шуци

Долгожданная тишина застилает уши. Отдает пустыней слух, не проходит и звука, не достигает тот своей цели. Тело расслабляется, стоит двери за ним закрыться. Не на замок — просто хлопнуть, этого достаточно. Шум оставшегося вдалеке зала, наполненного гостями, музыкой и бранной речью, прерывается, не достигая ушей. Празднование окончилось для одного человека, но не для всех остальных. Те готовы хоть днем, хоть ночью предаваться порокам удовольствия и наслаждаться сказочным богатством. Не знают ни горя, ни печали бедной и скупой жизни, переполненной работой. Руки их не ведают грязи земли и копоти, лишь чистоту звонких бокалов, залитых горячительными напитками. Маленький омега слабо выдыхает, прислоняясь затылком к деревянной поверхности двери, и прикрывает веки. Скрывается от всего мира будучи заточенным в четырех стенах. Он так устал. Проходит дальше, становясь в центре комнаты. Один, а вокруг роскоши глазом не измерить. Шкафы ломятся одеждой, шкатулки — драгоценностями, а ничего из этого не может возместить утраченную душу. Ощущается пустотой, ничем не заполненной. — Они хотят, чтобы я уехал, — шепчет мальчик, почувствовав легкий сквозняк, дующий в спину. — Я позорю свое имя, — скрип приоткрывшейся двери. Омега горюет по потерянному детству, которого незаслуженно лишили злые люди, зовущие себя родителями. — Почему? — нежный женский голос позади. Такой, какой до этого не приходилось слышать. Точно матушка, но ее никогда не звучал так для него. Ее голос был посвящен всем, но не ему. Наполнен изяществом и игривой красотой, которые передались и сыну. Только тот оказался никому, кроме себя родного, ненужным. — Я мешаю, меня не должно здесь быть, — торопливо отвечает мальчик, запинаясь и смущаясь. Пальчики поджимает на руках, оттягивая рукава большой по размеру рубашки. Топчется с ноги на ногу, словно боится женщины, стоящей перед ним. На самом деле — восхищен ею от и до. Не обрел уверенности и силы, какие будут у него в будущем. Расти еще омеге до этого и расти. — Почему позоришь? — уточняет пророчица, длинными пальцами зарываясь в темные кудри. Мальчик льнет к прикосновению. Не позабыл тепло — даже не знал его до ее прихода. — Почему, Тэхён? — Потому что могу делать так, — стекла на окне дребезжат, пытаясь вырваться из ставень. — И так, — огонь в камине то разгорается, то вновь затухает, оставляя помещение в полумраке. — Даже так, — вспыхивает зелеными невинными огоньками, и время будто останавливается, чтобы затем ускориться в несколько раз. — Меня учили, что так никто не должен делать. Это страшно. Это пугает всех вокруг. От него хотят избавиться, чтобы перестал представлять собой источник нескончаемого страха. Устранить до конца не могут — пока не хватает на это сил. — А чему учила тебя я? — женщина, возраст которой не определить, даже присмотревшись, пронзительно глядит своей таящейся зеленью. У Тэхёна такая же — в этом они схожие. Женщине тоже пришлось пережить многое, чтобы она стала той, кем является ныне. Мальчику сулит это будущее. — Что мне подвластно все, — жмется маленький, еще не уверенный в том, кому может верить. Только себе. Это придет к нему позже. — Меня не будет рядом там, куда они тебя отправят, — встревоженно звучит исходящая дрожь. — Но ты не забывай меня, хорошо? — много-много кивков и распахнутые невинно глаза. Женщина признает, что мальчик перед ней необыкновенный, собирающийся превзойти всех. — Когда придет время, ты кое-кого встретишь. Я направлю его к тебе. — Зачем? — недоумевающий вопрос. Зачем мне кто-то, кто не ты, ма? — Сердце у тебя чистое-чистое, а душа полна страхов и злобы, мой мальчик, — пророчица гладит по щеке, большим пальцем спускаясь за ухо. Треплет пальцами затылок, утешить хочет. Своих детей у нее никогда не было и не должно быть. Пришла на зов плачущего котенка, которому только предстояло обрести и когти, и клыки. Не сдержалась — вмешалась в его жизнь, связав с другой, которая ворвется буйным ветром потом. Чуть позже. — Кого же я встречу? Хорошего человека? Он научит меня быть хорошим? — сыпет вопросами юный принц, все его интересует. Весь мир для него — большой, опасный и необъятный, а женщина, первая из всех проявившая к нему доброе отношение, хочет пустить его по ветру. Пока он не противится, склонен принимать уготованное безропотно и покорно. Не понимает еще, что это ему предстоит управлять, что это его будут слушать, заглядывая в рот, что это он будет вести за собой самых несчастных, кто примкнет к нему по собственной воле. Поведутся на топящую красоту и нырнут за ней, не заботясь ни о чем. Женщина мягко журит принца, улыбается криво, глаза блестят из-под самых ресниц. Хорошим человеком не будет являться тот, кто придет позже. Монах совсем другой, хоть и есть в нем добрые качества. Из омеги тоже не выйдет хорошего — скорее сильный, властный и жестокий. Такой, каким и должен быть настоящий чаровник, волею судьбы подаренный императорской семье. Непокорный, который покорится одному и покорит того сам. — Ты сам его многому научишь, — успокоишь. — И он тебя, разумеется, — усмирит. Тэхён, вслушиваясь, завороженно кивает.

