шуци

Холодная вода остужает разгоряченные после бега ступни. Недалеко от крепости расположилось настоящее чудо природы — бурная река, от которой мелкими веточками отходят ручейки, увлажняющие плодородную почву. Капли остаются на траве и песке, из-за чего тот скатывается в грязь, остающуюся на подошве обуви. Местность здесь благодатная, хоть и погода удушливая большую часть дня. Ночью и ранним утром — морозы, какие не снились никогда на восточных землях. К полудню Солнце начинает греть изо всех сил, и холодный до этого воздух превращается в раскаленное пекло, обжигающее кожу. Не спрятаться от этой жары никуда, только терпеть и ждать, когда небесное светило уйдет за горизонт. Деревья причудливой формы, совсем не похожи на те, которые остались дома — привычные и родные. Хвоя сменилась на яркую листву, тут и там дырами разбросанную поверху. Тени от этих деревьев почти нет, зато фруктов — не пересчитать. Сочные плоды простым людям и воинам в радость, в родных землях на вес золота такое ценится. Никто не хочет покидать крепость, ставшую отдушиной в тяжелое походное время. Теплых постелей хватает на всех, как и продовольствия, которое оставили сбежавшие. Есть ли смысл идти куда-то еще, когда можно попытаться удержать за собой настоящую кладезь мира? Все так ладно и с душой выстроено, что можно было бы обосноваться на долгие-долгие годы. Наладить торговлю, ремесло, которые застопорились с приходом чужаков, ныне являющимися хозяевами этих земель. Тэхёну тоже здесь нравится. Мог бы — не покидал это место никогда. Принц долго думает над этим, пока проходится по окрестностям, думает и тогда, когда восседает на гордом Буревестнике, осматривая владения, которые заработал потом, кровью и утерянными жизнями. Омега уже успел набросать примерный план того, что нужно восстановить и достроить, рассчитал, во сколько это выйдет казне. Нашлись и люди, готовые подлатать саму крепость и прилежащие к ней территории, чтобы продолжилась здесь жизнь под знаменем Империи. Вот только вряд ли бы Император согласился на такое — Тэхёна послали на войну совсем не за этим. Хотели на убой, а получилось совсем наоборот: это он своих надзорщиков жизни лишил. И ни о чем не жалел. Вечно он так: по-своему все делает, никого не слушая. Омега тихо выдыхает, стоя по колено в леденящей воде. Штаны задрал, чтобы не мешались, и длинную рубашку подвязал, не желая попусту мочить. И так намок от влаги, стоящей в воздухе, но переодеваться потом — лишняя трата времени. Он ластится под слабо бьющим течением, охлаждает распаренное зноем тело, позволяя мыслям растечься вдоль бегущей реки. Не позволяет самому себе зайти дальше, чтобы не унесло потоком, бурным и властным. Таким его и находит монах, подкрадываясь, точно вражеский лазутчик, со спины. Сам оставляет обувь под деревом, корнями ушедшим в воду, и подворачивает края широких брюк. Давно землю босыми ступнями не чувствовал — совсем потерял то единение с природой, какое чувствовал всегда. Столько всего навалилось с приходом принца в его жизнь, что на простые радости совсем не осталось времени. Приходится довольствоваться малым. Однако сам омега компенсирует это с лихвой — не скупится отдавать себя, свою власть и силы в доброе пользование монаха. Тэхён поворачивает голову вбок, искоса смотря на подошедшего. Незаинтересованно, будто и так знал о том, что тот рано или поздно придет. За ним. Детская игра в салочки поглотила их и во взрослой жизни. — Простудишься же, — тихо проговаривает Чонгук. Омега вопросительно смотрит на него, словно прослушал. На самом деле наслаждался чарующим голосом. — Вода прохладная. Даже в таких мелочах альфа заботится, потому что сам этого хочет. По нраву ему дарить то, что раньше отдавал близким людям, коих нет теперь на свете. Зато есть кое-кто ближе — телом. Душой все равно где-то далеко принц прячется, век не отыщешь. — Будешь лечить меня, монах? — язвит, но по-доброму. Ногой топает по песчаному дну, поднимая муть наверх и завороженно следя за ней. Чонгук следит за ним, не спуская глаз с расправленной спины. Гордой рыси захотелось поплескаться. Кто он такой, чтобы ей мешать? — Куда я денусь, — скупо усмехается. — Приворожил ты меня, бестия. Тэхён издает еле слышный смешок, перебиваемый звуком реки. Понимает, что позволяет слишком многое наглому монаху, а сделать ничего ни с собой, ни с ним не может. Оказались повязаны они оба самым страшным в их мире — местью, подогретой на собственной гордыне. За что их ждет скорая расправа: быстро погонится та за теми, кто переоценил свои силы и возможности. Кто перенасытился властью и вседозволенностью и использовал их также вопреки законам. — Ты волен идти туда, куда хочешь, — за мной. Сказал, а сам себе не верит, потому что правда иная. — Я знаю, — за тобой. И нет другого у них пути — только вместе. Чонгук перебирает ногами по воде, заходя вглубь по колено, и грузной фигурой становится за принцем. В действительности, в его тени. Омега вздрагивает, чувствуя на своих плечах касание холодных влажных рук. Пальцы разминают напряженные плечи, оглаживают шейные позвонки и лопатки. Монах, не стесняясь, щекочет кожу сквозь ткань и сам получает удовольствие от своей выходки: принц-то в его руках. Весь влажный и прямой, а стоит прикоснуться — под пальцами вата, мягкая и воздушная. Расслабляется тело под умелыми движениями. Чонгук черпает воду ладонью и мажет ею по худощавой спине, разгоняя мурашки. Пекло стоит невыносимое, но они выкроили время друг для друга, чтобы охладиться в свежей речной воде. Тэхён вяло откидывает голову назад, прямо на подставленное, с улыбкой на лице, плечо, и сам слабо улыбается — не может вспомнить, когда ему было так хорошо. Все на его плечах, все на нем держится, а тут вон что происходит: нашелся тот, кто этот груз разделит вместе. Добровольно и не потому, что целое богатство пообещали. Всего лишь немного — самого себя в личное пользование. — Я видел твои чары, — шепчет Чонгук прямо на ухо. — Украдкой за тобой наблюдал. И был поражен. До глубины души. — Я злюсь, — в тон ему отвечает принц, а сам — расплавленное масло в горячих руках. Слишком верит этому человеку и больше не боится. — Ты не, — смешок. — Где ты этому научился? Давно альфу этот вопрос заботит, потому что такого даже он не умеет, хоть и провел всю сознательную жизнь в стенах Храма, обучаясь духовным совершенствованиям у лучшего наставника. Ни Учитель, ни один другой настоятель и ведать не ведают, на какие изящества способно закаленное тело — не монашеское, не альфье, а омежье. Какие силы подвластны чаровникам: и свои собственные, и всего мира. Испокон веков считается, что такие премудрости омегам неподвластны, их сознание осилить не может то, на что и каждый альфа-монах не решится, а Тэхён вновь все устои ломает, сам того не ведая. Раскрыл тайну: есть. Есть Храмы и для омег, правда немного их. Скрыты они от глаз простого народа, да и от монахов