой, бросающейся по первой указке. Другом был. Чонгук потягивается, поднимая руки вверх. Черная накидка, которую он так и не снял, опасаясь появления Кианга, задралась вместе с рубашкой, открывая вид на крепкое поджарое тело. Кожа блестит от пота. На бедрах закреплено по кинжалу — обманка для противника, который внимательно осматривает его фигуру. В бою разрешается использовать любое оружие, какое только подвластно, чтобы показать полноту своих навыков. У Чонгука, на самом деле, нет ничего, кроме своей воли и непоколебимой решительности. Скорость, острый слух и меткий глаз — все при нем. Кинжалы припасены на последний поединок, к которому, он уверен, дойдет без единой потери. А там будь, что будет. Звук горна предвещает о скором начале состязаний. Принца Тэхёна все еще нет на заранее подготовленном для него зрительском месте, будто тому и вовсе все равно на отчаянных храбрецов, готовых побороться друг с другом за то, чтобы быть рядом с ним. Его верных псов тоже нет — за всеми претендентами следят простые воины, не скупясь давать советов и отпускать шуток. Все же, с одним из них им предстояло работать, а остальные и вовсе могли остаться в армии, только в другом звании. Если, конечно, их не покалечат сильно. Чонгук выдыхает, суживая глаза, и расслабляет завязи накидки, скатывающейся к полу. Подбирает ее и подходит к Искре, чтобы закинуть на нее. Он один из немногих, кто прибыл сюда с лошадью, у остальных такого богатства не было — дорогое удовольствие. Затем возвращается, вновь становится напротив противника, незаинтересованно ведя взглядом по нему. Услышал еще вчера все то, на что тот был способен. Вызывает закономерную злость со стороны. Тэхён появляется за несколько секунд до того, как начинаются бои. Не следит, пока неинтересно. Для него это — пустая трата времени, которое могло уйти на что-то более полезное, чем на смотр кучки альф, претендующих непонятно на что. Не его желание подбирать себе стража, но он не отказался, найдя в этом и свою выгоду. Надеется взять кого-то верного и лояльного — чтобы был с ним до самого конца. Тэхён не скупится на награды и поощрения, лишь бы увидеть с собой рядом неизменную честность, какую не наблюдал никогда. Не найти в его окружении таких. Пока что. Три боя пролетают за один. Принц глядит на раскаленные в лучах Солнца тела, подперев рукой подбородок. Мысленно делает ставки, кто останется, а кто уйдет с мнимым позором и задетой гордостью. Все альфы сильны, он не может этого отрицать. Кто-то искусно владеет мечом, кто-то — кинжалами, кто-то даже умудрился захватить с собой лук и стрелы, не ограниченный в пространстве, а у кого-то… ничего. Монах. Тэхён щурится, вспыхивая зелеными огоньками, думая, что это какой-то трюк. Полностью безоружный человек перед верзилами со всеми орудиями для убийств — безумец? Или слишком уверен в себе. Как и в прошлую ночь: принц еле сдерживает себя от того, чтобы приспустить чужую спесь, руки чешутся. Внутри все зудит. Впервые что-то стало интересным и увлекло за собой. Не отводит взгляда, больше не может. Клинок не задевает, точные удары не достигают своей цели, словно их кто-то сбивает. Монах движется ветром, едким и неуловимым. Каждый взмах руки словно шторм, удар ноги — ураган, а тело — легкий бриз, который невозможно ни ощутить, ни поймать. Принц впервые видит человека воздушной стихии — все так и кричит о его монашеской природе. Тэхён заворожен. Он сам — необузданный огонь, и встретить кого-то столь же свободного… невозможно. Подходят последние в группах поединки. Принц видит, что все уже выдохлись, действуют на оставшихся силах. Бои идут друг за другом, у некоторых даже нет времени передохнуть, только если не справился раньше своего будущего противника. У кого откроется внутренний запас — тот и выйдет победителем. Немудрено, очень важно не распаляться, когда все стоит на кону. Умеющий распоряжаться своим «я» и достоин идти рука об руку с самим принцем. Тэхён не жесток, вовсе нет, объявляет перерыв. Ему и самому нужно проветриться: спина затекла столько сидеть в ожидании, пока пройдет весь поток. Он встает, потягиваясь и разминая плечи. Слуги, находящиеся рядом, тут же подают ему воду и полотенце, чтобы умыться да утереть капли пота, стекающего по вискам. В его имперских одеяниях жарко — не то слово. Не может как те же альфы одеться открыто, сверкая телом. Не положено ему, приходится терпеть. На ресницах скапливается влага, которую он промакивает полотенцем, тихо благодаря слуг за помощь. Питьевая вода оказывается как нельзя кстати в этой тесной духоте, он пьет прямо из горлышка, чураясь выделанного огранкой стакана, поднесенного специально для него, и мутным взглядом следит за претендентами. Большая часть уже отсеялась, отправившись по домам. Некоторые умудрились попасть в лазарет, в основном, побитые рукой одного человека, рядом с которым и