Ты стал моим смыслом в этой бездне.

Мерзость

Город пах гарью, мокрым асфальтом и уставшими людьми. Ветер таскал по пустой улице обрывки газет и тишину, слишком плотную для спального района. Где-то за домами глухо хлопнула дверь — нервно, как выстрел. Киллер стоял у подъезда, прислонившись к облупленной стене, и курил — медленно, сдержанно, чтобы не дрожали пальцы. За спиной — девятиэтажка с прогнившими лифтами и окнами, в которых редко горел свет. Перед ним — дорога, ведущая обратно туда, где он поклялся больше не появляться. Хищная улыбка растянулась на лице. Ловкими движениями рука крутила нож, иногда лезвием задевала чёрные перчатки без пальцев. Он вернулся. Не потому, что хотел — потому что вариантов не осталось. Деньги закончились, прошлое догнало, и теперь каждый шаг был похож на удушливое дежа-вю. Он знал, кого встретит за этим порогом. И знал, что разговор не закончится словами. Жажда крови бурлила внутри, вызывала ломки похуже наркотиков, кое сломали его… Нет, они не сломали, они сделали из него идеальную машину для убийств. Та жестокость с которой он вспарывал тела, а после с ужо пил кровь — не описать, даже напарник с отвращением относился к нему, хоть и являлся каннибалом. Киллер стоял у подъезда, будто бы отрешён от всего, но на самом деле — прикидывал, сколько глаз на него смотрит. Район не менялся. Здесь умели молчать и запоминать. Асфальт под ногами был всё таким же разбитым, как и лица тех, кто здесь вырос. Он мечтал вырезать их лица и как трофей повесить на стену, чтобы после сдувать пылинки. Он затянулся в последний раз, бросил окурок мимо урны и шагнул внутрь. Домофон давно не работал — железная дверь открылась пинком, и тёплый запах плесени ударил в лицо, как пощёчина. Киллс не поморщился. Тяжёлые берцы с эхом отдавали каждый шаг по лестнице в мёртвом подъезде. Квартиры наглухо закрыты, хоть двери и были хлипкими как картон и петли заржавели. Аромат отчаянния, гнили, страха и смерти — его самый любимый, были бы такие духи, он без раздумий наносил их каждый проклятый день. Пятый этаж. Без шума. Каждое движение — отработанное. Он давно не нервничал: не потому, что был храбрым, а потому что чувства сгнили за ненадобностью. Квартира 53. Он постоял у двери, выровнял дыхание. Постучал — коротко, дважды. Как договаривались. Шаги внутри. Замок щёлкнул, цепочка звякнула, тихий голос раздался: — Кто там? — детское худощавое тело явно уставшее поддерживать жизнь в этом сосуде, всё равно готово продолжать бороться и ждать триумфа. — Твои родители знают, — Тон голоса ровный, пустые глаза внимательно высматривались в квартиру, мерзкое счастливая маска снова на нём. Помещение за девочкой выглядит так же убого, как и состояние девочки, родители которой довели их до этого состояния. Дверь приоткрылась, и он протянул конверт. Бумажный, тяжёлый, с характерным запахом чужих проблем. Его улыбка дрогнула на секунду, когда увидел бельё младшенькой: её трусики были все в крови и уже окислилась от давности. На ножка были следы насилия и засохшие массы. Да, он являлся жестоким наёмником без моральных ценностей, но подобные издевательства не терпел над детьми. — Это твоим предкам. Без подписи. Просто делай, что там написано, главное сама не смотри, — сжав губы тонкой линией, почувствовав укол вины за малышку, ведь ребёнок не переживёт последствий после этого — Это всё? — маленькие как лапки котика, ручки обхватили письмо. Наивный интерес одолел её и она крутила новый предмет. — Всё, что тебе нужно. Остальное — меня не касается. Хотя, советую пойти к зданию который находится возле поликлиники, там тебя накормят, — её голубые глазки загорелись от радости. Быстро кивнув, в светлой голове рисовались картина, как большой стол сломился от еды. Киллер частично соврал, ведь там находилось здание детского дома. Он развернулся и пошёл вниз, не оглядываясь. В кармане — телефон без сим-карты, ключ от камеры хранения и половина плана, который с самого начала был тупиковым. Но он не собирался больше сбегать, пора решить своё «бремя»