ххх

Ароматными маслами мажется медовая кожа, утопая в собственной сладости. Момент единения с собой чарующе приятен. Халат спадает с точеных плеч, усыпанных россыпью неизведанных созвездий. Зеркало в отражении показывает лишь холеную фигуру, повернутую к нему распаренным чуть влажным лицом. Ни изъяна на нем, ни шрамика, ни пятнышка — чистое поле в солнечный день. Омега щурится, осматривая себя, тонкими пальцами щеки сжимает. Улыбается, состроив самому себе рожицу, точно маленький ребенок. А он и есть. Детства же не было, когда было необходимо, остался без него. Пережил все, что только мог, а детской непосредственности и смущенной радости так и не познал, не довелось. Отняли это, а принц живет и даже не горюет. Зачем, если это так и осталось где-то далеко позади? Было бы хуже, если бы забрали внаглую, когда только довелось ощутить. Тэхён руку тянет к очередной баночке, в которой хранятся травы от головной боли. Все чаще та преследует его, не дает сомкнуть и глаз, мешает здравому мышлению, притупляя все остальные чувства. Слишком встревожен и взволнован омега своей судьбой — оно и не удивительно, учитывая, что его бросили в море как слепого котенка. А ведь он не слеп и не глуп, быстро учится держаться на воде, не давая себя унести волнам. В постоянном напряжении — зато живой и здоровый. И за это благодарен одному монаху, находящемуся подле чуть ли не круглые сутки. Ни на шаг не отходит и тенью следует по пятам, даже когда в ссоре. Тэхён улыбается самому себе, думая об этом взъерошенном комке одинокой скорби. Все еще не знает, что делает Чонгука таким, какой он есть сейчас, но уже схватился за ниточку, ведущую к запутанному клубку. Вытягивает из альфы понемногу, а голод жадной до всего души этим не утолишь. Тэхён узнавать у кого-то другого не хочет, изначально понимая, что правды ему никто не скажет — постараются замарать чистую душу монаха. Чтобы сделать его в глазах принца недостойным отбросом. Напрягает всех их тандем — омега знает об это не понаслышке. Сам кидает больше поленьев в разгорающийся костер слухов вокруг них, откровенно наслаждается этим. Монах нравится ему — признается в этом самому себе, не скрывая. А стремится всему миру рассказать, ярко это демонстрирует. Этого всклокоченного перебитого черного ворона хочется пожалеть да приютить в сердце. Подлатать подстреленное кем-то нехорошим крыло, чтобы вновь парил в небе гордой величавой птицей. Однако Тэхён бы не отпустил его, чего таить. Чонгук от и до принадлежит ему, еще даже не догадываясь об этом. Знает в подкорке, но не осознает, прячется за своей затаенной болью. Купается в ней, обливаясь с головой. А мог бы купаться в любви и золоте — Тэхён бы все ему отдал, не пожалел. Не умеет по-другому людей к себе привлекать: лишь красотой и несметным богатством, будто ничего другого у него за душой нет. Ты бы кинулся так ко мне, если бы мне угрожала опасность, монах? Спросил, а ответа так и не последовало: разъехались по сторонам в долгом пути, так и не сойдясь. — Я тебя не звал, — медленно проговаривает, видя в отражении собственную погибель. — Уходи, — лицо монаха, искривленное и перекошенное, глядит со спины. Не кинулся. Вот и ответ. Он и есть опасность. — Что ты сделал, Тэхён? — разозленно и с нескрываемой болью в голосе. Его владелец переходит на личности, опуская формальность, не нужную никому. Они наедине — могут себе позволить совершать то, что хотят. — Что ты сделал? — Что?.. — резкий поворот лицом к лицу с нависающим над ним альфом. Страха нет — только непонимание происходящего. — Что ты сделал? Тэхён сжимается весь, сидя в собственном кресле, пока над ним стоит монах, полный ярого безумия. Повторяет одно и то же, будто омега способен прочесть все мысли и понять с полуслова. Он и способен, но не сейчас. Не тогда, когда Чонгук опирается на поручни по обеим сторонам, не давая совершить побег — сам, ведь, привык бежать от всего, еще не осознав, что принц совсем не такой. Будет стоять до конца на своем, даже находясь в такой ситуации. Отстаивать себя научился уже очень давно, сам себе стал Учителем, который был прежде у монаха. Дыхание опаляет кожу, и Тэхён завороженно смотрит в искаженное гневом лицо. В неведении каким-то таящим движением тянет руку, чтобы разгладить не идущие обычно спокойному альфе морщинки, но ту перехватывают, больно сжимая и уводя в сторону. Принц морщится, но не подает виду, что ему больно — скорее неприятно, что человек, ближе которого сейчас никого нет, позволяет себе такое. Так и застывают в мгновении: один, стоя над другим и пытаясь того задавить. Монах еще не познал простую истину: это принц будет давить всякого, кто пойдет против него. Не простит никому жестокую вольность — тем более тому, в ком разочаровался. Чонгук к этому близок. Тэхён уже разочаровал. — Я не понимаю, — сладкий дрожащий шепот прямо в губы. Поражен чистой яростью монаха, какой не видел никогда прежде — а видеть приходилось многое. Единственное, что знает: именно он послужил причиной ее появления. Возникла из ниоткуда, поглотила альфу, а принцу доставать это из него, выскабливать всеми способами. Тэхён делает вторую попытку прикоснуться к лицу, которую тут же пресекают на корню. Держит Чонгук хватку крепкую, чтобы не рыпался сильно, чтобы не сумел подкопать еще глубже, нежели уже добрался. А омега не сдается и вырывается, разжигая пламя внутри монаха еще сильнее. Пререкается и толкает того в грудь изо всех сил, отодвигая махину, призванную защищать, а не вредить, от себя. Чонгук, опешив, отходит назад, давая принцу возможность встать на ноги. Смотрят несколько секунд глаза в глаза, впервые находясь на одной ступени — равные друг другу по боли. — Что происходит? — из обороны омега переходит в наступление. — Объяснись сейчас же, — не может по-другому: звучит властно с целью приструнить зарвавшегося. Монах то сжимает руки в кулаки, то разжимает, шумно дыша. Готовится к очередному броску, не иначе. Ясный разум омрачен горечью обиды и болью скорби. В последний раз испытывал такое, когда словно безродную собаку его выкинули за пределы здания Суда, опозорив. В грязную землю — к ногам, которые этого не заслужили, замаравшись об оскорбляющий плевок. Тогда Чонгук стерпел, а после и сам пал на колени перед принцем, вверяя себя всего и свою жалкую жизнь тому, кто точно так же этого не заслужил. Как бы ни пытался, а внутрь не забрался — иначе не стоял бы сейчас монах перед ним, виня во всех грехах, совершенных другими. — Будто огнедышащий змей ты сжигаешь все вокруг себя! — надрывный вопль, заставивший содрогнуться омегу, обиженно распахнувшего глаза. — Не ведаешь, что творишь! Не все тебе дозволено, Тэхён! — с нажимом крича имя. — Ты остановишься когда-нибудь? — грудная клетка дрожит, не хватает ей воздуха. Слова льются раскаленной лавой, обжигающей горло. — Хоть кто-то способен тебя остановить? — Никто, — омега сам подходит ближе, не страшась. — Не нашелся такой, — весь в своей красе. Чонгук смеется. Нашелся же. Отворачивается, тыльной стороной ладони утирая колкие слезы, которые призваны не облегчить боль, а усугубить ее. Спину