тоже, чтобы лишнюю беду не кликать на головы бедных созданий. Держат там, в основном, чаровников, чтобы не упустить никого из них и вовремя, если понадобится, устранить. Используют их силы в своих целях, ничего не гнушаясь. Обучают тому, что знают и настоящие монахи, однако это идет вразрез с омежьей природой: непокорной, чувственной, свободолюбивой, но одновременно с этим — мягкой и трепетной. Перекраивают бедняг там, подвергают различным пыткам их сущности. Если и возвращаются оттуда омеги — то совсем другими. Тэхён яркий тому пример. — Завидно, монах? — спрашивает, а сам рассказывать ничего не хочет, хоть Чонгук видел все сам в те ночи, когда делились друг с другом сокровенным, позволяя листать воспоминания словно страницы книги. Ближе стали именно тогда: после казни, разделившей их жизни на «до» — еще по отдельности, и «после» — только вместе. — Понять хочу, на что ты способен. На все. — На многое, — немного запоздало отвечает Тэхён, кончиком носа зарываясь в кедровую шею. — Но я этим не горжусь. Чонгук считает, что должен. Должен гордиться. Своими глазами видел зеленые всполохи, собственным телом чувствовал колебания энергии, вызванные чарами омеги. Тело испускало дух темный-темный, принадлежащий принцу. В тот момент Тэхён был силен ровно настолько, насколько же и беспомощен. Слишком ушел в себя, не следил за тем, что происходило в округе, оттого и любой мог воспользоваться его состоянием, оттого и монах смог без зазрения совести подсмотреть за чужим таинством — сам бы за такое был зол, если бы кто-то следил за его тренировками. Это, ведь, личное и сокровенное, что нарушать нельзя. Это то, что делает из альфы монаха, а из омеги — чаровника. Это их силы: «шу» и «ци», такие разные, но близкие по духу. Ранящие и исцеляющие, воюющие и покоряющиеся, принимающие и отдающие. Призваны они быть рядом друг с другом, однако никогда не смогут — не пересекутся, наоборот, оттолкнутся, только если не пойдут против законов. Такова их сущность. — Ты был великолепен, — губы теряются в черных волосах, пахнущих лесом, свежей листвой, ягодами и, отчего-то, домом. И принц, и монах оба против законов идут, потому что обошлись с ними жестоко те, кто должен был эти законы оберегать. — А ты возводишь меня в ранг Божества, — посмеивается Тэхён, расслабленно стоя в нагретых объятиях. Не жарко ни капельки, хочется теснее и ближе, потому что это дарит чувство безопасности, которого принц не ощущал с самого своего рождения. Только и делал, что боролся, а позади теперь стоит монах, готовый принять удар на себя. — Ты алтарь, которому я готов поклоняться вечность и даже после нее, — признается в сокровенном Чонгук. Они оба замирают. — Принесешь себя в жертву? — мне, лично мне. — Ты и так это знаешь. — Почему? — Тэхён спрашивает уязвленно, вновь напрягается всем телом, и даже монашеские прикосновения не способны это унять. — Почему из всех — я? Откуда взялась эта привязанность? Откуда появилась верность? Откуда мания обладать? Откуда все это? — Так мне было предначертано, — говорит, будто только Судьба виновата в том, что и монах, и принц оказались рядом. Будто это все не они сами выстроили. Будто не они собрали друг друга по частям. — Ты считаешь, что твои матушка и сестра умерли только для того, чтобы ты, в конце концов, пришел ко мне? Тэхён перевирает, режет не словами — ножами. Но в глубине души опасается, что те достигнут своей цели и наконец-то отвратят того, кто нужен навсегда. Все еще проверяет на прочность, словно не может осознать, что монах уже его — весь и целиком. Каждым своим вздохом принадлежит лишь одному. — Я верю, — твердо отвечает Чонгук. — Что им сейчас лучше, нежели было здесь, — со мной и без меня. — А остальное неважно. Виснет звонкая тишина, прямо как хрустнувшие шеи на эшафоте, отдавшие жизни за те, которые забрали сами — случайно и жестоко. Наворотили дел они все, а платить по счетам будут оставшиеся в живых. И сожалеть обо всем, что произошло, тоже они. — Прости меня, — Тэхён оборачивается, все еще стоя заключенным в чужих объятиях. Монашеские руки лежат на плечах — опора и еще один груз для принца. — За все прости. — Ты ничего мне не сделал, — перечит альфа. — Ты говоришь, что было предначертано, — это все нам. — А значит, — омега колеблется. — Причина твоих несчастий тоже я. Чонгук хмурится, не отвечая. Не это он имел в виду, но они снова друг друга не поняли. Монах потерял родных не из-за принца и не ради того, чтобы встретить его. Монах потерял родных, потому что суждено им было погибнуть, а ему — пойти вслед за ними. Он и пошел, да только дорога привела его к иной погибели, заключенной в зеленых глазах мальчика, которого никто никогда не любил. — Однако я верен тебе, — перечит альфа. И он нырнул в его сладостные объятия. — И все? — скупой вопрос от того, кто может чувствовать слишком много, чтобы это только можно было вообразить. — Я опустился до столь низменных чувств как любовь к тебе. Не возвысился, потому что душа принца зарыта глубоко-глубоко на дне. Не достать ее никому, не найдется даже у самого храбреца карты, показывающей, где хранится сокровище. А все желают его отыскать. — Твоя любовь ко мне — это низость? — Тэхён вздрагивает, но не из-за холода реки. В груди будто что-то сдавило цепкой хваткой, не желая отпускать. Ему бы вырваться из тисков: и своих, и монаха, да не может он противиться внешним силам, сдерживающим его. Лишь ежится неуютно, начинает ощущать, что вода становится ледяной, а сердце человека позади него — каменным. Если монашескую оборону пробить даже ему не под силу, что уж говорить о других. Чонгук на это ничего не отвечает. Ему вообще не положено любить, однако монашеская нравственность распрощалась с ним еще в тот момент, когда он впервые обнажил клинок против человека, по итогу заменившего ему всех. На самом деле намного раньше — при первой мысли о мести. — Ты был рожден для того, чтобы тебя любили, — альфа перечит самому себе, но это истина, в которую он уверовал. Принца любят все, кто хоть раз в жизни с ним встречался, но любовью самой разной: ужасной, алчной, жестокой, властной, бедной и последней. Чонгук любит последней. Такой, что после Тэхёна он никого и никогда полюбить не сможет, даже собственное продолжение. Знает, что с омеги для него все началось и им же и закончится. Весь мир в одном зеленоглазом мальчике — такого нельзя пожелать и врагу. — Нет, — возражает Тэхён, качая головой из стороны в сторону. — Мы сами друг к другу дошли, — невпопад отвечает, припоминая о ранее сказанном. Омега отходит на несколько шагов вперед глубже в воду, чтобы обернуться и посмотреть прямо в глаза монаха. Расстроенный — это видно и так. Даже монах по собственной глупости не может дать ему то, что он так отчаянно ищет и желает. Простой, истинной и необъятной. — Идем, — ведет плечом, освободившимся из тесной хватки. — Нам нужно встретить Чжоу. Чонгук кивает. Да, им нужно.