самому Тэхёну, несмотря на его способности и положение, было бы жутко неприятно находиться. Но если тот выиграет, то и выбора не останется, кроме как смириться. Кианг захотел приставить к нему сторожевого пса и злачную крысу в одном лице, чтобы докладывал о каждом передвижении пугающего его омеги. Пугающего — потому что хранит тайны, сокрытые семью замками. Никому о них не поведает: ни откуда взялся он такой во главе армии, ни как рос, ни почему скрывали его так долго. Взгляд остреет, останавливаясь на фигуре гордого монаха. Стоит, воркует со своей лошадью, будто все ему нипочем. Ни следа усталости на литом лице, лишь мягкая нежность по отношению к животному — Тэхён такой не видел раньше. Видимо, монашеское сердце способно на многое. Снова звучит горн, оповещая о начале еще нескольких кругов. Принц садится на место, жестом руки призывая начинать, и звуки боя заполняют небольшую территорию лагеря. Спертое дыхание, мычание, хруст костей — Тэхёну, откровенно говоря, противно, хоть и слышал он все это ни раз. Последние поединки самые ожесточенные. Срывают с себя цепи оставшиеся претенденты, звереют на глазах и не гнушаются использовать коварные приемы — разрешено все, в рамках разумного. Лишь один из них остается в безмятежном спокойствии, и Тэхён приподнимает уголки губ, провожая взглядом каждое движение монаха. Тот продолжает уворачиваться от не щадящих ударов, выматывая противника, прежде чем самому нанести решающий урон. Придерживается одной и той же тактики, принц это заметил. Но каждый раз последний удар оказывается неожиданным: кому-то наотмашь прилетело по голове, заставив упасть на землю от головокружения, кому-то — по коленке, издавшей страшный хруст. Тэхён даже видел, как монах бил по голени, чтобы повалить навзничь, или выворачивал плечо, садя на колени. Искушался известными только ему способами, оттого и выходил легко и без особых потерь. Монах оказался чуть ли не единственным без серьезных повреждений. Откуда столько сил, чтобы постоянно поддерживать тело в движении, остается только гадать. Видимо, черпает из ветряной стихии. — На решающий поединок, — громогласно произносит солдат, ответственный за проведение состязаний. — Приглашаются Чон Чонгук и Кан Минхо, — Тэхён вскидывает бровью, понимая, что до этого момента даже имени монаха не знал, только чувствовал его призвание. Впервые по глазам распознал представителя монашеской породы, еще толком ничего не ведая о нем. У жильцов Храмов всегда есть этот неуловимый тонкий отпечаток благой отрешенности — словно сизое пятно на искореженных лицах. Альфа выходит вперед, кланяясь Тэхёну, на что тот смотрит с усмешкой, и замечает второго оставшегося претендента — того верзилу, которого не хотел бы видеть рядом с собой. Становится все интереснее: как в меру поджарый монах справится с такой махиной. Принц отчего-то уверен, что победа будет за тем, на кого он ставил изначально. — Остановитесь! — слышится чей-то возглас. — Требую убрать монаха, присудив победу Кану! Тэхён приподнимается на месте, вскидывая бровью, когда слышит подобную дерзость. Наблюдает, как ближайшая из его окружения нахальная рожа, обтекающая жиром, приближается к месту проведения боя. Принц кидает обеспокоенный взгляд на Чона, который звериной повадкой следит за Харасом. Того глядишь, и бросится, растерзав. Или кинет на убой. — Что случилось? — раздраженно выплескивает Тэхён, когда видит заискивающую тушу рядом с собой. — Объяснись. — Мой принц! — взволнованно, на одном выдохе. Опасается оглядываться в сторону Чонгука, точившего на него зуб. — Этот безумец… пытался убить меня в здании священного Суда! — глаза выпучены от испуга. Тэхён стоит несколько секунд в оцепенении, не зная, что и думать, пока Чон прыскает в кулак от смеха. Весело ему. А должно быть горько. — Монах, — обращается, — это правда? То, что он говорит, — приподнимает брови, ожидая ответа. Чонгук стоит ровно и смотрит прямо в глаза, слегка веселясь. Столько пройти, чтобы под конец явилась свиная морда, пытаясь испортить его триумф. Не получится. — А Вы спросите, мой принц, — сверкает темными глазами. — За что? — не отрицает своей причастности к обвинениям. — Помешался на смерти семьи! Да я тебя… — вспыхивает Харас, гонимый ему одному известной злостью. Совсем страх потерял — приближаться к монаху. Принц вскидывает рукой, заставляя всех замолкнуть и остановиться, а сам прикрывает глаза из-за раздражения. У него нет времени и желания разбираться в этом. Возможно, позже. — Будь моя воля, — начинает, неслышно говоря Харасу, стоящему возле него. Чонгук напрягает слух, следя за движением чужих губ. — И я бы половину из всех находящихся в этом лагере лишил головы, — не скрытая угроза, из-за чего Харас взволнованно хлопает глазами, осознав, что нарвался на что-то куда более страшное и опасное, чем один проходимец-монах. — Ты должен быть