подставляет, будто не ловил уже острые кинжалы от того, кого решился подпустить впервые после потери семьи. Не понимает, зачем вообще пришел что-то выяснять у принца — это изначально было проигрышной идеей. Даже если тот и совершил с его семьей страшное — не сознается. Гордость не позволит признать собственную неправоту. Она им всем не позволяет, а грехи висят мечом над головами их совершивших. — Я не прощу тебя, — проговаривает альфа сквозь сдавливающие спазмы. — Их не простил, а тебя тем более. Тэхён замирает уязвленно. Чужая боль кислотой оседает на языке, вяжет рот, не позволяя вымолвить ни слова. Он много чего сделал: и хорошего, и плохого в своей жизни, но ничто из этого не было связано с монахом. Рука бы не поднялась совершить что-то неправильное по отношению к нему. Задеть, обидеть, показать свое «я» — это безусловно, но ничего более. Даже у принца есть границы, выстроенные собственным характером. Он не жесток со всеми, хоть и кажется таким. Не творит бесчинства, хотя может. Пользуется властью, следуя внутренним мотивам, но не поглощен ею. — Что я сделал, Чонгук? Что совершил? — в мгновение превращается в того мальчика, брошенного на погибель в неизвестное место к плохим людям. Мальчик, сулящий только смерть. Альфа прав — сжигает все и всех вокруг себя. Давит, даже не замечая этого. Оттого и живет горько, другим несчастья принося, а по-другому не может, не нашлось того, кто показал бы, как свою разрушающую ауру укротить, смягчить. Тэхён смотрит жалобно в отвернутую от него спину, думая о том, что вновь теряет верного себе человека, заслуживающего весь мир. Неприятно надрывается сердце, грозится выпасть из грудной клетки и убежать подальше от своего владельца, который так и не научился им пользоваться. — Пожалуйста… Делает последнюю попытку — тянет руку, чтобы удержать вольную птицу. Обещал же самому себе, что не отпустит и не даст уйти. Перешагнет через самого себя, а монах останется рядом всеми правдами и неправдами. Масляное касание холодит кожу в том месте, куда ложится дрожащая ладонь омеги. Чонгук вздрагивает, выходя из беспамятства, в которое ввел себя сам с легкой подачи людей, заслуживающих смерти куда больше, чем он сам. Куда больше, чем его семья: в меру строгая, но ласковая матушка и воплощение нежности Юми. Вспоминать о них не может без боли: отобрали все, кровинку родную не пощадили. Так жестоко, так несправедливо… а он ничего для них сделать не может, до сих пор не смог. Смелости не хватило вырвать глотки обидчикам прямо там — за праздничным столом. Будто что-то помешало, надломилось внутри, запрещая поднимать руку. Боги отвели, не давая брать еще один из бесчисленных грехов на душу, более тяжкий и жестокий. Монашеское учение проснулось не вовремя: Чонгук неожиданно понял, что сам не справится — не поквитается. Не забыл, не простил их всех, а в жизни появился человек, ради которого захотелось попытаться сохранить самого себя. Очиститься, чтобы пасть в руки грязного. — Моя мать и сестра, — собственный голос звучит фоном. — Что ты сделал с ними, мой принц? Почему ты позволил этому произойти? Альфа голову поворачивает вбок, искоса смотря слезящимися глазами, в которых виден целый мир. Раскрошенный в мелкие осколки былой любви. — Я ничего не делал… — принц знает только, что монах круглой сиротой остался без гроша за спиной. Тэхён обходит сгорбившуюся фигуру по кругу, ведет рукой ласкающим касанием, оставляющим болезненные отпечатки по темным одеждам. Словно синяки тяжелых ударов. Становится прямо, из-под прикрытых век зеленью туманящей глядит, тянет-утягивает за собой, чтобы монах глаз отвести не мог, чтобы слушал и внимал, чтобы успокаивалась раздраженная душа. — Я ничего не делал, ты слышишь? — повторяет изо всех сил. Ладонями обхватывает переполненное обидой лицо, заставляет впитывать каждое свое слово, сжимая щеки. — Ты мне веришь, Чонгук? И сами не заметили, как перешли из отношений принц-монах в Тэхён-Чонгук. Незримая грань пересекается сама собой, когда на кону стоит слишком многое. — Не верю. — Ты поверишь. Буду давить. Не умеет принимать отказов. — Не все в этом мире подчиняется тебе, мой принц, — дышит скоро-скоро, напряженно и устало. — Не все, — соглашается, вопреки самому себе. — Но хотеть чего-то большего — это же хорошо, да? — ласкает голос, пока омега приближает свое лицо к чужому родному. — Хорошо, монах? — Учитель говорил, что нужно почитать малое, — Чонгук вертит головой из стороны в сторону, не сдается настойчивым прикосновениям. — Что жажда моя приведет меня… — Ко мне, — лепечет, перебивая. К новой боли. — К тебе. Только через боль человек начинает понимать. — Весь путь к тебе лежит через страдания. Кажется, что все, что пережил монах, было лишь для того, чтобы он сейчас стоял перед принцем, нависая над ним. А по правде — валяясь в его ногах. — Что с тобой произошло? — Тэхён выдыхает слабо, собираясь с духом. Тянется, привставая на носочках, свою голову прикладывает ко лбу Чонгука. Водит носом по чужому, невесомым прикосновением маслится, прикрыв глаза. Рука зарывается в монашеских волосах, держа крепко, настойчиво. Такой правильный для них обоих момент, хоть и пришли к нему не так, как нужно. — Ты виновен в смерти моей семьи? — напрямую. Весь их первый важный разговор собран из обрывочных вопросов, на которые никто из них так и не дал ответа. Ни на один — ходят вокруг да около, не могут подобраться друг к другу. Все их отношения будто игра в кошки-мышки. — Нет. Альфа дергается, получая приглушенный шипящий звук на ухо, будто его укачивают, как расплакавшегося младенца. Слезы и правда идут, не прекращаясь. — Выплачь ее, — боль. — Пусть уйдет со слезами, — успокаивает Тэхён, нежась пальцами в волосах. — А ты уйдешь? — Беда моя в том, — тянет, баюкая. — Что сердце не может быть ни спокойным, ни сухим, когда я вижу тебя в таком состоянии, — признание в сокровенном. — Обливается кровью? — шепчет монах так задушенно, словно перекрыли воздух. — Скорбью, — молчит. — За тебя. Чонгук слабо кивает, все еще соприкасаясь лбами. Все произнесенные вслух слова разделены на двоих — расстояние между ними еще меньше, чем между их гордостью. Альфа не знает, каким образом у Тэхёна это получается. Так приручать. Шел к нему, думая разобраться во всем, а запутался еще больше: и в себе, и в нем. Не узнал главного, не выяснил сокровенное, а первичная злоба заменилась вторичным отрешением. Понял только одно: перед принцем ему не выстоять. Настолько сокрушающе действуют его выпущенные стрелами слова. Остается словить их всех, чтобы навылет вышли из ослабевшего тела, оставив раны. Залечатся те позже той же рукой, которая и нанесла — такова их суть. Монаха и принца. — Я посмотрю, — Тэхён не спрашивает, утверждает. Хочет своими глазами взглянуть на то, что так усердно пытался раскопать. Клад, сокрытый на дне монашеской души. Испещренная полосами ладонь настойчиво обхватывает кисть альфы, тянет в сторону постели. Чонгук не понимает, артачится. Вскоре сдается под настойчивым взглядом проникновенных огней. Те вспыхивают так ярко, как не должны у любого другого, обезоруживают. Воздействуют