ххх

— Императорский выродок, — злостно шипит настоящее исчадие, нагрянувшее так скоро, как только смогло. — Отребье, не нужное даже своим родителям. Тэхён омывает дрожащие руки в ручье, сбежав ото всех. — Против кого ты пошел? Где смелость взял? — продолжает злачный голос, сулящий одни беды. — Отвечай! Трясется телом, накален до горечи. Был разозлен, а после и поник, потому что тяжелый язык командующего правду говорит. Ту самую: жестокую и неприятную. — Думаешь, все тебе дозволено? — смешок. — Как бы ни так. Ты пустой и абсолютно никчемный. Ничего в тебе нет, кроме знатного имени, которого ты не заслуживаешь. Принцу хочется спрятаться где-нибудь или вовсе уйти. Бросить все то, что тщательно выстраивал подле себя. Устал, он очень устал. От самого себя, от людей, которые говорят ему злую истину, не тревожась о том, какие раны оставляют в слабом сердце. Это духом он сильный, телом. А с сердцем совладать не может — слишком оно своевольное. Все бьется почему-то и ради чего-то. — Ты — ошибка природы. Кого-то. Тэхён споласкивает лицо, рукавом рубахи утирая мокрую кожу. Жарко, душно, да еще и самому неспокойно: впервые не справился и позволил себе поджать рысий хвост, скрывшись ото всех сразу же, как только появилась возможность. — Пошел ты, — сплевывает омега. Ради самого себя. Огрызался со своим будущим палачом, чтобы потом уйти подальше. Зализывать раны. Не позвал за собой никого, в одиночестве хотел подумать о том, что сделал и к чему это привело. В какой момент все в его скромной и беспощадной жизни пошло не так. — Обломай зубки, — рысь. — Слишком много ты на себя берешь как для простого отродья. Наверное, с самого рождения. — Я Киангу это пообещал и Вам тоже скажу, — огрызается принц. — Дальше — я заберу Вашу жизнь. А сам понимает: не заберет. Силен тот, кто несколько часов назад прибыл в крепость, чтобы присмирить зарвавшегося Тэхёна. Не остановила Чжоу ни идущая война на севере, ни то, что омега прекрасно справлялся со своими обязанностями на востоке: громом всю верхушку поразила новость о том, что казнены были трое доверенных лиц. По приказу того, кому никто не доверял. Наоборот, опасались. Кто же знал, что у безумца-чаровника, выросшего в изоляции от всех, творилось в голове. Император сразу же послал свое главное оружие — командующего, который мог взять все в свои руки. Речи о помиловании больше не шло. Тэхёна нужно было убрать. — Я сделаю это раньше, мой принц. Однако тот стал любимцем народа — то ли за красивые зеленые глазки, то ли за блестящие победы, то ли за просто чарующий внешний вид. Правда была одна: воины его обожали. И в случае необъяснимого устранения омеги могли бы поднять бунт, а то и целое восстание, которое бы поглотило всю Империю. Действовать надо было осторожно и тщательно: чтобы люди сами захотели избавиться от Тэхёна. Благо, сделать это было очень легко. Слухов полон двор, а командующего Чжоу хоть и презирают в душе, но прислушиваются из-за страха и завоеванного уважения. Пустить пару слухов, обронить несколько фраз — и от принца даже имени не останется. Чаровники — страшные исчадия, которыми с детства пугают детей, чтобы далеко не уходили к зовущим лесным дриадам, несущим только смерть. У взрослых остается та же установка, взращенная годами страха и присказок старших. Мнимые поверья оказались сильнее истины: опасен лишь тот, кто своей силой распоряжаться не умеет. А Тэхён научился. Даже будучи в заточении в Храме, расположенном далеко-далеко на южных землях, почти у границы, маленький омега не унывал и пытался чаровать, как его учила женщина, которую он ласково звал «ма». Время стерло ее лицо, хоть и было у нее их тысячи, но Тэхён даже сейчас мог вспомнить то теплое прикосновение пророчицы, сулящей ему чуть ли не весь мир. Ее молитвами и напутствиями принц приспособился к тому, чтобы выживать в месте, где его открыто ненавидели и презирали. Храм для омег? Пытка для чаровников. Руками пришлось пожертвовать, которые перенесли с тысячу, если не больше, ударов, ведь они — слабое место чаровников, как глаза — самое сильное. Наказывали за все: за непослушание, за детскую игривость и излишнюю любознательность. За вопросы, на которые ни у кого из тех, кто в этом Храме находился, не было ответов. Считалось, что любопытство — это порок омег, которым знать и вовсе ничего не нужно. Чем глупее они были, тем проще ими было управлять. Маленькие дети, подчиняющиеся воле злых монахов-надзирателей. Что они вообще могли кому-либо из них сделать? Тэхён, даже когда вырос, так и не смог поднять ослабших рук против этого места. Сбежал — и постарался забыть, как страшный сон. Чонгук своим появлением взбередил старые раны, расковырял нутро, а до сути так и не добрался. Так и не понял, что боится омега самым настоящим животным страхом тех нравственных мудрецов, которые воспитывали его против его воли. В Чонгуке того зверства принц не разглядел, но всегда ждал подвоха. Ровно до того момента, как раскрылась душа монаха перед ним — чистая и неприкосновенная. Будто созданная для того, чтобы Тэхён своей грязью ее замарал. Ни весь мир, ни свалившиеся ненастья и горе не смогли запятнать ее, а один принц — вполне. Оттого и корит себя. Оттого и бежит. Скрывается глубоко в лесу, находящемся неподалеку от поселения рядом с крепостью. Взял Буревестника с собой, лишь бы умчать побыстрее: с глаз долой и из сердца вон. Не оглядывался ни на кого и даже окриков своего монаха не слушал, который порывался следом броситься за обезумевшим омегой. Вот только этого Тэхён ему не позволил — не хотел видеть рядом с собой в момент самой настоящей слабости, хоть между ними было и куда больше. Командующий Чжоу уже начал вести свою игру со ставкой в жизнь, а принц пока что далеко в отстающих. Еще немного — и проиграет. Потому что позорно бежит с поля боя. Как у Чонгука это получалось? Убегать, не теряя себя? Из родного дома в Храм сбежал, скинув ответственность. Из Храма — обратно в дом, чтобы монашескую участь обойти. А затем и от боли собственной, и от кровинки родной побег совершил, а те по пятам за ним следовали. И все равно же удрал. Скрылся за распахнутыми руками Тэхёна, в нем свою отраду найдя. И от омеги уже никуда не уйдет: принц не из тех, кто отпустит так просто. — Принц Тэхён! Мой принц! — звучный голос слуги за спиной, имени которого омега даже не помнит: слишком много их вокруг него вьется. Буревестник опасливо взмахивает хвостом, стоя у водопоя, и вытягивает мощную шею, чтобы обернуться на источник звука. Тэхён повторяет за ним, вскидывая головой, и утирает мокрые руки о собственные штаны. По лицу и волосам текут капли — вид у него не самый представительный, но после встречи с Чжоу другого и ожидать было нельзя. Несколько дней после своего прибытия в необъятной крепости бегал от принца, или принц от него, чтобы утром устроить опасную для обоих схватку. Пока что — словесную. В качестве предупреждения тому, кто вышел за рамки дозволенного. Однако на этом ничего не закончится: Тэхён это знает. — Коротко и по делу, — обрубает он начавшийся было словесный поток. Даже здесь омегу нашли: одного и в глубине леса. Ни