благодарным, — кивок в сторону Чона. — За то, что он не завершил то, что могу я. Смекаешь? — Тэхён шипит. — Еще раз вмешаешься, и вылетишь отсюда, даже несмотря на благодетеля Кианга. — Простите, мой принц, — лепечет. — Мне… — Пошел вон, — прерывает его и в решимости объявляет о продолжении состязания. От Хараса остаются только сверкающие пятки, видимо, рванул жаловаться на все личному укротителю Тэхёна. Принц цокает, садясь обратно на свое место. Его вывели — все это видели. Заслуженная кара нашла своего обладателя. Монах прикладывает руку к сердцу, выражая свою благодарность, и Тэхён благосклонно ее принимает, кивнув. Тонкая связь между ними, будто они оба видят в друг друге то, что не видят в самих себе. Нервы раскалены до предела, когда начинается бой. Чонгук то ли выведен из строя внезапной встряской, то ли нарочно притворяется, что проигрывает. Пропускает один удар за другим, будто все силы разом его покинули. Литые мышцы напрягаются сталью. Натиск силен. Альфа получает под дых и чуть не валится на землю, что означало бы мгновенный проигрыш. Тэхён следит, не отрывая глаз, и поджимает губы в неверии. Так легко сдался этот монах, будто больше не хочет быть подле принца. Может, и не хотел изначально? Пришел за чем-то другим. Ветер тихий-тихий, воздух знойный стоит, предвещая беду. Монах бегает по земле, через раз ускользая от противника. Действует по той же схеме, будто совсем не понимает, что Кана таким не взять — неприступная стена. Приближается к своей лошади, ведя противника за собой, а тот и ведется, не чуя подвоха. Альфа не стал бы использовать свою Искру в качестве оружия, не так воспитан, чтобы рисковать любимицей, поэтому тянет руку к плащу, который лежал на гнедой спине. Проходит секунда, как все заканчивается. Тэхён завороженно следит за кровью, впервые за все это время пущенной рукой монаха. Черная накидка прилетает прямо в голову Кану, закрывая обзор, и тот не успевает от нее избавиться, падая навзничь и заходясь криками боли — не ворон, точно кабан. Чонгук подрезает ему выхваченным кинжалом ахиллово сухожилие на голени, безразлично наблюдая за чужими страданиями. Тэхён черпает каждое его выражение — на бледном, измученном безумством лице сверкает оскал. Ветер обернулся грозой. Штормовым небом и раскатистыми звуками грома, перебивающего вопли раненого бойца. Страшен монах в этот момент — совсем себя не ведает. Потом будто что-то щелкает в его голове, взгляд приобретает осмысленность, и он хватается за собственную рубашку, отрывая от нее кусок, чтобы перевязать рану. Проявлять милосердие — это его ошибка, Тэхён видит, знает. Мог бы ликовать дальше над своей победой, а все же сжалился, воспитанный в иных условиях. Там, где справедливость существует. Обозленный Кан тут же валит альфу на землю, садясь сверху, и наносит удар по лицу. И еще, и еще. Разбивает губу, затем бровь, рассекает щеку тяжелой ладонью, прежде чем его прерывает принц, перехватив собственной рукой чужую увесистую. Подорвался с места, как только увидел творящийся беспредел, даже не подумав дать вмешаться стоящим вокруг воинам. А те только и ждали представления, кровавые бродяги. Кан вырывается и пытается вывернуть ладонь из крепкой хватки, еще не понимая, кто стоит перед ним, но принц лишь применяет силу, усмиряя. Смотрит прямо на нерадивого глупца, режет зелеными огнями, предрекая гибель в случае непослушания. — Ты проиграл. Монах выиграл, — сухой голос будто гипнотизирует, вводит в забытье. — Признай поражение. Кан под влиянием властного давления, лишающего его возможности сопротивляться, будто бы обмякает всем телом. Не может понять, почему, видит перед собой только страшную зелень леса, а остального мира не существует. Среди деревьев больно и плохо, ему не хочется здесь быть — убежать. Сдается, отодвигаясь от распластанного по земле тела, и дает себя увести подоспевшим слугам, хромая из-за раненой голени. Он не оборачивается, откровенно боится принца и того, на что тот способен. Мало кто сможет рядом с таким находиться — выдохнется, задохнется и глазом не успеет моргнуть. Кровь льется рекой, оставляя за ним след. Чонгук проводит удаляющуюся фигуру отрешенным взглядом, продолжая лежать. Чувствует привкус кислого металла, мажет по нему языком. Лицо отвернуто от принца, который склонился над ним, прищуренно смотря. Хочет запугать и его — своей аурой, скрытой силой и пылающим в душе огнем. Зеленый человек — к смерти. Никто не хочет иметь с такими дел. Боятся зеленых, потому что не хотят терять кого-то близкого или же умирать самим. Чонгук это все пережил, страх более не сковывает сердце, не сжимает глотку и не туманит разум, поэтому… — Поднимайся, монах, — протянутая рука принца и в ответ терпкий взгляд, обращенный снизу вверх. — Теперь ты мой личный страж. …он хватается за свой последний шанс, вставая на ноги. И больше не падает.