на всю внутреннюю сущность, подчиняют себе, умело убеждая. Иллюзорное влияние отдается болью в голове — монаху приходится проморгаться, прикрыть веки, чтобы ослабить крепкие тиски. Уже поздно — он давно пропал без права на спасение. — И ты тоже, — давит голос. — Тоже посмотришь. Прикосновение проникает куда-то на подкорку, Чонгук машет головой из стороны в сторону, сопротивляясь. Вырывает свою руку, но падает куда-то на самое дно — в омежью постель, принимающую в сладостные объятия. Тэхён толкает его изо всех сил, сам садится на край, не наглея еще больше. Одеяло небрежной кучей спадает на пол: жарко и без него. — Кто ты?.. Первый правильный вопрос, затерявшийся среди всех предыдущих. Все нутро монаха кричит о том, что происходящее с его физическим телом неподвластно никаким объяснениям. Настолько укрощать закаленную волю, выращенную в жестких условиях, под силу не каждому. Только тому, кто рос еще более безжалостно. Пальцы омеги щекочут кожу, пробегаются по шее вверх, скользят по очерченным скулам. Направляет внимание альфы на себя. На то, что может тому дать и с чем поделиться. Тэхён нависает над обезоруженным телом, склоняя голову вбок. Смотрит. Монаху кажется, что он вновь оказался в когда-то родном кедровом лесу. В том решающем утреннем часу, когда Учитель принес письмо, предвещающее скорую беду. Воздух был свежим, приятным, ласково холодил кожу. Потом обернулся удушающим туманом — уходить из места, в котором оставил все, было больно. Настоятель тогда сказал: — Вижу зелень. И она есть сейчас. — Темный глубокий лес. И он глядит на альфу проникновенно, зазывает к себе. Учитель твердил: — Ты заблудишься в нем. Уже. Уже заблудился. — И захочешь остаться. Ко лбу прикасаются сухие губы, замирают на мгновение. Останется. Он останется. Монах шепчет завороженно: — Ты… чаровник. Это омега. Мальчик, обладающий зеленой аурой. И оба окунаются в воспоминания о том, что пережили по отдельности. Делятся, чтобы дальше пройти этот путь вместе и до самого конца. По-другому им уже никак. Судьба-хозяйка вмешалась в их жизни, потому что поодиночке перебили бы себя и принц, и монах. Тэхён видит все, чего не знал прежде. Это знание топит его с головой, унося сильным потоком. Хрупкость и не щадящая сестринская нежность, посвященная каждому, кого любит. Строгий отцовский надзор, ушедший восвояси и не обещающий вернуться. Игривость и стойкость матушки, возложившей на себя то, что не каждый сможет и потянет. Учитель, сеящий зерно монашеского учения. Безмерная благодарность и уважение к тому, что дал Храм. Скупое прощание с ним и долгие сожаления о том, что не остался в нем навсегда. Первые опасения материнским посланием. Внутренняя тревога от встречи с родными. Яблоневый сад, цветущий и благоухающий. Радость, поселившаяся в сердце при виде сестры. Теплые семейные вечера. Звон посуды, льющиеся рекой яства. Лошади, мерный хруст сена и переговоры конюхов. Старый дуб, посаженный отцовской рукой. Сомнения в правильности принятых решений. Кривые масочные лица, сыплющие угрозами. Смерть, следующая за ними по пятам. Обвинение принца. Золотые монеты, документы, счета. Ферма. Разрозненность, вызванная неодобренным браком. Опущенные глаза сестры. Маленький огонек, появляющийся в них при виде брата. Обида из-за недоверия родного человека. Матушка, умоляющая остаться. Встреча с будущим родственником, который позже возьмет на себя тяготы фермерской жизни. Взволнованная Искра. Буревестник, бегущий от чего-то плохого. Запах крови. Тянущий и отвратительно оседающий вязью на языке. Мертвые тела скакунов. Дрожь. Паника, захлестывающая сознание. Приоткрытая дверь в материнский кабинет. Безжизненные глаза женщины, подарившей куда больше жизни. Первые слезы, первый плач. Холодные объятия смерти. Сестра. Где она? Метание из стороны в сторону. Слабый голосок, зовущий в последний раз. Белое невинное платье. Тише, милая, тише. Неизбежная неотвратимость. Мелкие поцелуи на костяшках ласковых рук. Холод кожи. Спутавшиеся черные кудри. Последний шепот на ухо. Спасительная молитва для ушедшей и оставшегося. Бурное течение пленяющей горечи. Как ни старайся, когда больно — оно, ведь, болит. Тэхён выныривает из водоворота, судорожно дыша. Не выдержал, не досмотрел до конца. Оно ему и не надо больше. Настоящий тонущий здесь явно не он. Трясущимися руками гладит напряженные скулы монаха, очерчивает щеки. Дарит ту нежность, какой никогда у него не было, но какую увидел в тяжелых воспоминаниях. Повторяет ее, обезоруживает теплотой своих касаний. Шумно дышит, всхлипывает, не таясь. Так много всего чувствует — захлебнется. — Почему так больно? Монашеская рука ложится на затылок, вызывая трепет где-то внутри, и давит, заставляя все отдающее болью тело склониться к своему хозяину. Тэхён приникает, нависает сверху, зарываясь лицом в плече. Носом ведет по обнаженной шее. Чонгук перебирает черные завитые локоны, похожие на сестринские. Сам ничего не чувствует, будто отпустило разом. Сердце не стремится ускорить свой ритм, настраивается на правильный лад. Застывшее лицо не выражает ничего, кроме безмятежности. Душа до тревожного спокойна, лишили ее всего, что было раньше. Бездумно движутся пальцы в омежьих волосах, размеренно разделяя запутавшиеся прядки. Взгляд устремлен наверх. Блестят висящие на каменном потолке свечи. Горят себе, освещая темную комнату. Трещат поленья в разгоревшемся камине. Воздух стоит недвижимо. Тишина застревает в покоях, выделенных принцу. Тэхён поднимается на локтях. Исказившееся знакомой болью лицо нависает над монахом. Уставшее, изможденное. Влажные ручейки слез, принадлежащих другому, скатываются по раскрасневшимся щекам. Почему плачет? За что горюет? — Я не знал, не знал, — повторяет в бреду принц. — Прости, я не знал, мне так жаль, — жмурится, громко всхлипывает, что слов почти не разобрать. — Поверь, это не я. Все это — не я. Ты веришь? Просит поверить, когда недавно приказывал. — Чонгук, — вновь зовет. Никто до него не произносил имя так проникновенно. Одним этим и может управлять скупой монашеской душой. — Ты веришь? Отрешенные глаза смотрят в ответ. Пытаются понять, почему затаенная в них боль отражается в зеленых огоньках. — Ты плачешь, — утверждает альфа, но у самого вопросительные нотки проскальзывают. — Почему? Тэхён мотает головой из стороны в сторону, отказываясь что-либо говорить. Как маленький лезет обниматься, карабкается на грузное тело и лицо прячет в изгибе шеи. Руки монаха ложатся сверху, впервые грея своим теплом, скопленным за долгое время одинокой скорби. Гладят неумело, но пытаются научиться, отзываясь чутко. Единение вызывает привязанность, которой раньше не было. Пережиток прошлого разделен на двоих, будто прошли его вместе, не оступаясь и не противясь. Судьба-хозяйка поигралась со своими излюбленными детьми. Принц отстраняется слегка, поднимая голову. Влажные из-за слез губы ложатся на чужие, даря первый чувственный поцелуй. Чонгук прикрывает веки. Спокойствие, которое он искал так долго, наконец-то нашло его, самостоятельно ворвавшись в жизнь. Его скорбь наконец-то закончилась.