минуты желанного покоя ему не светит. — Там монах… почти без сознания и очень плох, — принц резко оборачивается. Зеленые глаза пронзают изнутри. — Командующий сказал послать за Вами. Сказал. Ну конечно. Тэхён хмурит брови и с силой закусывает губу, тут же начиная шипеть. Буревестник обеспокоенно волочится рядом, ржет, будто спрашивает о том, что произошло. Слишком многое — Чжоу зашел далеко и посягнул на святое. За Чонгука… принц не простит. На это и был расчет. — Упал просто так? — слуга мешкает, глазами бегает по деревьям и взволнованно глядит на Буревестника, вызывающего страх своей непокорной породой. — Говори, ну же! — Нет… Принц раздраженно мычит, резко взмахивает ладонью, ведя головой. Отходит в сторону Буревестника, уже готового принять своего наездника, и лихо запрыгивает на него, беря в руки поводья. Слуга остается внизу, ошарашенно смотря на омегу, который решил бросить его в лесу одного. На все и на всех ему все равно — душа лишь по одному болит. — Дорогу назад найдешь сам? — спрашивает, понимая, что теряет важные минуты. Буревестник может не позволить еще одному попутчику следовать с ними, а уговаривать спесивого коня — то еще удовольствие. — Я дойду, — кивок. — А Вы поспешите. Вы там нужны, — монаху. Сказано с еле ощутимым подтекстом, но открытым беспокойством. Все в их рядах знают об особых отношениях принца и его личного стража — те словно срослись друг с другом и ни на секунду не оставляют в одиночестве, потому что знают, какую беду это сулит. Куда один — туда и второй. В этот раз все вышло иначе: и вот куда это привело. Буревестник пересекает расстояние скоро, даже не думает останавливаться и сбавить скорость. Нутром понимает, что нужно родное счастье найти и уберечь, ведь одно-то уже не сберег, потому что пришел слишком поздно. Тэхён вскидывает поводьями, подгоняя, у самого душа не на месте: стоило хоть раз остаться одному, чтобы это послужило поводом затеряться в одиночестве насовсем. Не позволит этому произойти — немую клятву дал самому себе и громогласную — монаху, что не отпустит его от себя: ни людям, ни миру, ни смерти не отдаст. Никто не посмеет Чонгуку вредить больше того, что и так с ним сотворили. Не тогда, когда принц рядом находится, незримо оберегая от всего, что может на пути альфы встать. И тот то же самое делает и даже больше, защищая омегу от всех напастей. Руки — слабое место, глаза — сильное, а Чонгук для Тэхёна — тот, кто останется, когда принц все потеряет. Двор крепости встречает Тэхёна воплем. Его монаха воплем. Воины окружили со всех сторон, происходящего не увидеть, а истошный крик не убрать ничем: кажется, что он и до самой столицы доберется, находящейся далеко-далеко на востоке. Настолько ужасающий он, настолько душу на куски раздирает, что Тэхён сам себя не помнит, когда в спешке с Буревестника спрыгивает прямо на ходу, больно ногами о землю ударяясь. Продирается сквозь дебри к источнику светлого. — Прекратите! Остановитесь! — сам рвет глотку, пока распихивает грузные фигуры, облаченные в походную одежду. — Пропустите меня! Руки сами расталкивают толпу, хоть и кажется она нескончаемой на пути к страдающей жизни. Тэхёна жизни. Поджилки все трясутся, и глаза бесконтрольно полыхают огнями, которые может заметить любой желающий, кто обратит внимание на источающего ярость омегу. Цепкий взгляд выискивает в огромной толпе одно-единственное лицо, окрашенное злорадством и хитрым прищуром. Тэхён обещает: после такого не поскупится и милосердия не проявит. Чего бы ему это не стоило, а каждый больной стон монаха обернется его обидчикам стоном смертельным. Растерянный злой взгляд падает на человека, которому всего себя его обладатель отдал. Хлипкий звук розог рассекает воздух. Кровавые полосы остаются на покореженной коже. Ничего не волнует палача и его жертву — даже появление принца не остановило ни на секунду. Есть воспоминания, которые никогда нас не оставляют. Тэхён знает: у него таких четыре. Никогда эти картинки не уйдут, запечатленные на задворках сознания. Ничем их не вытравить и не искоренить: настолько глубоко засели, болью в груди отдавая. Это первое появление женщины, заставившей поверить в себя. Это отец-тиран, впервые поднявший руку на беззащитного мальчика. Это старец — монах, оставивший злые удары на руках. Это истекающий кровью Чонгук, руки которого заведены наверх, привязанные грубой веревкой к длинной балке, оставшейся от бывшего эшафота. Вся спина изрезана полосами, как и грудь, и все тело. Мокрый от крови и пота лоб прижимается к деревянному сооружению, волосы закрывают глаза, в которых слезы от боли скопились. Лишь грудная клетка шумно движется, выдавая, что монах все еще жив. Тэхён звереет. — Немедленно отпусти его! — гаркает, сам превращаясь в ворона, которого у него нагло захотели отобрать. Розги, собирающиеся лечь на влажную кожу, не останавливаются ни на мгновение, будто не услышали приказа. Омега припоминает это лицо, которое с удивлением и некой злостью на то, что пытаются прервать, смотрит на него в ответ. Огромная фигура, дерущаяся с монахом за место подле принца, теперь и в самом деле смогла монаха одолеть: грязно и бесчестно. Только такой способ и остался. — Мой принц, командующий Чжоу— — Руки от него убери, — рычит Тэхён, перебивая, и в грудь бьет верзилу, ничего не страшась, чтобы отошел подальше от окровавленного тела. Альфа отлетает в сторону от силы удара, еле удерживаясь на ногах, и розги выпадают из его жестоких огрубевших рук. — У тебя минута, чтобы убраться отсюда, иначе клянусь… Зловещая клятва обрывается еле слышным шепотом. — Тэ, — на последнем издыхании. Глаза омеги вмиг расширяются, превращаясь в зеркальные блюдца, отдающие зеленью. Ярость сходит опавшей листвой в мгновение, меняясь на нечто иное — более слабое и хрупкое. Тэхён потерян и расстроен, огорчен и обезоружен, посмотреть боится на то, что с дорогим ему сердцу сделали. Сам себя заставляет обернуться, одарив полным горечи и боли взглядом. Чонгук смотрит на него в ответ, найдя в себе силы поднять голову, как заслышал родной голос, пробившийся в голову сквозь туман. — Пожалуйста— Тэхён подрывается к альфе, тут же кровью пачкаясь. Замараться не боится, потому что это то, что и так ему принадлежит. Веревка тугая и узел крепкий: совсем дрожащим рукам не поддается. Скупое дыхание Чонгука над ухом лишь больше внутри все заставляет заледенеть — не разжечься пламенем. Принц ему свое плечо подставляет, чтобы опора была, когда руки из тесной хватки выберутся и опустятся плашмя. Настолько монах ослаб из-за самой настоящей пытки, которую Тэхён успел прервать. — Тш-тш, потерпи, мой родной, — приговаривает принц, всхлипывая. — Еще чуть-чуть, милый. Видеть эти страдания не может, их причиной являясь. Монах почти надрывает связки, когда веревка, наконец, спадает. Кисти от напряжения судорогой сводит, выгибает всего. Тело само себя держать не может, наваливаясь грузом на омегу. Тэхён тесно к себе прижимает, губами по виску и мокрым волосам мажет в неведении. Сам себя не осознает — вся жизнь в израненном альфе сосредоточена. Будто все в нем и для него существовало. Откуда-то