Но он не тот, кто нам нужен сейчас

Поздний вечер. Парк, где фонари горят не ради света, а для видимости перед отчётами. Воздух тяжёлый, влажный — сырость тянется от земли, пропитанная гнилью листвы и чем-то, что давно здесь разлагалось, вероятно нутро людей. Под раскидистым деревом стоял парень. Лет шестнадцать, не старше. Вид у него был потрёпанный — угол губ рассечён, под глазом свежий синяк, на одежде тёмные пятна — грязь, кровь, что-то ещё. Он стоял молча, не столько от храбрости, сколько от бессмысленности слов в этом моменте. Напротив — семеро. Подростки, которым давно плевать, что будет завтра. Компания с грязным смехом, рваными куртками, сигаретами без фильтра и дешёвой водкой. Они не нападали — нет. Они смотрели. Шептались. Снимали на телефоны. Кто-то уже листал кадры, вырезая, увеличивая. Для истории, или чтобы выложить позже в какой-нибудь закрытый чат. Им было весело. Они чувствовали себя правильной стороной. Богами. Судьями. Чуть в стороне стоял Хейт — не имя, кличка. Прозвище, которое к нему прилипло, как грязь к подошве, и стало частью его. Метрах в двух от парня. Спокоен. Не спешил. Смотрел с выражением, которое не требовало слов — будто оценивал, хорошо ли вышло, всё ли как надо. Художник на своём поле боя. Его статность проявлялась в каждом движение, явно показывала кто лидер. Потом подошёл ближе, без лишних слов. В руке — тяжёлая палка, не труба, не арматура, но достаточно, чтобы оставить следы. Один чёткий взмах — и удар пришёлся по носу. Хруст, короткий вскрик. Парень рухнул на землю, прижимая руки к лицу. Словно пытался удержать боль внутри, но она вытекала вместе с кровью. В его глазах читался животный ужас. Смех сзади главы. Кто-то прыснул, кто-то громко зааплодировал. Хейт, небрежно, поставил ногу на живот упавшего. Берцы — грязные, тяжёлые, стоптаны об асфальт. Надавил. Не сильно — ровно настолько, чтобы показать, кто его каратель. — Ну что, как самочувствие? Нос не болит? — сказал Хейт с насмешкой, не повышая голоса. Он не орал — не было нужды. Тут хватало взгляда и тона. Парень молчал. Лежал на сырой земле, вжимаясь в неё всем телом, как будто мог провалиться сквозь неё и исчезнуть. Его взгляд был устремлён в сторону — на металлическую трубу, на которую облокотился один из толпы. В отполированном металле, несмотря на грязь, он видел отражение. Себя. Но не просто — избитого подростка. Он смотрел на то, что ненавидел. На то, что считалось «не таким», чем-то неправильным. То, с чем жили и против чего были — руками, словами, действиями, молчанием. То, за что били и что в нём самом вызывало ту самую злость, которую вызывал его бывший — Хейт. Под глазами — синяки. Старые и свежие. Некоторые — результат бессонных ночей, другие — целенаправленной работы. Когда-то курносый нос — залит кровью, она мешала дышать, из-за чего приходилось как собака — ртом. Светлые, почти белые волосы — спутаны и прилипли к лицу. Как водоросли — тёплые, вонючие, липкие. Губы разбиты. Прикушены — не от страха, а чтобы не закричать. Одна мочка уха порвана, кровь подсыхает на коже. Там раньше висела серьга — в виде полумесяца. На земле рядом — мелкие осколки металла. Подарок? Или просто часть образа — теперь всё равно. Больше его не волнует это. Кожа бледная. Плечи и ключицы на виду, футболка порвана, выцветшая, с принтом старой рок-группы. Её уже не зашить — да и не нужно. Ладони порезаны, снова. Ровно посередине были вырезаны кресты, как мерзкая шутка о скором распятие. Ногти — чёрные, аккуратные. Деталь, которая теперь казалась лишней. Как неуместный вызов. Он продолжал смотреть в отражение, будто пытался разглядеть в себе хоть что-то