ххх

Сон, поглотивший после резкой встряски, не желает отпускать. Впервые за долгое-долгое время альфа впал в приятное незабытье, отпустив все тревоги и горечь. Монашеская выдержка вернулась ясностью разума. Отпустили все обиды, однако оставили тяжелый осадок в душе, от которого не избавиться никак. Чонгук не простил и не смирился, но уверовал в то, что кара сама найдет совершивших грехи. Месть осталась позади — не его рука будет решать чужую участь. Не ему расправляться с обидчиками, не ему терять себя в этой войне за справедливость. Он не струсил, всего лишь отступил, чтобы дать времени решить все за него. Такова была чудесная сила Тэхёна, убеждающая и подчиняющая, альфа на своей шкуре ощутил ее потенциал. Догадывался давно, что с принцем что-то не так, но был ослеплен собственным «я», чтобы видеть дальше своего носа. А Тэхён по крошке оставлял послания, игрался с чужой невнимательностью, прежде чем окончательно раскрыть свою главную тайну, обезоружив самого себя перед монахом. Знание — сила, и вряд ли теперь найдется столь действенная управа на Чонгука, который начнет чутко следить за тем, чтобы не попадать под омежье влияние. Думает, что ему удастся противостоять. Ночью не смог, когда взволнованный принц подскочил, избавившись от крепких объятий, и начал метаться по покоям, перебирая что-то в сундуках, стоящих у стен. В них хранились и одежды, и личные вещи, и документы, необходимые для похода. Никто, кроме самого принца и Кианга, не имел к ним доступа. Искал омега долго, разбросал все по полу, что потом убирать пришлось еще долгое время, которое должно было уйти на сон. Бегал туда-сюда, приговаривая: — Докажу тебе… И правда доказал, передав в руки исписанные кропотливым почерком бумаги. Чонгук прошелся по ним мельком, сидя под испытующим взглядом Тэхёна, который нервно перебирал пальцами и тыкал в те места, на которые стоило обратить внимание. Все честно: лошади для армии были куплены у одного разводчика. Подписи, печати с обеих сторон — не придраться. Имена, породы, даже нумерация. По цене, альфа отметил, намного дешевле, нежели была готова отдать его матушка, так что выбор был очевиден. Зачем так тратиться на проигрышную войну? Нашелся вариант выгоднее. — Я разговаривал с твоей матушкой, — признался принц в сокровенном, словив удивленный взгляд напротив. — Киу, да? — быстрый кивок. — Мы не сошлись, торговаться никто не желал, и я уехал. На этом все. Мне нужно было срочно что-то придумать, поэтому я списался со знакомым фермером, который и продал мне лошадей. Можешь проверить — они все казенные. — Не все, — Чонгук замотал головой в отрицании. — Я видел несколько, принадлежащих нам. — Я не знал… — Теперь знаешь. Принц-то теперь все-все знает. И про то, как его обвели вокруг носа его же собственные люди, и про то, как жестоко расправились с семьей Чонов, и даже про то, какие махинации провели с выкраденными лошадями, лишь бы получить с них побольше выручки в обход закона. Глупцы: и Тэхён, и Чонгук, позволившие этому произойти, потому что гордыня, одолев, застилала глаза. Избавились от нее, а как расправляться с последствиями — оба не знают. Вечерняя встряска всколыхнула внутри что-то такое, что заставило усомниться в собственной непревзойденности. Всегда найдется рыба покрупнее: хищная и способная поглотить. И у самых сильных найдется поблизости тот, кто окажется сильнее. Просто потому, что в нужный момент он сумел чужую силу превратить в слабость, умело используя. Попались и монах, и принц на крючок, а теперь трепыхаются в воде, пытаясь освободиться. Здесь по уму надо действовать, не рубить сгоряча, как делал это поначалу Чонгук. Только альфу отпустило уже, а Тэхён слишком далек от этого: наоборот, входит в азарт, сулящий всем только беды и смерть. Кто-кто, а он не простит такое. За Чонгука — не простит. — Монах, — сильная тряска. — Монах, — громкий голос прямо над ухом. — Проснитесь! Очень важно! Альфа еле разлепляет глаза, утомленный событиями прошлой ночи. Поспал всего-ничего, тело привыкло к такому, а вот душе надо отдохнуть побольше, чтобы справиться с пережитым. Лишили и этого. — Что такое? Видит перед собой склонившуюся служанку Тэхёна. Ведет рукой по постели, где спал вместе с ним омега, но никого не находит. Холодная простынь — принц уже давно на ногах. Это заставляет и самого Чонгука подскочить, не ожидавшего, что его снова так оставят, когда он сопровождать должен тенью и следить за безопасностью. — Где принц? — в голосе слышна тревога, не скрываемая ничем. Не обращая внимания на что-то лепечущую служанку, альфа поднимается с роскошной кровати, в которой ночь провел, и на скорую руку приводит себя в приемлемый вид: заправляет рубаху в штаны, разглаживает складки висевшего на спинке стула плаща, и взглядом ищет оставленные еще на пороге сапоги. Те вымазаны в грязной земле, но времени их чистить нет. Не стал бы его кто-то будить просто так, без надобности, а тем более, сама служанка принца, которая и лишнее движение в сторону монаха боится сделать. — Что с принцем? Отвечай, ну же! — поднимает на нее голос, чуть ли не рычит. В душе корит себя за излишнюю грубость, но сейчас не до этого. — Казнь, — по слову приходится выдавливать из опешившей девушки. — Принц готовит казнь. Чонгук застывает на секунду. Тело перестает слушаться своего хозяина, настолько тот растерян. Глаза в неверии расширяются. Разум отказывается принимать за правду услышанное. — Кого? — Их трое, — служанка нервно поджимает кулачки. — Нам пока неизвестно, кто именно, но, Чонгук… — распрямляет их, вытирая влажные ладошки о подол рабочего платья. — Мы все боимся. Монах, еще совсем недавно желающий смерти всем обидчикам, понимает, что это — катастрофа. Одно дело, если бы судили его за свершенную месть, но принц… нельзя тому. Опасно. Панику поднимать в военных рядах, рисковать всем, лишая жизни представителей верхушки, на которых держится порядок. Какими бы они ни были, а воины все еще продолжают поход и их усилиями и слаженной работой. Даже Чонгук это осознавал, оттого и тянул с расправой, но Тэхён, он, как всегда, руководствуется лишь чувствами, переполняющими чашу. Холодный разум оставил свой покой. Для омеги стало потрясением все случившееся. Это знания, с которыми не следовало делиться, а принц, ведь, и сам забрал их, не спрашивая. — Остановите его, — просит тоненький девичий голосок. Чонгуку нужно вмешаться, чтобы не дать совершить ошибку. Это его наболевшее, и Тэхён к этому никак не может быть причастен. Не его дело, не его обязанность, не его право лишать жизней за те, которые забрали у монаха. Еще недавно тот сам угрожал обидчикам, чтобы сейчас нестись по каменным коридорам, желая их спасти. У Судьбы жестокое чувство юмора. Ее шутки вызывают лишь приступы ужасающего смеха. Альфу, стремительно пересекающего залы замка, провожают взволнованными и еще сонными взглядами. Шепот слышится из каждой щели, все обсуждают неожиданные, никем не предвиденные решения принца. Всех воинов это взбудоражило: как же так, казнь главенствующих лиц во время похода — это необъяснимо и возмутительно. Новости расходятся быстро: кто-то