бегут люди с носилками, без ясных приказов принца догадываясь о том, что Чонгуку помощь нужна: срочно и безотказно. Слишком плох он на вид, дышит тяжело, и раны открытые покрывают вспоротую кожу. Холодный пот, стекающий с волос и лба вниз по шее, своей солью бередит оставшиеся от розги кровавые борозды. Тэхён и сам боится прикасаться к альфе, держась лишь за оставшиеся здоровыми предплечья. Больно не хочет сделать, хотя уже постарался на славу. Это была его месть, кровавая и беспощадная, и вернулась она также кроваво и беспощадно монаху, который ничего плохого не сделал, чтобы так расплачиваться. Прояви Тэхён милосердие тогда, когда отдавал приказ повесить троицу виновных, и такой цены бы не возникло ни для одного из них. Прояви они милосердие по отношению к родным монаха — и всего бы удалось избежать. Платит, отчего-то, один Чонгук. За все. — Осторожнее, прошу вас, — хриплым от боли голосом проговаривает принц, когда альфу на носилки перекладывают, пытаясь на бок повернуть, чтобы раны нигде не задеть. Кто-то подает ведро с чистой прохладной водой, и Тэхён сам тянется к нему, отталкивая лишнюю помощь, потому что все это — его и из-за него. Пальцы, сжимающие сухое полотенце, опускаются в воду, вмиг его намочив. Омега бережно прикасается влажной тканью к лопатке, где кровь уже успела запечься, задерживается, не решаясь вести ниже, и, слыша глухое болезненное шипение, тут же роняет полотенце на землю. Понимает, что не вынесет этих мучений. Человек рядом протягивает ему чистое, но Тэхён отчаянно машет головой, отказываясь. Причинять боль Чонгуку — для него это самое страшное. Не может. Даже позаботиться о нем не может. Только на одно способен — на жестокость, которую всем дарит. Он вскакивает на ноги, безумным взглядом в толпе находит знакомое лицо верной ему служанки и кивает ей, умоляя без слов. Девушка все понимает, командует, перенимая инициативу на себя, и ведет четырех воинов, взявшихся за носилки с находящимся в беспамятстве альфой, не в лазарет — в личные покои принца. Чтобы исцелил монаха, когда в себя придет. Тэхён провожает удалившиеся спины до тех пор, пока те не скрылись за лестничным поворотом, а затем осматривает весь двор, с глухим смешком понимая, что все это было выставлено на обозрение воинов-зевак, собравшихся поглядеть на представление. Устроено одним человеком, который стоит в стороне, что-то мирно обсуждая с альфой, держащим в руке розги, перемазанные в крови. Раньше внутри все леденело, теперь же вновь разгорелось огнем, сносящим все на своем пути. Тэхён не простит такое оскорбление. Приближение разозленной рыси невозможно не заметить, но Чжоу продолжает делать вид, что все в порядке и что это не он чуть не лишил жизни безвинного человека: даже еще беспощаднее, чем это сделал сам Тэхён. Принц за грудки хватает командующего, сам не зная, откуда силы берет, чтобы старого вояку поднять и оттащить в сторону. Толпа уже начала расходиться, но вновь ее внимание привлекает стычка верхушки: любо-дорого смотреть. Омега трясет тело раз, два, прежде чем его болезненной хваткой отрывают от фигуры Чжоу, стараясь сдержать. Тэхён бьет по рукам, которые посмели к нему прикоснуться, но те не отпускают, будто куклу держат совсем безвольную. Принц скалится, смачно плюет в лицо альфы напротив. За это ему прилетает затрещина, прямо на виду у всех. Тяжелый хлопок эхом разносится по двору крепости, приводя принца в чувства. Шумный рокот проходится по стоящим толпой воинам, которые подобный жест не одобряют. Но никто из них не решается прервать происходящее, потому что боятся. Слепая ярость принца превращается в застойную — куда более опасную. Взгляд ужасающих зеленых огней вспарывает командующего изнутри: омега знает, что тому сейчас неприятно стоять напротив того, кто, выйдя из-под контроля, может всю армию перебить. Однако все равно Чжоу продолжает давить, совершенно не думая о том, что задавят, в конце концов, его. — Ты заигрался с чужими жизнями, — альфа подает голос первым, небрежно вытерев платком лицо. — Пора бы тебе и совесть знать. — Со мной ты мог делать все, что угодно, — пониженным тоном разговаривает Тэхён, оставив попытки выбраться из воинских тисков, крепко держащих его подальше от Чжоу. Боятся чаровника, все равно боятся. — Но ты посмел тронуть Чонгука, а такое я не прощу. — Твой щенок, — оскорбительно, — слишком многое себе позволял. Впрочем, как и ты. — Меня тоже на розги сошлешь? — безумно шутит омега, отдавливая ногу своему второму мучителю. — Прикоснешься ко мне еще раз, и я тебя живьем сожгу, — шипит на ухо стоящему позади альфе, слегка повернув голову. Угроза услышана и понята: тот отступает, вскидывая руками обезоруженно. Сконфуженно смотрит на командующего, ожидая его указаний, ведь сам не знает, что в таком случае делать, и стоит ли дальше продолжать давить на омегу. Чжоу, наблюдая за представлением, лишь хмыкает, отводя взгляд в сторону. Высказывает свою незаинтересованность, хотя все совсем не так. Умом понимает, что с Тэхёном справиться трудно, но когда тот взбешен — почти невозможно. Лишь только направить его в нужное русло. — Я бы на твоем месте поспешил бы к монаху, — ведет лихо плечом. — Кто знает: может, от полученных ран он все же скончается? Тэхён рукой дергает раздраженно, поднимая столп пыли прямо в глаза подлецу, но делает это неосознанно. Скорее, дергано и нервно, будто сам себе не отдает отчет в содеянном. Поднимается что-то страшное. Все в округе закашливаются: песок забивается в ноздри. Неожиданно осознают, что прямо в крытый двор направляется песчаная буря — нередкое явление в этих землях, но сейчас абсолютно внезапное. Люди спешат разойтись по укрытиям, пока взявшийся из ниоткуда смерч не настиг их, и вскоре весь двор пустеет, оставляя наедине лишь трущего глаза Чжоу и трясущегося изнутри Тэхёна. Никто не посмел их тронуть и увести — дело каждого, прятаться или нет, а с этими двумя безумцами не то что верные воины, даже слуги не захотели рядом оставаться в такой момент. — Ты уже совершаешь ошибку за ошибкой, мой принц, — голос звучит издевкой. Как и обращение, которым командующий любит бросаться, высказывая мнимое уважение представителю Императорской семьи. — Сам себя ведешь к погибели, а я помогу, — подтолкну. Омега пронзительно смотрит на Чжоу, не моргая, мутным сознанием цепляется за слова. Картинка складывается воедино: Чонгука просто использовали, кинув меж двух огней. Знали, что принц сорвется и сам себе могилу выкопает вслед за ним. Обрел слабость в лице монаха, который обе руки заменил. Обрел и силу — взгляд ветреных глаз в душе остается. — Ты думаешь, что все вокруг враги, принц, — бросает командующий. — Но самый твой злейший враг — это ты сам. И монаха своего ненаглядного вслед за собой утащишь, помяни мое слово. Тэхён молчит, и Чжоу, не дождавшись ответа, скрывается за поворотом узкого коридора, куда вела распахнутая дверь. Ту запирают надежно, и принц остается в одиночестве, стоя посреди пустого двора. Тэхён встречает взглядом песчаную бурю, несущуюся прямо на него откуда-то издалека. Они догадаются, что он чаровник. Они обо всем узнают.