человеческое. Пока одна рука не вцепилась в его волосы и не дёрнула резко вверх. Голова запрокинулась, позвоночник хрустнул от напряжения. Вот — вот и позвонки сломаются. Теперь он смотрел в глаза Хейта. И ничего не говорил. Не моргал. Не просил. В этом взгляде было не прощение и не страх. В нём была тишина. Та самая, что остаётся после пожара — когда всё уже сгорело, и слышно, как осыпается зола. Темная улица, заброшенная и безлюдная, словно забытая богом. Тусклый свет фонарей едва пробивался сквозь туман, создавая зловещие тени. В этом мраке происходило нечто аморальное. Хейт стоял неподвижно, лицо — натянутая маска ярости. Его глаза горели кровью, а губы растянулись в оскал. Он был словно зверь, готовый к атаке. — Слушай внимательно, гадкий утёнок, который никогда не станет лебедем, — начал он хриплым голосом, — тут ходят слухи: ты делал приятно одному из моих корешей на районе. Не думал, что ты как дешёвка, — Парень напротив сжал кулаки, сгребая под ладошки горсть влажной земли. Внутри всё бурлит от злости, от его мерзкого лица. Он без лишней мысли плюнул кровью ему прямо в лицо. Его взгляд — холодный и проницательный — не выражал страха или подчинения. — Ты серьёзно веришь этим слухам? — осипшим, почти шипящим голосом он выплёвывал слова. Глаза таинственного фиолетового оттенка смотрели в душу алых. Он ощущал его злость, ненависть — эти чувства насыщали, скручивали живот и придавали безумную эйфорию. — Не думал, что ты так глуп, выродок, — Хейт усмехнулся сквозь пелену негатива. Кулак сжался сильнее на серебристых волосах, делая паузу для реакции. — А ведь раньше ты бил сильнее. Неужели силёнки потерял? — издевательски тон скрипел как песок на зубах, Найтмер умел заводить. Ответом ему был презрительный взгляд парня. — А ведь ты раньше был другим: сильнее что-ли. Что случилось? Потерял всё? Или стал жалким? — Хейт собрал кровь со своего лица, рассматривая как она сверкает в свете фонарей. Грубо вытирая с рук слюну вперемешку с кровью по его же волосам, Найтмера. — Ага… Ну-ка, посмотрим, насколько ты бессмертен. — Он достал складной нож. Лезвие блеснуло в мерцании фонаря. Медленно приложил холодную сталь к шее жертвы, оставляя тонкую линию на коже. Словно художник, он наслаждался трепетом власти — властью над тем, кого считал низшим. Неожиданно в этом смертельном танце появился его «друг». Тот подбежал, рука дрожала: — Брось его! Срочно — отсюда! — шёпот был пронзительно быстр. — Там двое подходят, могут вызвать копов! — Главарь нахмурился, убрал нож в карман. Его губы искривились в презрительной полуулыбке: — Они голые, их двое. А у нас семеро с оружием. Это… забавно, не правда ли? — Он провёл рукой по серебристым волосам нижнего, словно проверяя силу натяжения. Парень молчал, не двигаясь. Взгляд остался прежним, холодным, как лёд. Они приняли решение — не самое человечное, но в рамках их мира это называлось разумом. Уйти. Исчезнуть в темноте, пока не стало жарко. Уйти — это выжить. Но просто уйти было бы слишком… чисто. Без отметки. Без финального акцента. Перед тем как раствориться в тени улицы, один из них схватил тело — как тряпичную куклу, легко, с равнодушием, к которому можно привыкнуть. И с силой, с хрустом в собственных суставах, размахнулся и ударил жертвой о ствол старого дерева. Звук был глухим — как когда тяжёлый мешок с цементом бросают об мокрую землю. Что-то хрустнуло — может, кости, может, кора. Воздух вытянулся из лёгких пострадавшего, как испуганный дух. Он не закричал — только выдохнул, словно из него выпустили остатки жизни. Голова резко дёрнулась назад, затылок заскользил по коре. Глаза приоткрылись, но не видели — смотрели в никуда, зрачки плыли в темноте. Мир перед ним размывался — как будто кто-то резко выкрутил насыщенность. Всё стало серым, тусклым. Даже боль утратила вкус, превратилась в фон. Он хотел