где-то услышал, у кого-то спросил, кого-то не досчитались. Слухи еще быстрее, очевидцы видели, как из кроватей вытягивали виновных, за шкирку верные принцу люди тащили будущих смертников, чтобы приговор ожидали в темницах, предусмотренных в замке. Никто не принялся их защищать и бросаться на огонь, просто-напросто не осознали еще, кого и за что судят. Трибунал ли это или принц действует из собственных прихотей. Солнце не успело взойти — а Тэхён уже все решил, никого не спросив, как делает это всегда. Властные люди очень страшны, особенно когда эту власть используют, ничего не боясь. Чонгук выбегает в сад, издалека видя, что уже успели установить эшафот. Деревянный помост не стойкий и сделанный на скорую руку: видно, что торопились исполнить приказ принца, который, по всей видимости, совсем выжил из ума, раз важными жизнями разбрасывается направо и налево. Не воспротивились, не перечили, не желая попасть под горячую руку. Альфа уже наслышан, насколько Тэхён перестал владеть собой. Омега находится в самом углу огражденного стенами замка сада, скрытый редкими деревьями. Встал так, чтобы обзор был хороший, а самого никто не видел и не донимал. У Чонгука уже чуйка внутренняя на его присутствие: цепляет зеленые огни, еще даже не видя их. Подлетает к ним, но Тэхён не удивлен его появлением. Лишь вскидывает леденящий душу расчетливый взгляд, на кромке которого покоится ужасающая жестокость. Проявляется та в самых крайних случаях. Монах удивлен, что именно он оказался этим самым случаем. — Отмени приказ, Тэхён, — гаркает ворон, на плечи крылья кладет, сжимая. — Оно того не стоит. — Отвернись, — мертвенным спокойствием отвечает омега, вскидывая подбородок, чтобы в ясные глаза монаха взглянуть. — Если не хочешь смотреть. Чонгук встряхивает его, позволяя себе лишнее. Тэхён позволяет ему себя. Не противится грубым рукам, хозяин которых вскоре найдет успокоение. Не понимает принц, что не месть уже нужна монашеской душе, а один мальчик, обладающий зеленой аурой. В нем и смерть, и спокойствие слились воедино, связаны неразрывно. — Не думаешь о воинах, так подумай о себе, — все еще пытается убедить Чонгук. Сложно вытравить из человека жестокость, та взрощена годами нелюбви. — Командующий Чжоу и Император сокрушат тебя за это. — Я жив только благодаря тому, что думаю о себе, Чонгук, — проговаривает принц несокрушимо. — Всегда о себе, — замолкает на мгновение. — Теперь еще и о тебе. — Я не прошу о жалости, — монах пропускает сказанное мимо ушей. Притворяется, что не услышал, а на самом деле впервые в жизни боится. Страшно это, когда такой человек, как Тэхён, начинает думать о тебе. — Я мщу за тебя! — поднимает голос, загораясь зеленым пламенем, сжигающим все на своем пути и не щадящим никого. Только монах может направить огненный поток в нужную сторону, да только наоборот — сбивает его с пути. — Мне это не нужно, Тэхён! — злостный выдох. Не нужно, совсем не нужно. И матушка с Юми хотели бы совсем не этого. Унеслись бурным течением, растворились в жизни, но никогда бы не пожелали вреда своим обидчикам. Чонгук искренне уверовал в то, что кара, откуда-то свыше, настигнет заслуживающих ее. А ею оказался Тэхён — ему бы самому стать ее жертвой, а не олицетворением. — Пойдешь против меня? — ледяным тоном спрашивает принц, дергая плечами. Руки монаха сами собой опускаются, предоставляя мнимую свободу. Не деться этим двоим друг от друга уже никуда, так было предначертано. — Против всего мира пойду, если тебе будет угрожать опасность, — тщетные обещания, а принц смотрит проникновенно и преданно. Потому что сам предан каждой частичкой своего тела. — И против тебя, — зеленые глаза сужаются, — если и ты будешь представлять угрозу. — Я мог бы казнить тебя за такое, — кидает в пустоту омега, словно обиженный жизнью ребенок. Жизни для него, как игрушки, раз разбрасывается ими так. — Прибереги места на эшафот, — обезоруживает Чонгук. — За такое и ты там можешь вскоре оказаться. Тэхён толкает его в грудь уязвленно. В глубине души понимает, что монах прав, но делает все это, в первую очередь, для него. И, конечно, для самого себя — давно хотел избавиться от Кианга, прицепом взяв и его прихвостней. Чужая боль только подсобила вынесенному приговору, подбила на решительные действия, которые ранее опасался совершать. Знает, что последствия после этого будут ужасающими, но надеется на защиту от одного грузного альфы, который личным стражем служит. Если не он, то Тэхёну вновь придется самому спасаться: такое наверху ему не простят. Император по головке не погладит, Чжоу захочет наказать за своевольность. — Начинайте! — властным голосом кричит принц, чтобы слышали все вокруг. Кара и месть слились воедино в одиноком омеге. Воины бегут в темницы, чтобы вытащить на свет приговоренных, а народ понемногу начинает собираться в округе. Всем интересно посмотреть на кровавое представление, проведенное без Суда и следствия. Омеге было достаточно лишь слов монаха, чтобы начать лишать за него жизней. Поверил именно его версии, а что, если правда совсем другая? Что, если Суд был прав, и семью Чонгука действительно перебили вражеские лазутчики? А итог один: зарвавшихся глупцов рано или поздно все равно надо было повесить. Наказать за другие проступки и устрашить тех, кто захочет пойти по стопам. Кианга, Хараса и Фенга, облаченных в одни только длинные белые рубахи, выводят под руки несколько воинов. Чонгук не может на это смотреть: на лица с отпечатком смерти, которые оставил совсем не принц, а он сам. Бежит альфа, чтобы встать позади эшафота, а Тэхён и не противится этому, лишь долгим взглядом провожает спешащую спину, переводит его на злых смертников. Пресловутая гордость мешает монаху и вовсе покинуть место казни. Все это затевалось из-за него и по его желанию. Боги свидетели, он — причина происходящего безрассудства, которое повлечет за собой еще больше смертей. Если не его собственную. А принца не переубедить: переполнены выделяющейся за края злобой его зеленые глаза. Забрал ту у Чонгука, который жил с ней в смирении. А Тэхён не такой — не стал терпеть. Возжелал освободить и себя, и монаха от того, что тяготило долго. Лучше обрубить разом, чтобы не мучиться понапрасну. В жизни и так слишком много переживаний и несправедливости. Преступников заводят на деревянный постамент, выставляя на обозрение. Под ногами у них плита, готовая рухнуть в любой момент, а шея вдета в петлю, сооруженную из крепких веревок. Переломит та шею за раз, жестоким хрустом прерывая смертельную тишину. У Чонгука дыхание спирает и сердце ходит ходуном, шумно отбивая свой ритм. Кожа покрывается красными пятнами из-за волнения. Один принц стоит в том же углу спокойно, на белом лице выделяются лишь безжалостные глаза, утягивающие в темный глубокий лес. Лесная дриада превращается в злобную ведьму. — Вы обвиняетесь, — громогласно объявляет Тэхён, привлекая все внимание к себе. — В смерти двух невинных людей, — рокот толпы проходится тревогой. — Чон Киу и Чон Юми, которые являлись владелицами конной фермы. Чон? Все шепчутся, ведь знают, что в их рядах затесался один Чон — монах, немо