ххх

— Как он? — первое, что спрашивает, залетая в собственные покои. Омега себя не знал, когда услышал в лазарете, что никого к ним не доставляли. С тяжелыми ранами — тем более. Принц пришел в чувства только тогда, когда понял, что Чонгука могли перенести сразу поближе к нему, чтобы сам выхаживал своего личного стража и верного пса. В минуты слабости и растерянности позволил другим позаботиться о монахе, но такого больше не повторится: в руки все возьмет сам и глаз не спустит со своего редкого счастья, чье еле слышное сопение разносится по каменным стенам помещения. — Мы обработали раны и напоили специальным молочком, чтобы он мог лечь на спину, — Тэхён понимает: насильно обезболили, иначе монах бы не позволил такое со своим телом и разумом совершить. — С тех пор не просыпался, но звал Вас. Конечно звал. Служанка, сидящая на коленях на полу, бережно утирает влажным полотенцем взмокший лоб. Чонгук крепко спит, ни на что не реагируя, убаюканный сильными лекарственными травами. Тэхён опускается по другую сторону от него, безжизненную руку крепко тисками обхватывает и лбом к ней прикасается, шумно дыша. Глаза прикрывает, потому что слезы свои показывать никому не хочет — поделит их только вместе со своим монахом, когда тот в сознание придет. — Почему вы не переложили его на постель? — хрипит таким обеспокоенным голосом, какой никто раньше не слышал. — Не смогли, — с сожалением признается девушка. — Ему больно было, когда мы пытались. Решили оставить так. Тэхён согласно мычит, большим пальцем ведя по альфьей кисти вперед и обратно, будто ласкового зверя гладит. Служанка мягко поднимается, беря в руки ведерко и коробочку с мазями, чтобы занять чем-то руки и не мешать чужому единению. Понимает, что она здесь лишняя, но никуда не уйдет, пока принц не скажет сам — совесть ей не позволит бросить монаха, который много чего хорошего сделал ей во время похода. Да взять самое большое: жизнь спас ее подруге, которую болото забрать отчаянно хотело. Слуги — такие, как она, — добрые жесты никогда не забывают, оттого и тепло всегда отзываются как о самом принце, так и о его личном страже. Какое горе же они все испытали, когда свалившийся из ниоткуда Чжоу, нашедший поддержку у завистливой части воинов, решил свои законы в военном лагере установить да переиначить все, что было Тэхёном налажено. Оттого Чонгук первый под руку попал — никто не видел толком, что произошло, но вряд ли бы монах, всегда спокойный, рассудительный и невозмутимый, смог первым руку на командующего поднять. Бред это все, бред. Все свидетели — он и убийц своей семьи пальцем не тронул, не то что настолько важную фигуру, как сам Чжоу. Принц бы мог, а монах не стал. Это служанка Тэхёна была той, которая другого слугу погнала за ним, чтобы привел быстрее, чтобы показательная порка остановилась, и принц все разрешил. Наплела что-то про приказ командующего, который сам же и наслаждался кровавым зрелищем. А у девушки, наоборот, сердце не на месте было, а помочь и вмешаться не могла — иначе бы на саму себя беду накликала. Кто бы ее пожалел тогда? — Спасибо, что позаботилась о нем, — Тэхён поднимает пронзительный взгляд, смотря на служанку снизу вверх. Редкий момент. — Можешь идти. Девушка застывает, ловя потухшие от горечи огни, и гулко сглатывает. Не думала, что когда-либо окажется в такой ситуации, но вот она: принимает благодарность от величайшей в ее жизни фигуры за то, что спасла доброго человека. Неслышно уходит, оставляя двоих в их собственном одиночестве, и напоследок глядит, не мигая. Тэхён дарит слабый поцелуй мирно сопящему монаху, прижимаясь губами к холодному лбу. Омега глаз от него отвести не может: настолько размеренное дыхание спящего человека разнится с тем, что можно было наблюдать всего несколько часов назад — крики агонии и боли, разносящиеся по всему двору крепости и дальше. Принц обхватывает второй рукой свою переносицу, хмурится из-за накатившей головной боли, но собранную на скорую руку постель монаха покидать не собирается. Словно если уйдет, то все вновь повторится, и Чонгука заставят пройти через это снова. Тэхёна теперь от него будет не оторвать: омега знает, что, по крайней мере, Чжоу своим присутствием подарил ему время, свободное от военных обязанностей. Время на то, чтобы они с Чонгуком восстановились и, возможно, подумали бы о том, что им делать дальше… В походе в нынешних условиях их могут поглотить с головой, не задумываясь. Принц сам виноват, что привел их к этому, но сдержаться не сумел. Теперь будет: Чонгук собственной жертвой в мгновение научил его и терпению, и послушанию. Усмирил, сам того не ведая. Тэхён лишнее движение боится в его сторону сделать, настолько хрупкой кажется фигура непоколебимого монаха, который столько всего в жизни перенес. Горечь во рту и на языке, горечь внутри, что не сберег Чонгука. От самого себя не сберег, от людей злых тоже не смог, когда сам альфа от всего укрывал, в живой щит превратился. — Никто не обожжет меня, кроме огня сердца, — в пустоту шепчет Тэхён, над любимым телом склоняясь. — Никто дверь души не откроет, кроме бушующего ветра. Ответа пока не услышит, ведь Чонгук, успокоенный травами, спит крепко, ничто не заставит его глаз открыть. Это раньше мог подорваться от единственного шороха, боясь, что принцу навредят. Теперь же тот сам его постель сторожит, чтобы лечащий сон никто не прервал. Самому бы глаза прикрыть, да только не может себе позволить, пока монах в целости и сохранности не окажется, в себя прийдя. Тэхён, затаив дыхание, мажет теплыми пальцами по гладкой щеке. Щелкает по носу, своей же шалости слабо улыбаясь, ведь вряд ли бы когда-то еще так смог сделать с вечно хмурым и важным альфой. Брови разглаживает, впервые замечая небольшой шрамик почти у виска. Боги ведают, где монах только успел его заработать, но Тэхён, не удержавшись, ведет и по нему, задерживаясь пальцами по неровности чужой кожи. Шрамов у них у обоих слишком много и внешних, и внутренних. На двоих не разделить их: чаша то в одну, то в другую сторону накренится. А все равно, ведь, делят. Омега отодвигается в сторону, рукой сдергивая с себя обувь. Остается в рубашке и штанах, которые не менял с самого утра, но это заботит в самую последнюю очередь, потому что оставить монаха хоть на минуту кажется теперь невозможным. Забирается тому за голову, слегка сдвинув постель вниз, и спиной упирается в прохладную каменную стену, вовремя подхватив вторую подушку с пола, чтобы подложить самому себе. Распрямляет ноги по обе стороны от монаха, и его за неподвижную шею слабо берет, пальцы на затылок кладя, чтобы переложить голову себе на живот, а крепкие израненные плечи — на бедра. Вертит им, беспомощным, как сам того захочет. А монах, будучи беспомощным, управляет самим принцем. Тэхён, скрючившись, ко лбу наклоняется, сверху нависнув. Следит за мерным движением ресниц, подергивающихся во сне, и прислушивается к тихому дыханию. Вот теперь все, как надо. Он монаха, а монах его, теплом обогреет. Потому что вместе — удобнее. Омега руками скользит по макушке, перебирает волосы и играется с ними. Черные пряди пропускает через пальцы, расчесывает, ухаживая. Пальцы двигаются сами по себе, пока принц в задумчивости какую-то колыбельную тянет, которую вспомнил ненароком. Ма пела ее раньше, когда утешить хотела. Тэхён слов уже не назовет, но мотив знает наизусть. Утешает самого себя — больше пока некому. Голосок самой настоящей ласточки, прикосновения мягкой кошки, горечь и боль человека. Омега до сих пор глаз ниже лица не опустит, потому что боится на раны по всему телу взглянуть, ведь на альфу рубаху надевать не стали, чтобы ничего больше болезненные ощущения не приносило. Залечить бы их надо, но Тэхён пока не решается. Не знает, не сделает ли этим Чонгуку еще хуже, ведь чары в последнее время плохо стали подчиняться. Того глядишь, омега и не сладит с ними, а под горячую руку попадет любимый человек. Монах и сам может быть против сторонних вмешательств в его тело и разум. — Звал меня, да? — шепчет омега, склоняясь над умиротворенным лицом. Дыхание щекочет кожу. — Мона-а-ах, — тянет, щурясь. Хочет ответа, а понимает, что не дождется. Лишь откидывает голову назад, прикасаясь к холодной стене, а сам рук не убирает с завившихся волос альфы, все перебирает пальцами прядки, себя успокаивая и ему нежность даря. Сестра его любила так делать, знает. Взгляд омеги невольно падает на шнурок с повязанным на нем кольцом — все-таки не сняли его вместе с рубахой. Поблескивает оно в приглушенном пламени свечей, лежа на вздымающейся груди. Тэхён смотрит на него и сам не понимает, когда проваливается в сон — глубокий и тяжелый, но при этом спокойный. Не снится