вдохнуть — не смог. Горло дрожало от усилий, но воздух не шёл. Во рту — привкус железа. Где-то вдали завывал ветер, но он его уже не слышал. Дерево молчало. Как будто само привыкло к тому, что здесь умирают — быстро, тихо и без лишнего пафоса. На другом конце улицы из тумана выныривали двое. Один был в чёрном худи, испачканном чем-то тёмным — кровь или грязь, различить было трудно. Пепельные волосы коротко острижены, торчали, как иглы. Лицо почти терялось в полутени, сливающейся с улицей; серьги едва уловимы — больше жест, чем украшение. Он двигался медленно, как будто каждый шаг что-то проверял. На нём были чёрные шорты и массивные берцы. Руки он держал в карманах — и это не выглядело расслабленно, скорее поза перед нападением. В этом было что-то тревожное, скрывающееся. Второй выглядел будто после войны: каштановые волосы собраны в тугой хвост, часть головы перебинтована. Бинты были грязные, с засохшими пятнами буро-красного оттенка. Серая тельняшка облепляла тело, поверх — старая синяя ветровка. Спортивные чёрные штаны, тёмные кеды. Но в нём запоминалось не это. Запоминались глаза. Холодные, как зимняя вода, безразличные, томные. Эти глаза не отражали ни боли, ни гнева — будто за ними было что-то сломано навсегда. Первый подошёл к Найтмеру и присел рядом. Без лишних слов, без сострадания. Прищур тёмных глаз говорил ясно о потехи: — Эй. Ты меня слышишь? — голос звонкий, энергичный. Детская наигранность незнакомца в берцах так и плескала, когда он пытался выдавить грусть. Найтмер хотел что-то сказать, но лишь выдохнул. Слова вышли неразборчивоб. Он попытался подняться, но тело отказывалось подчиняться. Слабость пронзила всё изнутри. Оба парня заметили это — и промолчали. В тишине чувствовалась простая истина: дальше будет хуже. Светловолосый усмехнулся. Его пальцы грубо сомкнулись на щеках жертвы, с ощутимым нажимом. — Как думаешь… убить тебя — это милосердие или глупость? — он склонил голову набок, словно наблюдая за крысой в клетке. Жертва не ответила. Молчание стало громче любых слов. — Хотя… ты и правда выглядишь как кукла. Только сломанная. Улыбка — тонкая, почти ломающаяся. В ней не было радости. Только жажда, дикость. Вторая фигура одарила его цоканьем языка: — Добей его. Он раздражает одним своим жалким видом, да и времени в обрез, — Голос был ровный, басистый и лишён светлых красок. Словно сказал нечто банальное. — Потом, — ответил первый. — Пусть полежит. Пусть подумает. Может, ты голоден? Или хочешь поговорить с кем-то живым? — он отпустил лицо Найтмера и отступил. — Хотя нет… Живое не значит интересное. Найтмер всё слышал, хоть и сквозь пелену. Всё ощущал — хотя каждое чувство будто запаздывало, как отравление. Он наблюдал, как один из них медленно трогает его лицо, как оценивает. — У тебя лицо… рабочее. Только вылечить бы. Может, и продать можно, — Фраза сорвалась небрежно. Но она вонзилась в сознание как лезвие. Второй рванулся вперёд, вскинув руку: — Ты ебанулся, продавать его? Ты уже собачек себе подбираешь на районе? — В его голосе закипала реальность — жёсткая, улицей пахнущая. Угроза была не театральной, а настоящей. Найтмер это понял. Это не игра. Это их быт. Он тихо прохохотал про себя. Всё происходящее — не кошмар. Это и есть то, что они называют жизнью. Первый продолжил с интересом наблюдать за ним. Взгляд — холодный, руки лёгкие, почти ласковые. И от этого ещё страшнее: — Что, снова молчишь? Ну ничего. У нас есть время… — Он потянулся к его лицу. И тут — звук. Сирена. Резкий, отчётливый, чужой всему происходящему. Парни замерли. Один выпрямился, другой отшатнулся. Лица — как маски. Реальность рушилась. Первый отпустил лицо Найтмера. В его движениях была странная легкость. Он встал, будто ни в чём не бывало. Но для Найтмера было поздно — резкий всплеск боли пронзил голову, и всё исчезло. Провал. Ничего