и слепо наблюдающий за происходящим. — А так же вы обвиняетесь в краже и перепродаже лошадей, разорении фермы, личной собственности безжалостно убитых, — подчеркивает голосом, — и в подкупе представителей закона, — продолжает омега, питаясь злорадством. На лицах смертников, не произнесших еще ни слова, кроются разные выражения. Чистый испуг и страх у Хараса и Фенга, которые не представляли никакой ценности и не ожидали расплаты за свои преступления. Чистая ярость у Кианга, ради которого принц и затеял опасную игру. Нужно иметь столько силы, чтобы убить собственного укротителя, сколько не снилось никому. — Однако, — выдерживает паузу принц. Еще не закончилось, даже не начиналось. — Учитывая условия похода и быстроту следствия, мною было принято решение, — заливает ласточкой, пагубно смеясь. — Лишить жизни только двоих. Ведь у моего стража, — все взгляды обращены к Чонгуку, который еле сдерживает себя от того, чтобы прервать этот страшный триумф. — Отобрали именно две. С ума сошел принц, слишком пресытился, углубился во власть, которую должен был сдерживать. Сейчас ничем не отличается от приговоренных, разве что руководствуется своим понятием справедливости — и то расплывчато. Играется, и эту игру в месть переводит, призванную защитить монаха. — И кому же Вы решили даровать свою милость, мой принц? — раздается голос из толпы. Тэхён кривит губами, ликуя. — На все воля Судьбы, — ошарашивает всех заявленным. — Даже я не знаю, какой из люков неисправен. И это правда: подговорил все сделать так, чтобы один из механизмов не сработал, и приговоренный остался жив. Рискует омега, особенно если удача посопутствует Киангу, который, даже стоя в петле, продолжает точить зуб на чаровника. Не искоренить эту ненависть — мог бы, уже давно убил Тэхёна прямо во сне, чтоб не сопротивлялся. Да только по рукам и ногам был связан приказом Императора и знатной кровью, что течет в жилах горе-принца. Раньше это бы бывшего укротителя ничуть не остановило, но после позорного исключения из Ордена все пошло прахом: и надежды, и чаяния на лучшую жизнь, и желание богатства. От безысходности откликнулся он на зов Императора, пришел к тому, грозясь решить проблему, появившуюся в чреве его супруги Императрицы, но она бы не пережила тяжелого вмешательства. Оттого и появился на свет ребенок, который через несколько десятков лет положил бы конец его жалкому существованию. Еще впервые увидя принца в колыбели, Кианг понял, что это — его собственная погибель. Малыш, до того милый и очаровательный, забавно куксился, вел носиком маленьким: безвинная нежность. А стоило тому раскрыть глазки-пуговки, и все со страшными возгласами от него отскочили. Кианг остался стоять на месте: не довелось ему за годы служения в Ордене увидеть еще совсем крохотного чаровника. Обычно избавлялся он от них в сознательном возрасте, когда те уже начинали представлять собой опасность, до этого живя обычными людьми. А тут сразу ярко-зеленые огоньки, не поддающиеся никакому контролю. Император взвыл от ужаса, боялся власть свою потерять, ведь простой люд бы не понял, как в такой могущественной и чистокровной семье появился омега-чаровник. Славный мальчик с бесславной судьбой. Приняли решение моментально: оградить, отстранить и никогда не допускать к власти. Не показывать никому, держать взаперти, чтобы и духу не казал. Взрастить на погибель, когда в Империю нагрянут тяжелые времена. Жестокую участь знатный род уготовил своему потомку, да только нравы и порядки их сильнее, как и страх, бьющийся в сердце. Тэхёна вообще не должно было существовать, но случилось то, что случилось. Кианг был приставлен сразу же и на пожизненный срок, чтобы сдерживать в узде проявляющиеся чаровничьи силы. Платили ему за это с излишком, чтобы покрывал молчание. Но все равно мало для его бездонной жажды наживы. Мальчика растили на убой, оградили от печальной матери, лишили сердобольных нянечек, однако не скупились на образование и учителей, чтобы разумным был и не смел против неоспоримой императорской власти идти. Знания давали ему ограниченные и скупые, лишь бы два слова мог связать. А под покровом ночи, пока все спят, каждый раз к нему пробиралась невиданная женщина, обучая всему тому, что сама знала. Делилась с принцем россказнями, показывала чудеса магии, предсказывала будущее, дарила мудрость. Кианг пропускал мимо ушей разговоры маленького омеги о ней, пока не стало слишком поздно. Тот еще по детской глупости делился пережитым, ведь видел в жестоком альфе свой идеал, не догадываясь, что не от большой любви тот находился подле. Императорские монеты играли куда большую роль. Когда догадался — было уже также поздно. Пророчицу ни под силу было никому поймать, Император рвал и метал, паникуя, что долгие годы воспитания послушного чаровника пошли впустую. Было принято единственное, как им казалось тогда, решение: отправить Тэхёна через далекие границы в омежий Храм — первый и невиданный никем после. Их культура запрещала омегам изучать монашеские премудрости, однако и этот Храм был непростым, принимая в себя всех обездоленных чаровников. Что с ними там делали — не было известно никому. Уже позже, годы спустя, принц вернется оттуда совсем другим человеком: таким, каким видят его сейчас и с чьими решениями считается каждый. Кианг был в бешенстве: знал бы его бывший Орден о существовании такого места, и от него бы камня на камень не оставили бы. Однако еще больше он боялся за собственную участь: он не справился, когда позволил принцу и проклятой пророчице вершить дела за его спиной. Император полыхал справедливой яростью. Следующий приказ был точен и ясен: избавиться от женщины, несущей опасность всей верхушке власти. Да вот только та была неуловимой, день со днем не сыщешь. Пряталась, меняя лица и имена, прекрасно знала, кто и зачем ведет за ней охоту. Умело играла и манипулировала. Если бы могла — забрала бы с собой принца, но и ее силы были ограничены. Боги ведали только, где в тот момент находился Тэхён, сломанный и обездоленный. Оставила она его чистым мальчиком, чтобы позже увидеть оскверненным. Понимала, что так и будет, что отправить к нему нужно ходячий алтарь — личный и неприкосновенный. Созданный только для одного чаровника, чтобы лучше тот стал. Кианг, ничего не добившись от пророчицы, вернулся в императорские владения вслед за принцем, чтобы стать его злостной тенью и главным раздражителем. Мальчик вырос — не осталось ничего от обожания и детской непосредственности. Ходил грозой по коридорам, вмешивался во все дела, ничего не боясь. Управы на него не было, но Кианг в своих путешествиях все же нашел лазейку, чтобы Тэхёна присмирять. Древний прием, от которого у чаровника все поджилки тряслись в страхе. Простой жест, который внутри вызывал уничтожающую лавину. Если бы Орден знал о таком, давно бы эту мерзость всю перебил, ведь руки — их слабое место. Как глаза — сильное. Лишить и одного, и другого, и омега уже не будет представлять собой опасность, лишь продолжит влачить жалкое существование с дозволения вышестоящих. Да вот только сам принц такое терпеть не стал. Не на того напали — не