ничего ему, кроме темноты, будто нырнул куда-то вглубь и с пробуждением выберется на поверхность обратно. Ничто не тревожило: ни неудобное положение, ни затекшая спина, ни вес Чонгука на ногах. Тот так и не пошевелился за все это время, продолжая лежать на спине. Раны и там есть, но пока его разум затуманивает действие трав — альфа ничего не почувствует и не всколыхнется от боли. А там и Тэхён поможет, все на себя заберет, от всего излечит, только самому бы сил набраться после пережитых событий. Посреди ночи принц просыпается от того, что кто-то трогает его по груди и шее, ослабшей рукой проведя. Тэхён машинально ее хватает, стискивая, спросонья не подумав о том, кто это мог быть. Слышит тихое шипение, и тут же разжимает пальцы, открывая сонные глаза. — Тэ, — Чонгук ему криво улыбается, смотря искаженно снизу вверх. Голову на бедра опустил, съехав ниже, но все еще лежит на принце, тяжестью давя. — Тш-ш, — убаюкивает принц тихо. — Поспи еще, тебе нужно силы восстанавливать. — Со мной все в порядке, — проговаривает монах хриплым ото сна голосом, собираясь приподняться на локтях. Тэхён с силой давит ему на плечи, заставляя лечь обратно, чтобы свежие раны не бередил еще больше. Это он под действием трав горазд подвиги вершить, а потом согнётся в три погибели, потому что тело все изломано. — Совсем сдурел? — Тэхён журит, словно ребенка, недовольно вздыхая. — В порядке он… — голос неожиданно для самого омеги срывается. — Ты чего? Чонгук подбирается весь, завидев первые соленые капли, стекающие по щекам. Не верит увиденному и руку тянет, чтобы утереть непрошенных гостей. Никому они здесь и сейчас не нужны, потому что хорошо все будет: и он встанет на ноги, и принц оправится. Вместе переживут моменты потрясений и горя. — Лежи молча, — обрывает Тэхён, а сам, себе же противореча, щеку подставляет под теплое прикосновение монашеской руки. Ластится и наслаждается нежностью в каждом движении. — А ты перестань слезы лить, — возражает альфа. Есть же у него настроение шутки отпускать, особенно сейчас. — Я не лью. — Вот и все. Смешок. И еще один. Не болела бы вся грудь — Чонгук бы рассмеялся вдоволь от нелепости ситуации, хоть и горько должно быть. Он переломанный снаружи весь лежит, Тэхён же — внутри. — Что же с тобой сделали, а, Чонгук? За что тебя так? — спрашивает омега, носом в монашескую ладонь упираясь и замирая. Нанежиться не может в такой ласке, какую ни разу до этого момента друг другу не дарили, потому что боялись. Теперь же боятся не успеть этого всего испить и переполнить чашу. — Ему повод не нужен был, ты же знаешь, — кряхтит Чонгук еле слышно, потому что голос раньше от боли сорвал. — Приволокли меня как щенка, прибили к стенке, только след твой простыл. Тэхён шмыгает носом шумно и головой дергает из стороны в сторону. Совсем себе послабление дал, когда понял, что монаху больше беда не грозит, и тот скоро пойдет на поправку. Его усилиями пойдет. — Не нужно было мне так уходить… — Ты же не знал, — перебивает его альфа, и за обе щеки обхватывает, наклоняя к себе, чтобы навис своими губами прямо над его. — Не вини себя ни в чем, хватит уже. Дарит исцеляющий поцелуй принцу, мажет по искусанной коже иссушенными губами. — Могу я?.. — спрашивает Тэхён, намекая на раны, пестрящие по всему монашему телу. Знает, что оскорбить может своим вмешательством — чужим и неправильным. Все само собой должно исцеляться, своей чередой идти, без стороннего воздействия, не считая трав: настоящих сил природы. — Ты стал называть меня монахом еще с нашей первой встречи, — припоминает Чонгук на выдохе. — Почему? Я ведь так и не прошел Посвящение. Тэхён машет головой из стороны в сторону и опускает глаза на настороженное лицо. — Ты прошел, — уверяет, потому что знает, что это так. — У тебя было собственное, — пережить смерть родных и не изломаться окончательно. — И ты его прошел, Чонгук. Ты — монах. Альфа прикрывает глаза, слабо улыбаясь. Тэхён сверху видит эту улыбку кривой, но все равно поощряюще гладит по волосам, оторваться от них не может. — Я все равно в Храм не вернусь. Больше нет, — спокойно произносит монах, будто это его ни капли не задевает. Раньше бы спорил с данным утверждением, клыки бы облачал против каждого, кто скажет, что это не так. А теперь сам признает — не вернется. Не хочет. Жизнь в другое русло унеслась, и обратной дороги нет. — Мы могли бы вместе… — предлагает Тэхён, себя переборов. — Нет. — Почему нет? — Ни мне, ни тебе там не место. Только если мы захотим скрыться, и то… — Чонгук задумывается на секунду. — Лучше бы отправиться к моему отцу. — Он далеко? — интересуется принц, вскидывая бровью. Скрыться… ему нравится и нет это предложение. Ответственность перед воинами, с которыми зашел так далеко, маячит где-то в голове, однако умом омега понимает, что эта война изначально была проигрышной, и это только чудо, что они смогли занять настолько благодатную местность. Если он бросит всех… они останутся с командующим Чжоу, который сумеет вывести большую часть людей живыми и невредимыми. Не все же завязано на одном Тэхёне — это правда. — Он монах, — признается Чонгук. — Живет где-то в Храме на южных землях, но я там никогда не был, — говорит очень просто, все еще находясь с закрытыми глазами. Сердце Тэхёна пропускает удар, и рука замирает в чужих волосах. — На южных? — переспрашивает отчаянно. Прошлое нагрянуло неожиданно. Боги ведают, сколько Храмов может быть расположено в обширных южных регионах, но Тэхён предпочел бы никогда в жизни туда не возвращаться, даже если монах будет рядом, обещая от всего уберечь. Детскую боязнь ничто побороть не сможет, как и страх, что омега вновь внутри запертых стен своего Храма окажется. — Да, — Чонгук нутром чувствует чужое мельтешение, и веки приоткрывает, пристально вглядываясь в напряженное лицо. — Что такое? Ты не хочешь уйти? Хочет, Тэхён готов признаться самому себе. Чтобы никто не знал, кто он и что из себя представляет, какое бремя несет на плечах. Чтобы никто не ведал о том, кто этот красивый омега с грузным альфой за спиной. Чтобы никто не преследовал за чаровничьи силы, о которых не просил, но которые кровно достались. Чтобы вместе с монахом — далеко и надолго. До безумия хочет невозможного. — Утром Джиен прислал весточку, — омега под пытливым взглядом уводит тему в сторону. Обещал сжигать письма из альфьего дома, а сам скрупулезно читает их, боясь хоть мельчайшую подробность упустить. — Он вновь собирается жениться. Чонгук некоторое время молчит, сбитый с толку. Ведет глазами по каменному потолку, плитам, считая и их углы. Тэхён вновь зарывается пальцами в его волосах и начинает массировать виски, успокаивая. Понимает, что ошарашил новостью и очень не вовремя, но надо было отвести внимание, что успешно сделал. — Что ж… — опечаленно тянет Чонгук. — Времени уже много прошло, да? Тэхён хочет возразить и сказать, что нет. Что настоящую любовь ценой в почти год не измеряют. Что жениться потом не хотят, и жизнь ни с кем связывать тоже, потому что любят того, кто в душе навсегда остался. Даже он, не знающий любви, понимает это. Но не может сказать Чонгуку, чтобы к новым ранам старые не вспороть. — Ты расстроен? — спрашивает тихо. Монах мычит. — Думаю о том, каких очаровательных детей могла бы подарить Юми этому миру, — с грустью. Скорбь сошла, но все равно осталась где-то в глубине сердца, захороненная далеко и надолго, что вовек не выкопать. Коростой скопилась вина за несохраненные жизни, но горевать уже не о чем — все решилось волею Судьбы и вмешавшегося Тэхёна, который ход всего изменил, воздав по заслугам. О чем уж теперь говорить… не суждено было Юми свой род продлить и с миром нежной красотой поделиться. — А ты бы… — неожиданно спрашивает Чонгук, перехватывая ладонь, ласкающую его волосы. — Ты бы хотел детей? Прижимается к лесной кисти носом, чарующий запах вдыхая. Губами ведет по оголенной коже руки, ловит тихие вздохи омеги, не ожидающего подобного жеста. — Я не хочу обрекать ребенка на этот страшный дар, — шепчет Тэхён, взгляд в сторону уводя. Так и не ответил, хочет ли, сам этого не знает. Ужасным страхом покрывается при мысли, что его частичке предстоит пройти то же самое, что и ему. Не позволил бы, но и жизнь непредсказуемая, как и чаровничьи силы, которые могут передаться, а могут и нет. Чонгук целует его раненую и испещеренную зажившими бороздами ладонь — ту самую, на которую бесчисленные удары сыпались за непослушание в стенах омежьего Храма. Там считается, что воспитать можно только увечьями, потому что через боль человек начинает понимать. — Подлечишь меня? — спрашивает монах заискивающе. Тэхён кивает, внутри радуясь оказанному доверию. А через ласку — еще и видеть.

ххх

Служанка, случайно заставшая восхитительно ужасающую картину, мчится на кухню, сбивая обувь о каменные плиты полов. Ее всю выкручивает изнутри — настолько новость будоражит мысли и сердце, что она совладать ни с чем не может. Решила утром проверить покои принца и монаха, узнать, не нужно ли им чего: все же на Чонгука осыпались слишком сильные удары, чтобы можно было оправиться так просто. Сам же Тэхён, еще стоя в центре двора злым и потерянным, отказался ухаживать за своим стражем — видно было, что ему помощь нужна, чтобы такие раны обработать. Не всякий за такое дело взялся бы, а принц — уж тем более. Девушка всего лишь желала помочь, когда приближалась к потаенной двери, за которой всякие таинства двоих скрываются. Однако благими намерениями вымощена дорожка… Чонгук, стоя на ногах и в трезвом ясном, сознании, мягко перекладывал уставшего омегу в его постель. …к смерти. Девушка подглядывала в приоткрытую щель двери, стыдясь происходящего и своего поведения, но оторвать глаз не смогла. Монах мягко погладил спящего принца по щеке, укрыв одеялом, и, стоя полубоком, разнежился совсем с ним, оставляя поцелуи на лощеных щеках, носу и шее. Принц лишь слабо улыбался ему во сне. Один мир они на двоих делили, который нельзя было прерывать своим внезапным появлением. Однако не это поразило служанку в тот момент: давно по их лагерю ходили слухи об отношениях этих двоих. Воины, вон, ставки делали, как скоро они в военных условиях свадьбу сыграют. Пышную, яркую, да чтоб со всеми почестями и гулянками, ведь их принц только того и заслуживал. Приворожил их всех туманными чарами и здравыми решениями, что любой бы за ним пошел хоть на край света. Один, вот, страж пожизненное собрался нести подле омеги. Чонгук повернулся тогда оголенной спиной. Чистой и без единого намека на ужасные раны, которые часы назад ему розгами оставили. Будто у всех, смотрящих на показательную порку, единое помутнение было, потому что сейчас ни царапинки на поджарых мышцах, ни синяка на белой коже. Девушка ахнула, чуть не выронив из рук приготовленный заранее сундучок с необходимыми лекарствами и мазями. Смысла они сейчас не имели, потому что монах жив-здоров был, чудом, самым настоящим чудом исцелился… Девушка так и рванула, думая, что не выдала своего присутствия. Такое рассказать надо было всем — не поверят. В присказках старушек может это произойти, в легендах, ходящих по их Империи, в детских страшилках и напутствиях, но никак не наяву. Удивительно и чарующе беспощадно. Какую бурю смог поднять в лагере звонкий голосок девчушки, не умеющей держать язык за зубами. Несколько дней, и все заполыхало ярым огнем. Одно деревьице, подожженное случайно, создало целое пепелище, представляющее собой бывший лес. Ветер разнес пламя бунта по окрестностям, не щадя никого. И двоих зачинателей тоже. Милосердия никто не проявит, нет цены ему. Всеобщие обожание и любовь вмиг стираются, обратившись в пепел. Из него воссоздается новое — злое, кровавое и беспощадное. Потому что когда люди напуганы — они опасны. Нет ничего страшнее толпы, не понимающей происходящего. Не осознающей, что совершить собирается. Кто-то где-то обронил слух, второй подхватил, третий увидел, и все это с подачи легкой руки командующего Чжоу, который подбрасывал кедровых бревен в костер, на этот результат и расчитывая. Изначально хотел, чтобы сама буря поднялась, снеся за собой принца. В конце концов за Тэхёном пришел огонь, который он сам же и породил. — Убить чаровника! Раздается отовсюду. — Убить нечистого. Вторят им. — И приспешника его, продавшего наши нравы. Слепые глупцы. Глупые слепцы. Народ, слуги и отважные воины не готовы были принять ту истину, что все это время они восхищались принцем, оказавшимся подлым обманщиком. Подчинялись чаровнику, которым запугивали их всех в детстве. Который зло источает и смерть приносит. Поэтому и война была такой кровопролитной, жестокой и неудачной. Потому что ее Тэхён вел — омега, обладающий зеленой аурой. Мальчик, которого недолюбили. Принц, несущий смерть. Оттого и все добрые его дела забылись, заменившись воспоминаниями о злом: о казнях, о несправедливых указах и неправильных решениях. Жестокость порождает жестокость. Нет болезней смертельней, чем гордыня и спесь. Любую можно победить, но только не их. Поэтому и сжигать их надо заживо, пока на других не перекинулись. Монах накидывает на себя темно-зеленый плащ, подаренный ласковой рукой, а омегу в свой черный укрывает, чтоб тенью незаметной стал. Тэхёна ощутимо потряхивает — никогда до этого момента он не бежал, позорно поджав хвост. Никогда не сдавался, любые трудности проходя. И сейчас не сдается — лишь отступает, чтобы передышку и себе, и любимому человеку дать, который единственный из всех не испугался и решился следовать за ним. — Скорее, они уже у ворот! — кричит верная принцу девушка, врываясь в покои. И Тэхён, и Чонгук оборачиваются к ней, одновременно кивая. Альфа хватает за руку принца, крепко стискивая влажную ладонь, и тянет за собой, ведя по узкой лестнице — тайный ход, который был предусморен в крепости еще задолго до прихода воинов Империи. Видимо, через него верхушка и сбежала в тот роковой день, когда Тэхёном эта крепость была занята. Чонгук боится, что омега еще не восстановился до конца после того, как пожертвовал частью своих сил на скорое исцеление. Ничего не пожалел ради монаха — тому самому пришлось останавливать руки, источающие чары. Они оба знали, что этот день нагрянет. После того, что раскрывалось медленно. После того, что натворили. Вместе натворили — ответственность им делить нельзя. — Куда мы теперь? — со сбитым дыханием спрашивает принц, преодолевая очередной темный лестничный пролет. Сам дрожит и не может дождаться встречи с Буревестником и Искрой, которых втайне для них вывела служанка, чтобы они родных кровинок не бросали на разъяренную толпу. Чонгук поворачивает голову, слегка замедляясь и сбавляя шаг. — Куда захочешь, — просто отвечает. — Тебе подвластно все. Повторяет слова, сказанные пророчицей Тэхёну когда-то давно совсем в другой жизни. Принц кивает, соглашаясь. С монахом рядом ему и правда подвластно все. И еще больше.