того решили устранить. Как итог: шрам, оставленный чаровничьей жестокой рукой, и несколько недель, проведенные в беспамятстве в лазарете. Кианг содрогался от боли и сыпал проклятиями. Омега глумился. Убили все хорошее еще в ребенке, а, ведь, даже укротитель не был на такое способен. Подсобил, конечно, когда отталкивал маленького чаровника от себя, но это было даже тому на благо. Ведь сейчас именно он безжалостно выносил приказ человеку, для которого стал личным палачом, еще лежа в колыбели. — У вас есть право на последние слова и личные желания. Обещаю, что все из того, что вы попросите, будет исполнено, — заверяет Тэхён, взглядом обводя стоящих в петле смертников. Харас лепечет что-то о семье, в слезах задыхаясь. Думал бы о своих родных раньше, прежде чем такое беспощадно с семьей монаха совершать. Фенг хранит скупое молчание, не желая терять гордость, которая, оказывается, у него все же есть. Все понимают — это фарс и цирк, принц просто избавляется от неугодных. Всю жизнь совершались жестокие поборы и кражи, взятки от вышестоящих чинов, и никому и дела до этого не было. Монах не первый и не последний — такова суровая правда их Империи. Кто выгрыз себе дорогу наверх, уже никогда не сможет упасть вниз, что бы ни сделал. А Тэхён ломает эти устои, идя на поводу скопленных нежности-жестокости. Нежность, потому что именно ее к Чонгуку испытывает. Жестокость, потому что не простил ни свои, ни его обиды. Да и не простит. Звенит тревожная тишина, когда очередь добирается до Кианга. Спина у того прямая, а подбородок, под которым веревка собрана, вскинут высоко, чтобы на принца издалека смотреть. Снова борются они оба за что-то, как когда-то в шатре, но в этот раз Тэхён без особых усилий одерживает победу. Они поменялись местами: злой мальчик и несчастный укротитель. А когда-то было наоборот. — Я знал Вас еще с колыбели, мой принц, — грозно звучит голос Кианга, измученного тяжелой ночью и не менее тяжелой жизнью. — И будь проклят тот день, когда я последовал приказу Императора и позволил Вам появиться на свет. — Говори, — Тэхён не ведет и бровью, сложив руки у груди. Глаза опасно мигают зеленью, предрекающей смерть. Несчастный мальчик. — Уже позабыл, почему тебя держали как псину в клетке, почему растили на убой? — мертвенная тишина озирается вокруг. Кианг распаляется с чужого дозволения. — Ты жаждал мести? — Все еще жажду, — отвечает ему принц. Воины заходятся волнением и скорыми перешептываниями, не до конца понимая, что происходит и какие тайны перед ними всеми собираются открыть. Толпа — это самое страшное, что может быть. Когда толпа вооружена и подвержена панике — быть беде. — Жаждешь, как же, — цокает Кианг. Деревянный люк под ним опасливо скрипит, не выдерживая тяжести не тела — притязаний его хозяина. — Запомни: со дня, когда ты появился на свет и до дня, пока ты за это не расплатишься, для тебя ничего не будет кончено, — предсказание самого укротителя, стоящего на самом краю, отдается тупой болью в затылке омеги. — Ты будешь двигаться дальше: до смерти и даже после нее. Такова судьба таких отродий, как ты… — Тэхён сжимает кулаки, злясь. — Всех вас ждет одна участь… — сыпет предвещанием. — Не найти любви и спокойствия омегам, рожденным ошибкой нашей великой природы. Все чар- Злой укротитель. На полуслове слышится ужасный хруст. Как и говорилось: поменялись они местами с принцем. Тэхён дышит шумно, вводит в ужас одним своим видом. Монах следит за ним издалека, ловит его раскаленный зеленый взгляд, направленный в никуда. Без слов просит успокоиться и не кликать еще большую беду на их головы. Вспышка гнева снесла ясность разума, вызванная словами Кианга. Секунда решила все. Все слышали то, что произнес их главный полководец на последнем издыхании, однако самого главного разоблачения тот не сказал. Не успел — Тэхён не позволил, заботясь о собственной безопасности. Нельзя допустить, чтобы кто-то еще прознал о том, что всеми обожаемый принц — жалкий чаровник, разрушающий мир. И не докажешь всем, что зла нести не хочешь, просто злом ты был рожден. И не объяснишь, что не родился таким, а стал, потому что с человеческой беспощадностью столкнулся. Вся жестокость Тэхёна исходит от того, что его недолюбили. Твердолобые воины такого не поймут и не приемлют, разом расправятся с тем, от чего опасностью для них всех веет. И на звания, чины и знатный род не посмотрят. Толпа страшна бунтом, который может грянуть внезапно и без предупреждения. Избежал омега страшного, вмиг обрубив жизнь своего укротителя. Сломалась под ним деревянная плита, позволяя шее вцепиться в опоясывающую веревку. Случайность? Действие безумной силы. Не медля, Тэхён вскидывает рукой, продолжая казнь. Два других люка открываются, механизмы у них работают слаженно. Тела корчатся страшно, навевая ужас на тех, кто на них смотрит. Глупо висят после на петлях — никому не нужные и в будущем оставленные в крепости в назидание другим. Все заканчивается за секунды: так легко, оказывается, лишить кого-то жизни. Принц ненароком усмехается. Кианг даже здесь был удачливым ублюдком. По всем законам должен был выжить, раз таковы правила — забрать лишь две жизни, в обмен на Юми и Киу. Третью забрали по случайности: за изломанную Чонгука. Тот ловит омегу, уже спешащего скрыться в своих покоях. Бежит за ним по пятам, чтобы нагнать и не дать совершить еще больше глупостей сгоряча. — Ты успокоился? — спрашивает, крепко держа за локоть. — Нет ничего в этом мире, что принесет мне спокойствие. Принц вырывается, захлопывая дверь. Монах остается один в коридоре, шумно дыша. Стучит кулаком о запертую деревянную поверхность, прекрасно зная, что его там слышат. Не пускают вслед за собой, потому что знают — натворили за один миг многое, что обернется чем-то худшим. Придется справляться вдвоем: и монаху, и принцу вместе, потому что сами заварили эту кашу. Их месть придет местью им. А пока Чонгук говорит: — Спасибо. Которое режет остро по телу и душе. Матушка и Юми могут спать теперь покойно, отомщенные не рукой их кровинушки, но рукой того, кто способен заменить собой всех. Никого у монаха не осталось больше, кроме Тэхёна, оттого и держится за него крепко. Осудит, но простит ему любую ошибку. Сам себя корит за эту взявшуюся из ниоткуда слабость, а справиться с этим не может. Не ему в их покореженной паре быть сильным. Это участь другого — маленького нежного зеленоглазого мальчика. Жестокого, властного и непримиримого принца.

ххх

Следующим утром приходит новость: через неделю в крепость прибывает командующий Чжоу. Разбираться с одним несносным чаровником. Когда служанка приносит эту весть, распечатав письмо, Тэхён находится за своим столом, переписывая бумаги, пока Чонгук сидит в его постели, немо наблюдая за дергающимися пальцами, в которые вложено перо. То падает к полу, бесшумно ударяясь о каменное покрытие. Не видно ни испуга, ни волнения на лицах — лишь пустое смирение с тем, что неминуемо грядет. Переглядываются принц и монах косыми взглядами, и омега кривит губы в слабой усталой улыбке. Чонгук прикрывает глаза. Они справятся. Вместе — раздельно им больше нельзя.